Каждый практикующий врач рано или поздно вынужден столкнуться со смертью пациента. К этому невозможно подготовиться и невозможно отнестись хладнокровно. Даже хирурги с большим стажем не могут привыкнуть к тому, что не всех пациентов удается спасти, и каждая новая смерть для них – как первая. Именно это говорил мне Савелий Прилучко, пытаясь меня успокоить. Мы сидели в комнате отдыха, он держал меня за руку и говорил, говорил…

Я все слышала и понимала, и даже что-то ему отвечала, но душа моя разрывалась от боли, а негодование на себя, на свою беспечность и бездеятельность, не давало дышать. Савелий говорил, что я не виновата, что Оганесян поступил в тяжелом состоянии, имел сопутствующие заболевания и был пожилым человеком, но я не сомневалась, что его можно было спасти, если бы ему ввели дозу иммуноглобулина. Я знала, что назавтра мне предстоит отвечать на вопрос родственников умершего, почему его не транспортировали в Богучаны, и ответ, что он не перенес бы поездки и умер в дороге, их ни в коей мере не удовлетворит.

После составления протокола о смерти прошло уже больше двух часов, но я не могла заставить себя пойти домой. Я боялась, что если уйду, смерть может настигнуть еще одного пациента, Мериносова, чье состояние также вызывало опасения. Когда время перевалило за полночь, Вахидов и Прилучко подняли меня с топчана и отвели в общежитие. Уходя, Вахидов пообещал, что останется в приемном покое до утра, будет следить за состоянием Мериносова и в случае чего сразу меня вызовет.

Я была уверена, что не смогу уснуть, но, едва коснувшись головой подушки, провалилась в небытие и пребывала в нем до звонка будильника, возвестившего о начале нового дня – пожалуй, самого тяжелого дня за все время моего пребывания в Таёжном.

Я вошла в кабинет Фаины Кузьминичны без четверти девять. Главврач стояла перед зеркалом, поправляя волосы, собранные в тяжелый узел и сколотые старомодным черепаховым гребнем. На ней был строгий серый костюм из кримплена и белая блуза с отложным воротником; на лацкане пиджака висел значок Заслуженного врача РСФСР.

Повернувшись на звук открывшейся двери, Фаина Кузьминична спросила:

– Почему вы не в униформе?

На мне, как и на ней, был кримпленовый костюм, только не серый, а синий. Пришлось купить его в универмаге, чтобы быть как все, а свои ленинградские наряды спрятать поглубже в шкаф. Я не жаловала кримплен, но этот дешевый синтетический материал не мялся и был практичным, да и ассортимент отдела женской одежды особым разнообразием не отличался.

– Разрешите мне поехать с вами в Богучаны.

– Зачем? Вы ведь закончили работу в архиве.

– Это не связано с архивом. Мне нужен профилактический укол иммуноглобулина после укуса клеща. Это не более чем перестраховка, но я должна оставаться здоровой, ведь если я заболею, заменить меня будет некем, а текущая ситуация такова, что…

– Не надо оправдываться. Разумеется, вы можете поехать со мной, тем более сегодня у вас нет амбулаторного приема.

– Спасибо, товарищ главврач.

Фаина Кузьминична помолчала, пристально вглядываясь в мое лицо, а потом спросила:

– Вы спали этой ночью, Зоя Евгеньевна?

– Да. – Я покраснела. – Хотя не должна была, я знаю.

– Вам не в чем себя винить.

– Не могу с вами согласиться.

Главврач повернулась к столу, взяла потертый кожаный портфель, в котором, как я догадывалась, лежали методичка и план ликбеза, и направилась к двери.

– Пора ехать. Поговорим в машине.

Черная «Волга» ждала нас у входа в стационар.

Я села на заднее сиденье, Фаина Кузьминична – рядом с водителем. Когда машина тронулась, она повернулась, чтобы видеть мое лицо, и спросила:

– Так вы считаете себя виновной в смерти Оганесяна?

