Я шла по тропинке между высившимися с двух сторон сугробами; снег, не прекращавшийся вот уже неделю, искрился в свете фонарей и хрустел под ногами. За сугробами темнели погруженные в зимнюю спячку деревья; скрюченные голые ветви колыхались на ветру. Мороз отступил, но от колючего ветра лицо и руки сводило холодом.

Была пятница, тринадцатое ноября, но мне казалось, что зима длится уже целую вечность. Она пришла в начале октября, с минусовой температурой и нетающим снежным покровом, с ранним заходом солнца, отчего поселок уже в пять часов вечера погружался в темноту. С началом зимы столбики термометров обычно опускались до минус двадцати и ниже, и раньше середины марта потепления не ожидалось.

Я прошла мимо детского корпуса, возле которого стоял последний фонарь, а дальше начинался неосвещенный участок. Хотя здесь, на территории стационара, опасаться было нечего, я невольно прибавила шаг и напрягла слух – не раздастся ли рядом подозрительный шорох или звериное рычание. Но хруст снега заглушал все звуки.

В просвете между деревьями мелькнуло освещенное окно флигеля, словно спасительный маяк в ночном море. Вскоре я уже отряхивала унты на заледеневшем крыльце.

Раньше я никогда не носила унты. В Ленинграде остались мои модные зимние сапожки – кожаные, с меховой опушкой, я подарила их Инге перед отъездом (у нас одинаковый размер обуви). Тогда мне казалось глупым тащить в такую даль, в июле месяце, зимние сапоги. Сейчас мне казалось верхом глупости решение положить в чемодан вместо сапог стопку книг. Интересно, взяла Инга сапоги в пустыню Гоби?..

Я толкнула незапертую дверь и вошла в переднюю, которая зимой использовалась как буферная зона между улицей и жилым помещением. Раздевалась я уже в прихожей, где жарко топилась дровяная печь. Оставив унты на коврике, я надела тапочки и прошла в гостиную.

Фаина Кузьминична поднялась мне навстречу из кресла-качалки, в котором она читала журнал «Работница».

– Зоя Евгеньевна, вы хорошо себя чувствуете? Может, не стоило пока выходить из дома?

– Всё в порядке, Фаина Кузьминична. Кашель уже почти прошел, температуры нет со среды. В понедельник закрою бюллетень и приступлю к работе.

Я заболела бронхитом в первый день ноября, из-за чего на две недели выпала и из рабочего процесса, и из общественной жизни, включая празднование Седьмого ноября с большим концертом в Доме культуры, и отмечание юбилея главврача, на котором я не смогла присутствовать, потому что в тот день еще температурила.

Бронхит был тяжелым, с вероятным переходом в пневмонию, поэтому терапевт назначила антибиотики. Медсестра Рита делала мне уколы дважды в день. Нина варила супчики на курином бульоне, Рустам где-то раздобыл лимоны, которые я ела с сахаром, Оля принесла банку малинового варенья. Можно сказать, я болела с комфортом, если не считать изматывающего кашля, лихорадки, отсутствия аппетита и скуки, особенно днем, когда все уходили на работу. Я спасалась чтением, поскольку накануне болезни, словно движимая предчувствием, успела взять в библиотеке несколько новых книг.

– От праздника остался торт, – сказала главврач. – Он в холодильнике.

– Это вам. – Я протянула ей пакет, который прятала за спиной. – С днем рождения, Фаина Кузьминична!

– Что это? – Она растерялась.

– Подарок.

– Зачем же вы!.. Я ведь говорила – никаких подарков.

– А я не слышала, потому что болела.

– Мне очень приятно, хотя это, в самом деле, лишнее. – Фаина Кузьминична взяла пакет. – Какой тяжелый! Что там?

– Откройте и посмотрите.

Главврач вынула из пакета коробку, развязала ленту и открыла крышку.

Внутри, на атласном ложементе, покоился хрустальный штоф. По бокам от него лежали четыре стопки в виде раскрывшихся тюльпанов. Все они были с видами Кутаиси, а на штофе, под изображением монастыря Моцамета, шла витиеватая надпись: «С любовью из Кутаиси!»

У Фаины Кузьминичны задрожали губы.

– Зоя Евгеньевна, голубушка, как же вы…

– Я подумала, вам будет приятно, ведь вы начинали работать именно в этом городе.