– Да, считаю, – тихо, но твердо ответила я.

В затылке пульсировала боль, глаза резало, словно в них попал песок. Сон не принес желанного облегчения; мне казалось, что я чувствовала бы себя лучше, если бы совсем не спала этой ночью. Кроме того, я не могла свободно говорить при водителе. Хотя он и делал вид, что занят исключительно дорогой, я видела, что он прислушивается к разговору, поэтому взвешивала каждое слово.

– Зоя Евгеньевна, вы же знаете, что это не так. Зачем берете на себя лишнее?

– Будучи лечащим врачом пациентов инфекционного бокса, я несу ответственность за их жизни. Я не имела права покидать бокс при таких обстоятельствах. Если бы…

– Довольно! – с резкостью, неприятно меня задевшей, перебила главврач.

Отвернувшись, она некоторое время молча смотрела на дорогу через лобовое стекло, забрызганное каплями дождя. Я видела, что она расстроена и сердита, что в ней идет борьба между необходимостью признать факт собственной вины и желанием обелить себя в глазах подчиненной.

– Я знаю, что вы на самом деле думаете, – сказала она, вновь поворачиваясь ко мне. – И вы правы. Зная о ситуации в Абане, я должна была заранее позаботиться о пополнении запасов сыворотки. Если бы я оформила заявку на прошлой неделе, мы бы успели получить глобулины до того, как они закончились на складе. И тогда, возможно, Оганесян был бы сейчас жив.

– Медицина придерживается фактов, а не сослагательного наклонения.

– Что ж, Зоя Евгеньевна, и в этом вы правы.

С вами вообще трудно спорить. Вы обладаете запасом аргументов на все случаи жизни, – главврач снова помолчала. – Почему вы ничего не говорите о том нелицеприятном факте, что в стационаре не практикуется серопрофилактика, с чем столкнулись вы лично?

Я покосилась на водителя и сдержанно ответила:

– Вы сами это сказали, товарищ главврач. Мне остается лишь согласиться: факт действительно неприятный. Но ситуацию можно исправить. Когда новая партия иммуноглобулина поступит в стационар, мы внедрим серопрофилактику в обязательном порядке, благо активность клещей продлится еще по меньшей мере месяц. Что касается меня… Я подготовлена к тому, что могу заболеть, но надеюсь, этого не случится. Укол сведет эту вероятность к минимуму.

Пока мы говорили, машина въехала в Богучаны и теперь приближалась к больнице.

Те несколько раз, что я была в Богучанах, я видела поселок исключительно из окна скорой помощи и мечтала, как в выходной день приеду сюда на автобусе, чтобы погулять по берегу Ангары, величественной широководной реки, которую раньше я видела только на школьных контурных картах. Но мне постоянно не хватало времени. Я или сидела в библиотеке, собирая материалы для диссертации, или писала методичку, или ходила по магазинам, или занималась домашними делами. Я даже перестала давать себе обещания из разряда «в следующее воскресенье уж точно съезжу».

– Фаина Кузьминична, а есть информация, когда глобулины появятся на складе?

– Пока нет. Но наша заявка в приоритете, поскольку в Таежном выявлено уже несколько случаев энцефалита.

– Во сколько назначена ваша встреча с товарищем Головко?

– Ровно в десять. – Главврач взглянула на часы. – Уже через восемь минут. Пожелайте мне удачи, Зоя Евгеньевна.

– Желаю удачи. Уверена, у вас все получится.

На самом деле я не испытывала уверенности в том, что главврачу удастся сломить сопротивление начальника здравотдела и получить инфекциониста и пульмонолога. Насчет организации курсов ликбеза и тиражирования методички я была уверена немного больше, но все же не настолько, как сама Фаина Кузьминична, которая не сомневалась в успехе нашего начинания, фактически говоря о нем как о деле решенном.

Водитель высадил меня у приемного покоя, и они поехали дальше. Корпус, в котором располагался районный здравотдел, находился на некотором отдалении от больничных корпусов.

Приемный покой был, как всегда, заполнен, но я объяснила ситуацию дежурному врачу и мне, как медработнику, без промедления вкололи иммуноглобулин.

В четверть одиннадцатого я вышла из приемного покоя, испытывая облегчение от мысли, что не заболею хотя бы энцефалитом. Оставались еще боррелиоз, эрлихиоз и клещевой тиф – заболевания не менее грозные, хотя и менее распространенные, но я решила последовать совету Вахидова и просто об этом не думать.

Следовало решить, как вернуться в Таёжный. Рейсовый автобус отправлялся с автовокзала трижды в день: рано утром, днем и вечером. Машина, ежедневно доставляющая анализы из стационара в больничную лабораторию, к этому времени наверняка уже уехала. Я не могла себе позволить ждать трехчасовой автобус: один из больных инфекционного бокса находился в тяжелом состоянии, да и работу на отделении никто не отменял. Оставалось одно: дождаться, когда Фаина Кузьминична освободится, и вернуться в стационар вместе с ней.

Дорога до здравотдела заняла около десяти минут. Знакомая «Волга» стояла на парковке перед входом; водитель курил через опущенное стекло.

– Садитесь в салон, Зоя Евгеньевна, – предложил он, выбросив окурок.

В этот момент из здравотдела вышла Фаина Кузьминична и быстрым шагом направилась к машине. Она выглядела не столько расстроенной, сколько разъяренной – другого слова я подобрать не могла.

Она не сразу меня заметила, а когда заметила, замедлила шаг и постаралась придать лицу спокойное выражение, однако неприятное предчувствие, охватившее меня в ту минуту, когда я ее увидела, переросло в уверенность, что случилось что-то очень плохое.

Мы заговорили одновременно:

– Что, Фаина Кузьминична?..

– Вам ввели иммуноглобулин?

– Да, да, всё в порядке. Так что вам сказал начальник здравотдела?

– Пройдемся немного.

Главврач подхватила меня под руку и увлекла к аллее, широким полукругом огибавшей корпус; шаг у нее был размашистый, я едва за ней поспевала. Когда мы оказались за елью, скрывавшей нас от тех, кто находился на парковке и на крыльце здания, Фаина Кузьминична остановилась, отпустила мою руку и мрачно сказала:

– Ничего не вышло.

– Как? – упавшим голосом спросила я. – Совсем ничего?

– Давайте присядем.

Мы сели на мокрую от дождя скамейку.

– Вначале все шло хорошо. Я рассказала Николаю Харитоновичу об идее ликбеза, он заинтересовался и позвал своего заместителя, товарища Подгурского, чтобы обсудить идею с ним.

Я была наслышана о Подгурском. Это был желчный, неприятный человек со вздорным характером и пренебрежительным отношением к нижестоящим. Его путь хирурга, едва начавшись, закончился смертью пациента из-за допущенной грубой ошибки; ходили слухи, что Подгурский избежал тюрьмы лишь благодаря вмешательству влиятельного московского родственника, по протекции которого он оказался в Богучанском здравотделе на скромной должности, однако за несколько лет сумел подняться до заместителя начальника.

– Я передала товарищу Головко план ликбеза и методичку и рассказала, как важно ее растиражировать, поскольку она очень поможет ликбез-бригадам, которые будут ездить по району и подкреплять лекции практическим материалом, раздавая его всем желающим. Головко сказал, что ознакомится с планом и с методичкой позже, когда у него будет время. Тут вмешался Подгурский и высказал критические замечания. Я начала приводить аргументы, но меня прервали и попросили перейти к следующему пункту.

– То есть к потребности в пульмонологе и инфекционисте?

– Да. Но разговор вышел коротким.

– Вам отказали?

Фаина Кузьминична кивнула. Она сидела впол-оборота, отвернув лицо, но я видела, что она едва сдерживает слезы. В моей душе поднималась буря, но я сохраняла внешнее спокойствие.