– Вы еще спрашиваете! У меня с Кутаиси связано столько теплых воспоминаний. – Главврач посмотрела на меня восхищенным взглядом. – Это лучший подарок, который я получала на день рождения. Пойду покажу Глаше.

Она направилась к комнате сестры-хозяйки.

– А почему Глафира Петровна сама к нам не выйдет?

– Она приболела.

– Простыла?

– Нет. Потом расскажу.

Главврач скрылась за занавеской. Из комнаты донеслись возбужденные голоса, а потом, совершенно неожиданно – характерный звон соприкоснувшихся стопок. Я подумала, что Глафира Петровна болеет даже с большим комфортом, чем я, если держит в своей спальне бутылку наливки, или чем там они чокались. Но Фаина Кузьминична, вернувшись в гостиную, развеяла это предположение.

– Звук у пустых стопок отличный! В следующий раз проверим, какой будет звук, когда мы их наполним настойкой, которой я вас угощала тогда, в сентябре. Сегодня, Зоя Евгеньевна, вам не налью, уж не обижайтесь, вы после антибиотиков.

– Мне достаточно чая.

– Тогда несите торт. Я приберегла для вас пару кусочков, хотя это было нелегко. Глафира Петровна ужасная сладкоежка.

Если бы Фаина Кузьминична знала, чего мне стоило достать этот подарок, она бы оценила его вдвойне. Мне пришлось попросить Нану, чтобы она позвонила своей сестре, которая жила в Кутаиси, и попросила ее купить набор посуды, лучше всего чайный или кофейный сервиз, с видами города. Я сказала, что стоимость может быть любая, деньги я незамедлительно вышлю телеграфом. Когда коробка прибыла на почту, я принесла ее домой, распаковала и в первую минуту, увидев штоф и рюмки, испытала чуть ли не отчаяние. Они были очень красивые, но дарить их на семидесятилетие! Но потом я вспомнила про малиновую настойку и успокоилась.

В штофе можно держать не только водку или коньяк, но и «женские» напитки. Однако сомнения все же оставались – вдруг Фаине Кузьминичне не понравится? Я не знала ее предпочтений, а спросить было не у кого, да и расспросы подобного рода могли вызвать подозрения. Я и Нане соврала, что подарок для моей подруги, которая якобы очень любила Кутаиси, но в силу обстоятельств не могла туда вернуться.

Обманывать я не любила, но тут был особый случай, к тому же во всем, что касалось Наны, я не испытывала угрызений совести.

Мы установили видимость перемирия, не без участия Нины, которая, проявив не свойственную ей дипломатичность, подстроила все так, что в какой-то момент мы оказались рядом на общежитских посиделках, а Оля, которая очень переживала из-за нашей конфронтации и мечтала нас помирить, вначале втянула нас в общий разговор, а потом буквально вынудила поговорить друг с другом. В конце концов мы обе сделали вид, что помирились. При этом каждая из нас преследовала свою цель: мне было удобнее не враждовать с соседкой по этажу, а Нана, как я подозревала, руководствовалась принципом «держи врага на близком расстоянии». Как бы то ни было, теперь мы снова собирались вчетвером, чтобы выпить чаю и поболтать, в столовой обедали за одним столиком. Мне по-прежнему было некомфортно в обществе Наны, я не забыла ни ее несправедливых обвинений, ни ее ревности из-за Мартынюка, ни слухов, которые она обо мне распускала. Мои профессиональные успехи еще больше настроили Нану против меня, хотя большинство коллег относилось ко мне с уважением. Правда, некоторые по-прежнему продолжали считать меня выскочкой (особенно усердствовал уролог Согомонян), но я не принимала это близко к сердцу, воодушевленная переменами, происходящими в стационаре.

Торт действительно был очень вкусный (такой невозможно было купить ни в местном магазине, ни в кулинарии – они изготавливались на заказ для руководящих работников). За чаем мы обсуждали темы, не связанные с работой: погоду, праздничный концерт в Доме культуры (Фаина Кузьминична сидела в первом ряду и осталась очень довольна), скорую премьеру фильма «Валентина», снятого Глебом Панфиловым по пьесе «Прошлым летом в Чулимске», которую я смотрела четыре года назад в театре им. Ленсовета и осталась под большим впечатлением. Премьера фильма должна была состояться послезавтра. Я надеялась, что фильм будет таким же удачным, как и спектакль, и посоветовала Фаине Кузьминичне непременно его посмотреть. Она пообещала, хотя призналась, что не любит кинотеатры, да и Глафиру Петровну не хочет оставлять без присмотра.

– А что с ней? – спохватилась я.

– Что-то с сосудами, – понизив голос, ответила главврач. – Сильные головные боли, головокружения. Она уже неделю не встает с постели.

– А давление?

– Нормальное. Даже ниже среднего.

– Ей обязательно нужно сделать рентген и сдать анализы. Попросите ее прийти ко мне на прием в понедельник.

– Уже просила. Она и слушать об этом не хочет. Как я ее ни уговаривала – бесполезно. Упертая, как не знаю кто! – сердито воскликнула Фаина Кузьминична, позабыв об осторожности.

– Это кто упертый? – раздался ворчливый голос из-за занавески. – Я, что ли?

– Ты! Скажешь, нет?

– Я, может, и упертая, а вот ты, Фая, паникерша почище своей протеже, которая, поди, мой кусок торта сейчас уплетает без зазрения совести.

– Я не протеже, – серьезным тоном возразила я. – Я травести. То есть инженю.

Фаина Кузьминична рассмеялась, чем еще больше вывела Глафиру Петровну из себя.

– Вот я сейчас поднимусь с кровати, будете знать, как надо мной смеяться!

– Я сама к вам приду, Глафира Петровна.

Сестра-хозяйка лежала под одеялом в старомодной ночной рубашке с длинными рукавами и глухим воротом, обманчиво-беззащитная в уютной обстановке комнаты, но я не питала иллюзий относительно настроения злобной старушки – о нем красноречиво говорил взгляд, которым она одарила меня перед тем, как демонстративно отвернуться к стене.

Я взяла стул, поставила его возле кровати, села и, обращаясь к ее затылку, сказала:

– Глафира Петровна, расскажите, что вас беспокоит.

– Ваш визит меня беспокоит! – прошепелявила сестра-хозяйка. – Я врача не вызывала.

– Ну что же делать, если вы сами не хотите ко мне прийти. Если гора не идет к Магомету…

– …то Магомет – полный дурак, если ожидал, что гора умеет ходить!

Я выдержала паузу и зашла с другой стороны.

– Говоря по правде, я обеспокоена…

Глафира Петровна фыркнула.

– Хозяйственная часть осталась без вашего руководства, и там такое творится! Вчера я видела, как одна из медсестер вошла в подсобку, взяла чистый халат, надела его и пошла дальше, и ее никто не остановил. Неужели вам приятно лежать в кровати, вместо того чтобы помогать Фаине Кузьминичне управлять стационаром?

Глафира Петровна повернулась ко мне лицом и буркнула:

– Хитрая лиса. Дипломатка ленинградская.

– Почему вы меня постоянно Ленинградом попрекаете? Чем он вам не угодил?

– Тем, что приезжают оттуда такие, как вы, и начинают командовать!

– Так что вас все-таки беспокоит?

– Старость меня беспокоит! Мне уже семьдесят шесть, когда вам столько стукнет, еще не так начнете беспокоиться.

Я вспомнила, как в сентябре Головко сказал, что Глафире Петровне давно пора на покой, и испугалась, как бы его фигуральные слова насчет работы до самой смерти не оказались пророческими. Разумеется, я не собиралась говорить этого старой перечнице, но как врач была обязана убедить ее пройти обследование.

– Ну так что, Глафира Петровна, придете ко мне в понедельник?

– Придется, – проворчала сестра-хозяйка. – Иначе Фаина мне всю плешь проест. Да и вы, как видно, от меня не отвяжетесь.

– Значит, договорились. – Я поднялась. – Отдыхайте, а мы будем говорить тише, чтобы…

– Ну уж нет! Я должна всё слышать, а то опять станете перемывать мне косточки.

– Нам и без этого есть что обсудить. Кстати, ваш кусок торта остался в неприкосновенности, я уберу его обратно в холодильник.

Глафира Петровна что-то буркнула и перевернулась на другой бок.

Я вышла, задернула занавеску и вернулась за стол.

– Ну что? – нетерпеливо спросила Фаина Кузьминична.

– Согласилась прийти в понедельник. Только Глафире Петровне нельзя ходить одной, сейчас скользко, да и снегу намело. Приводите ее к восьми часам утра.