– Подгурский сказал, что штат стационара раздут до безобразия, что многие поселки Красноярского края довольствуются фельдшерскими пунктами и «не качают права», что от нас до Богучан меньше часа езды, и так далее. Когда я рассказала про энцефалит, меня едва не высмеяли с нашими четырьмя случаями. «Съездили бы вы в Абанский район! – сказал Илья Давыдович. – Вот где настоящая эпидемия. А вы и своими силами управитесь». Николай Харитонович добавил, что пять лет назад стационар справился со вспышкой менингита самостоятельно, и он не видит причин, почему на этот раз должно быть по-другому.

– А глобулины?

– Когда партия сыворотки поступит на склад, мы получим ее в установленном порядке. На вопрос, когда это случится, Головко не дал прямого ответа, а Подгурский сказал, что мне должно быть стыдно ходить с протянутой рукой, что я должна ждать, как ждут остальные.

– Так и сказал – с протянутой рукой?

– Да… И добавил, что мне пора на пенсию. После моего юбилея десятого ноября вопрос будет рассмотрен трудовой комиссией. Велика вероятность, что из Красноярска пришлют более молодого и перспективного главврача. Николай Харитонович попытался подсластить пилюлю и сказал, что моих заслуг никто не умаляет, что я могу остаться на менее ответственной должности, не требующей физического и морального напряжения, которые в моем возрасте вредны. Потом у него зазвонил телефон, и со мной попрощались.

Я вскочила, словно подброшенная пружиной, и кинулась к зданию здравотдела.

– Вы куда? – крикнула главврач мне вслед.

– Я скоро! Пожалуйста, не уезжайте без меня.

Распахнув тяжелую дубовую дверь, я влетела в вестибюль, поднялась по устланной ковровой дорожкой лестнице, на секунду остановилась, принимая решение – направо или налево по коридору, выбрала направо и не ошиблась, почти сразу выхватив взглядом табличку «Начальник здравотдела».

За дверью оказалась приемная. Вдоль стен стояли стулья, занятые посетителями. За столом, стоящим в простенке между окнами, сидела дородная дама с пышно взбитыми крашеными волосами. Она печатала на машинке, но при моем появлении с шумом вернула каретку на место и без особой любезности спросила:

– Что вы хотите?

– Мне нужно видеть товарища Головко. Он у себя?

– У себя, но занят. И принимает только по предварительной записи.

– Мне нужно видеть его по очень важному вопросу!

– Здесь всем нужно его видеть, – сердито заметил представительный мужчина с кожаным портфелем на коленях. – И к нему очередь, если вы, гражданка, не заметили.

В этот момент дверь кабинета открылась, выпуская посетителя. Не обращая внимания на возмущенные крики секретарши, я ворвалась в кабинет, захлопнула дверь и повисла на ручке, которую отчаянно дергали с той стороны.

Впоследствии я не раз вспоминала эту минуту и пыталась представить, как разворачивались бы дальнейшие события, если бы я не сделала то, что сделала. Преодолевая расстояние от стола секретаря до двери с табличкой «Н. Х. Головко», я вряд ли отдавала себе отчет в своих действиях, а тем более о последствиях этих действий.

Я окинула кабинет быстрым взглядом, определяя дислокацию.

У дальней стены, под портретом Ленина, стоял массивный лакированный стол, за которым сидел полный лысеющий мужчина лет шестидесяти, при моем появлении удивленно поднявшийся. Второй мужчина, сидевший за боковым столом и небрежно листавший сброшюрованные страницы, в которых я мгновенно признала свою методичку, уставился на меня рыбьими, навыкате, глазами и скорчил брюзгливую мину, придавшую его некрасивому лицу еще более отталкивающее выражение.

– Что происходит? – сердито спросил Головко. – Оставьте дверь, что вы ее держите?

Я отпустила ручку, и дверь тут же распахнулась, явив секретаршу с колыхающимся от возмущения внушительным бюстом, стиснутым лацканами пиджака, который был ей явно мал.