– Это может быть что-то серьезное?

– Сложно сказать. Не переживайте, мы обязательно найдем причину и назначим лечение.

– Спасибо, Зоя Евгеньевна! Вы замечательный врач. Простите, что вначале сомневалась в ваших способностях.

– Главврачу и положено сомневаться, пока он не убедится в обратном. Но, при всех моих способностях, второй невропатолог стационару не помешал бы.

– Конечно не помешал бы, но, с другой стороны, нам грех жаловаться. Благодаря вам товарищ Головко дал стационару то, чего я не смогла добиться последние несколько лет. И потом, в Таёжном условно есть второй невропатолог – доктор Тимофеева из интерната, она ведь подменяла вас, пока вы болели.

– У Дарьи Геннадьевны своей работы хватает. И она специализируется по детскому профилю, а не по возрастному.

– И тем не менее, нам грех жаловаться, – повторила Фаина Кузьминична.

Я знала, что она права, что никто не мог бы пожелать сверх того, что было сделано для стационара товарищем Головко и его замом Подгурским, который после второй нашей встречи, посвященной детальному обсуждению плана ликбеза и методички, был вынужден изменить свою точку зрения относительно моей персоны. Не сказать, чтобы он воспылал ко мне дружескими чувствами, но, по крайней мере, общался более доброжелательно, чем в тот, запомнившийся всем нам, первый раз. За неполный месяц, прошедший с совещания, в стационаре действительно произошло несколько важных перемен.

Во-первых, открылась лаборатория. Она состояла всего из одной комнаты и двух лаборанток, но теперь не нужно было возить анализы в Богучаны, теряя драгоценное время. Я не смогла присутствовать на открытии – лежала с температурой, но мне рассказали, как Фаина Кузьминична перерезала ножницами ленту, как все аплодировали и как врачи вставали в очередь, чтобы сдать кровь для тестирования качества реагентов и опытности командированных из Богучан лаборанток.

Во-вторых, штат пополнился инфекционистом с пятнадцатилетним стажем работы, приехавшим из Красноярска с молодой женой, педагогом-дефектологом, которую распределили в нашу школу-интернат после института. С пульмонологом дела обстояли хуже, но Головко обещал вернуться к этому вопросу после Нового года.

В-третьих, эпидемию энцефалита, начавшуюся в тот день, когда мы с Ниной помирились, удалось остановить благодаря переводу больных в отдельный корпус, а также благодаря партии гамма-глобулина, всеми правдами и неправдами добытой здравотделом для стационара.

Вопрос с выходом Фаины Кузьминичны на пенсию больше не поднимался; она воспрянула духом и словно бы помолодела, с удвоенным рвением приступив к реализации новшеств, направленных на предоставление населению более качественной медпомощи.

Ну и наконец, методичка по ликбезу, прошедшая профессиональную корректуру, неделю назад ушла в печать тиражом триста экземпляров, хотя мы с Фаиной Кузьминичной рассчитывали на более скромную цифру. Методичкой заинтересовались в областном здравотделе, поэтому планировалось распространить ее не только в Богучанском районе, но и в соседних.

Но была в бочке меда и ложка дегтя. Формирование агитбригады откладывалось на неопределенный срок. Причин было несколько: обильные снегопады, затруднявшие передвижение по району, ожидание более ранней, чем обычно, эпидемии гриппа, загруженность врачей, зачастую работавших в две смены, да и методичка – основной рабочий инструмент агитбригады – должна была выйти из печати не раньше середины декабря, поскольку единственная на весь район типография была перегружена заказами. Фаина Кузьминична с самого начала предупреждала, что в этом году затея с ликбезом вряд ли осуществится. Утешало то, что Головко не отказал нам совсем, а перенес вопрос на весну.

С другой стороны, как правильно заметила Фаина Кузьминична, мне было грех жаловаться. По ее выражению, я «ходила в героях», хотя героиней себя не считала. Я просто оказалась в нужное время в нужном месте и смогла быть убедительной в разговоре с начальником здравотдела. Однако среди коллег нашлись такие, кто за глаза называл меня высоко метившей карьеристкой. Нина советовала не обращать внимания на завистников, которые сами были не прочь оказаться на моем месте, но я не могла спокойно к этому относиться. Больше всего меня огорчал упорно циркулирующий слух, что я якобы мечу на место главврача. Кто-то однажды пустил этот слух, и его подхватили. Непонятно, откуда он вообще мог возникнуть, ведь у меня совершенно не было административного опыта. Я боялась, что рано или поздно информация достигнет – если уже не достигла – ушей Фаины Кузьминичны.