– Простите, Николай Харитонович! Без очереди прорвалась, безобразие какое. Женщина, выйдите немедленно! Я сейчас милицию вызову.

– Идите, Раиса Андреевна, я разберусь, – сказал начальник здравотдела.

Женщина вышла, продолжая возмущаться, и захлопнула дверь.

– Представьтесь, будьте любезны, – неприязненно произнес Николай Харитонович.

– Доктор Завьялова из Таёжинского стационара.

– Доктор? Сомневаюсь. Представители этой профессии не врываются в кабинеты, словно дикари, а ведут себя согласно правилам приличий, если, конечно, вы с ними знакомы.

– Прошу прощения, товарищ Головко, за свое поведение. Если бы не обстоятельства…

– Что вам нужно? – сердито перебил он.

– Десять минут назад у вас была товарищ Тобольская, главврач Таё…

– Я в курсе, какое учреждение она возглавляет! Дальше.

– Вы не должны так с ней обращаться. Фаина Кузьминична заслуживает уважения, и…

Мужчина, до этого момента молча листавший методичку, захлопнул ее и воскликнул:

– А это занятно! Деревенская выскочка будет учить нас, что мы должны и чего не должны.

– А вы, по всей видимости, товарищ Подгурский? – повернулась я к нему. – Тот самый, кто считает, что медучреждение, обслуживающее пятитысячный поселок, не нуждается в профильных специалистах, и кто сравнивает главврача с нищенкой?

– Почему с нищенкой? – удивился Николай Харитонович.

– Потому что она, по выражению вашего заместителя, ходит с протянутой рукой.

Подгурский, багрово покраснев, начал подниматься, глядя на меня с такой ненавистью, словно я была его злейшим врагом. Он хотел заговорить, но начальник здравотдела его опередил.

– Откуда вам известны такие подробности? Дайте-ка угадаю. Вы приехали с товарищем Тобольской, и она, не успев отсюда выйти, передала вам содержание нашей приватной беседы?

Поняв, что невольно подставила Фаину Кузьминичну, я покраснела (не от стыда, а от досады на собственную глупость), но не сдала позиции, а пошла в наступление.

– Разве вас только это волнует, товарищ Головко? Разве вы, как начальник районного здравотдела, не должны беспокоиться прежде всего о том, что происходит на вверенной вам территории? Вверенной не кем-нибудь, а партией и народом! – для убедительности я указала рукой на портрет Ленина. – Разве Фаина Кузьминична не сообщила вам, что в Таёжном начинается эпидемия энцефалита? В Абанской ЦРБ есть лаборатория, инфекционисты и целое неврологическое отделение, а в нашем стационаре ничего этого нет, есть только один невропатолог, который тоже может заболеть, потому что его укусил клещ, а профилактический укол сделать нечем, ведь глобулины кончились, а вы отказываетесь их выдавать!

– Подождите. Успокойтесь. Присядьте.

– Спасибо, я постою!

– Присядьте, – с нажимом повторил Головко. – Как вас зовут, вы сказали?

– Завьялова Зоя Евгеньевна, – сердито ответила я, усаживаясь напротив Подгурского, но демонстративно на него не глядя.

– Давайте по порядку, Зоя Евгеньевна. Во-первых, я не отказываюсь выдавать глобулины, их на складе просто нет. Но как только появятся…

– Что вы с ней объясняетесь, Николай Харитонович? – взорвался Подгурский. – Гнать ее в шею, и вся недолга! Кто она вообще такая? Ворвалась, понимаете ли, в кабинет, нахамила, а вы ей: пожалуйста, садитесь!

Я ощущала на себе яростный взгляд Подгурского, но продолжала упорно его игнорировать. Во мне тоже клокотала ярость, но, в отличие от Подгурского, я не могла себе позволить употреблять те же выражения, что и он; я и так уже наговорила достаточно, но, поскольку все худшее уже случилось, была полна решимости довести начатое до конца и высказать все, что наболело. Головко никак не отреагировал на монолог своего заместителя и обманчиво спокойно продолжил:

– Во-вторых, что касаемо…

– Извините, товарищ Головко, но мы не закончили с «во-первых», – вежливо, но твердо перебила я. – Скажите, когда глобулины будут распределены по больницам?

– А вам до этого какое дело? Вас ведь не кусал клещ!

– Кусал! Но дело прежде всего в том, что мне больных лечить нечем. Один уже скончался.

– Товарищ Завьялова, вы кто вообще такая? – нахмурившись, спросил Головко.

– Врач, я уже говорила.

– Какой именно?

– Невропатолог.

– Ах вот как! – произнес он таким тоном, словно ему все стало ясно. – Значит, это вас прислали вместо доктора Дегтярева. Должен был приехать интерн из Ленинграда, а приехали вы.

– Это к делу не относится.

– Еще как относится! Не успели приехать, и уже наводите свои порядки. Берете не авторитетом, а нахрапом. Пытаетесь самоутвердиться на новом месте, не считаясь с субординацией. – Головко подался вперед, не сводя с меня неприязненного взгляда. – Так вот, товарищ Завьялова, я и без вас знаю, что происходит на вверенной мне территории, потому что, в отличие от вас, занимаю свою должность не два месяца, а шестнадцать лет. Я в Богучанах родился. И врачебному делу учился не в аудитории с видом на Неву, а на передовой! – он помолчал, сердито хмурясь и пожевывая нижнюю губу. – Про ваши четыре случая мне, разумеется, известно. Это достаточно много, чтобы не быть случайностью, но недостаточно, чтобы бить тревогу. И вот еще что. Тот факт, что в вашем стационаре кончились глобулины, говорит о том, что товарищ Тобольская вовремя не позаботилась о пополнении запасов, а не о том, что здравотдел, как вы вероятно думаете, задался целью уморить население Таёжного своим скопидомством.

Подгурский, все это время согласно кивавший, фыркнул и язвительно сказал:

– Товарищ Завьялова об этом беспокоится, потому что ее саму клещ укусил. Как говорится, своя рубашка ближе к телу.

– Неправда! – Я вспыхнула от негодования. – Я беспокоюсь, потому что пациент умер, а другой в тяжелом состоянии, и в любой момент могут поступить новые больные, а лечить их будет нечем, а если я заболею, то еще и некому.

– Ну, тут вы ошибаетесь, – сухо возразил Головко. – При необходимости мы временно откомандируем в стационар невропатолога из Богучанской больницы.

– Может, стоит сделать это уже сейчас? Чтобы я не разрывалась между амбулаторным приемом, консультациями на отделении и инфекционным боксом.

– Вот, я же говорю! – злорадно произнес Подгурский. – Только о себе беспокоится.

– О себе в том числе, и это нормально. Будь вы на моем месте, товарищ Подгурский, вы бы тоже беспокоились, зная о ситуации в Абане.

Понимая, что времени мало и что меня вот-вот попросят на выход, я перешла к главному.

– Николай Харитонович, почему вы не даете согласие на открытие лаборатории при стационаре? Помещение у нас есть, средства нужны не такие большие. Да, потребуются лаборантки, но их зарплата окупится тем, что не придется ежедневно гонять в Богучаны машину с анализами, притом что у нас всего две скорых, и бывает так, что нужно ехать на срочный вызов, а машина еще не вернулась. И напрасно, кстати, вы считаете, что наш штат раздут. Наоборот – он недоукомплектован! Вы обещали пульмонолога и не дали. С инфекционистом та же история. У нас ни гастроэнтеролога нет, ни онколога, ни стоматолога. При медпункте леспромхоза, правда, есть зубной кабинет, но оборудование там такое древнее, что…

– Извольте, в конце концов, знать меру! – Начальник здравотдела хлопнул ладонью по столу. – Вот уж точно, по пословице: дашь палец, откусит руку. Надо было послушать товарища Подгурского и сразу выставить вас за дверь.