Чай был выпит, беседа себя исчерпала, но я не спешила возвращаться в общежитие. При одной мысли о том, что мне предстоит, я ощущала панику. Я понимала, что засиделась, но успокаивала себя тем, что завтра суббота, поэтому Фаине Кузьминичне не надо рано вставать. В ее уютной, хорошо обставленной гостиной мне нравилось гораздо больше, чем в своей комнате. Хотя я, как могла, украсила ее, она постоянно напоминала о моей неустроенной жизни, являясь свидетельством разрушенных надежд и неосуществленных планов. В профессиональном плане всё вроде бы наладилось, но в личной жизни перемен не намечалось. Все мужчины, которых я знала, никаких чувств, кроме раздражения, у меня не вызывали (за исключением Вахидова, но у нас были исключительно дружеские отношения).

Самое неприятное, что после двухмесячного перерыва вновь активизировался Дедов. Он вызвал меня в райком очередным письмом, под предлогом того, чтобы предложить досрочное вступление в партию. Якобы на него давили из райкома, требуя новых членов из числа комсомольцев, достигших двадцати восьми лет (в этом возрасте комсомолец, согласно уставу ВЛКСМ, автоматически снимался с учета). Я напомнила Дедову, что двадцать восемь мне исполнится только в апреле, и спешить некуда. Тогда он перевел разговор на тему, которой я заранее страшилась: признался, что я по-прежнему ему нравлюсь, и спросил, не могу ли я поужинать с ним в ресторане «Ангара» в Богучанах.

Я ответила уклончиво, сославшись на большую загрузку. Дедов подтвердил, что знает о моем активном участии в жизни стационара, но выразил надежду, что я все же смогу освободить для него один вечер.

Этот разговор состоялся второго ноября, а четвертого я заболела, что избавило меня от ужина с Дедовым. Но я понимала, что, как только поправлюсь, секретарь райкома вновь напомнит о себе. Я не знала, как избавиться от его настойчивого внимания, разве что попросить о содействии Фаину Кузьминичну, но она вряд ли согласилась бы вмешаться в столь щекотливую ситуацию.

Когда напольные часы пробили десять, я стала прощаться. Главврач меня не удерживала. Я видела, что она устала. Напряженная рабочая неделя давалась ей нелегко, и по пятницам она обычно чувствовала себя выжатой как лимон, а тут еще болезнь Глафиры Петровны добавила переживаний. У меня мелькнула мысль, что, возможно, я напрасно уговорила Головко оставить Фаину Кузьминичну на ее посту до тех пор, пока она сама не попросит освободить ее от занимаемой должности.

Проходя мимо конторки Клавдии Прокопьевны, которая, как обычно, проводила одинокий вечер в своей комнате, я замедлила шаг, надеясь, что сейчас зазвонит телефон и меня вызовут на неотложный случай. Но телефон молчал, и я стала медленно подниматься по лестнице, расстегивая пальто и разматывая шерстяной шарф.

Запершись на ключ, я достала из сумочки конверт, который получила в почтовом окошке «до востребования» перед тем, как идти к Фаине Кузьминичне.

На конверте с изображением Адмиралтейства чернел штемпель Ленинграда. Адрес отправителя, написанный неразборчивым почерком, был мне прекрасно известен.

В конверте лежало письмо: отпечатанный на машинке лист бумаги формата А4, разрезанный пополам, потому что письмо было коротким.

Под текстом был выведен неровный чернильный крестик.

Подпись моего отца.

Здравствуй, Зоя!

Ты не представляешь, как обрадовало меня твое письмо. Я уже не надеялся получить от тебя весточку, ведь ты уехала так внезапно, даже не попрощалась.

Как тебе живется в таежной глуши? Ты пишешь, что всё хорошо, но мне кажется, это не совсем так, ведь ты не привыкла к суровым условиям, а под Красноярском уже настоящая зима, а живешь ты или в бараке, или, в лучшем случае, в общежитии. Надеюсь, с работой благополучно, впрочем, иначе и быть не может, ведь ты – отличный врач.

Ты спрашиваешь, как поживают Ирина Сергеевна и Света. У них все хорошо. Ирина устроилась в школу, в которой ты училась и в которую теперь ходит Света. Она занимается бальными танцами во Дворце пионеров и пишет стихи, которые недавно были опубликованы в журнале «Костёр». У меня тоже нормально, и с работой, и со здоровьем.

Вот вроде бы и все новости. Пиши почаще. Буду рад получить от тебя новое письмо!

Я опустила письмо на колени и машинально расправила измятый лист. Даже сейчас, имея столь реальное подтверждение своего поступка, я не верила, что и в самом деле на это решилась: нарушила обет молчания и написала отцу.

Я сделала это четыре недели назад, а ответ, судя по штемпелю отделения почтовой связи Карабулы, пришел в среду. Лежа в постели с бронхитом, я мучилась не столько от плохого самочувствия, сколько от невозможности сходить на почту и забрать письмо, которое, по моим расчетам, уже давно должно было прийти, а на самом деле пришло только позавчера. Либо оно задержалось на одном из пунктов пересылки, либо отец написал ответ не сразу. Существовала вероятность, что он куда-то уезжал и письмо пришло в его отсутствие, но эта вероятность была настолько мала, что ее не стоило принимать в расчет.

Мое поведение было нелогичным и необъяснимым. С одной стороны, я с лихорадочным нетерпением ждала ответ, с другой – когда он, наконец, пришел, я до последнего оттягивала чтение, словно боялась, что содержание письма мне не понравится.

Оно мне и не понравилось.

Я не могла понять, в чем дело. Письмо было доброжелательным, без упреков и обидных слов, которых можно было ожидать от человека, чья единственная дочь сбежала на другой конец страны, не попрощавшись и не оставив обратного адреса. И вместе с тем оно было каким-то… искусственным. Словно каждая строчка была тщательно выверена. Словно вначале письмо переписывалось несколько раз, и лишь после этого было отпечатано. Я не почувствовала в строках, безупречных с точки зрения грамотности и стилистики, истинной радости и теплоты, скорее – вежливую необходимость ответить. Конечно, следовало учитывать тот факт, что отец был эмоционально сдержанным человеком, что не могло не отражаться на его корреспонденции. Но тут все-таки был особый случай. Отец сам признался, что не ожидал получить от меня весточку. Если даже при таких обстоятельствах он сумел остаться в рамках вежливой доброжелательности, это говорило не в его пользу (как, впрочем, и не в мою). Разумеется, я не ждала, что лист будет закапан слезами. Но отец мог бы отступить от своего правила и написать письмо чернилами. Он достаточно хорошо владел оставшимися пальцами правой руки; в конце концов, смог же он написать на конверте адрес. Возможно, он просто не придал этому значения; как бы то ни было, письмо оставило в моей душе неприятный осадок. Настолько неприятный, что я раздумала сразу писать ответ, хотя вначале именно так и собиралась поступить.

Возможно, я отнеслась к письму предвзято, поскольку в глубине души продолжала считать отца виновным в своих перипетиях. Как он верно заметил, я обрекла себя на спартанские условия и занимала казенную жилплощадь, тогда как он продолжал с комфортом жить в своей квартире, ходить на прежнюю работу, видеться с друзьями и ужинать в семейном кругу. Но и при трезвом размышлении письмо производило впечатление, мало отличимое от первоначального. Отец фактически ничего не писал о себе, зато подробно (относительно объема письма) рассказал об увлечениях Светы, на которую мне было наплевать, о чем он не мог не догадываться. Более того – он ничего не спросил обо мне, ограничившись предположением, что я живу в бараке и с работой у меня все в порядке.

И все же это было лучше, чем ничего. Отец мог, например, вообще мне не ответить. А так он хотя бы обрадовался моему письму (во всяком случае, хотелось в это верить).

Я решила, что завтра все-таки напишу ответ и отнесу его на почту. Надо не забыть, подумала я, попросить отца ни в коем случае не приезжать в Таёжный. Хотя, по большому счету, эта просьба была излишней. Отец не отправился бы в такое длительное путешествие без весомых оснований, и меня это устраивало: я была готова вести с ним переписку, но не более того.

При одной мысли, что мы можем случайно встретиться, меня охватывала паника. Но мы жили все равно что на разных планетах, и наши траектории не могли пересечься даже в теории.