– Вы можете и сейчас это сделать, Николай Харитонович. Это, наверное, проще всего. Уж точно проще, чем ответить, почему вы в последний момент отменили ставку инфекциониста, хотя для него уже была подготовлена комната в общежитии.

Головко побагровел и гаркнул:

– Потому что инфекциониста мы не нашли! Никто не торопится переезжать в глушь, а от интерна я сам отказался, иначе он наломал бы дров. Уж лучше совсем без врача, чем с желторотым недоучкой, который поставит любой диагноз кроме правильного.

– Вы считаете, так действительно лучше? Вряд ли с вами согласятся наши больные, вынужденные ездить в Богучаны с симптомами неясной этиологии, в том числе с заразными. Нет, Николай Харитонович, они предпочтут пусть неопытного, но узкопрофильного специалиста обычному терапевту, который много лет назад, будучи студентом мединститута, прослушал курс лекций по пропедевтике[20] инфекционных болезней. И это касается не только этих заболеваний, но и всех остальных, по которым в нашем стационаре отсутствуют специалисты.

В кабинете повисла гнетущая тишина; даже Подгурский не решался вставить свои пять копеек, потому что на начальника здравотдела было страшно смотреть. Сжавшись, я ожидала неминуемого взрыва и была готова к тому, что за этим взрывом последует.

К счастью, в этот момент дверь открылась и вошла Раиса Андреевна.

– Прошу прощения, Николай Харитонович, там полная приемная народу…

– Пусть ждут! – рявкнул Головко.

Секретарша вспыхнула и поспешно вышла.

Начальник здравотдела все же смог подавить гнев, для чего ему, вероятно, потребовалась изрядная сила воли. Выдержав паузу, он заговорил почти спокойным тоном, и только подрагивающие губы выдавали его истинное состояние.

– Ну хорошо, насчет инфекциониста мы выяснили. Вернемся к вопросу о лаборатории. Вы считаете, что с этим так просто, что дело лишь в сотрудниках?

А оборудование? А реагенты? А специальные холодильники? Об этом вы подумали?

– А о чем вы думали, товарищ Головко, когда давали разрешение на проведение в стационаре ургентных операций? Как только наши хирург и анестезиолог не изворачиваются, чтобы пациент, лежащий на операционном столе, не пострадал из-за того, что его кровь невозможно телепортировать в лабораторию ЦРБ и через секунду получить ответ! Простите, но это называется – удобно устроиться. Лабораторию не даете открыть, выкручивайтесь, мол, как хотите, но при этом здравотдел не получает повышенный процент смертности от недовезенных вовремя в Богучаны тяжелых пациентов, потому что мы именно выкручиваемся, по-другому не назовешь. И надеяться нам не на кого. Вот вы обещаете, что пришлете невропатолога, если я заболею. Но как верить вашим словам, если пять лет назад, когда в Таёжном вспыхнула эпидемия менингита, из Богучан так никто и не приехал? Да, Фаина Кузьминична справилась, но чего ей это стоило! И несколько пациентов умерло. Жизнь человека бесценна, а вы измеряете ее стоимостью пробирок и скромным окладом лаборантки.

Подгурский смотрел на меня, открыв от изумления рот. Головко с таким ожесточением гнул в пальцах карандаш, что в конце концов тот треснул пополам. Я понимала, что перешла черту, но не могла остановиться. Пусть моя речь закончится увольнением, если после этого хоть что-нибудь изменится – оно того стоит. Да и за Фаину Кузьминичну было обидно.

– Какие у вас еще претензии к моей работе, товарищ Завьялова? – язвительно поинтересовался Головко, выбросив обломки карандаша в мусорную корзину. – Может, есть просьбы, пожелания, замечания? Говорите, не стесняйтесь.

– Медликбез для населения, – быстро сказала я. – Фаина Кузьминична привезла вам вот эту методичку, но вы ей сразу отказали.

– Я не отказывал. Я сказал, что ознакомлюсь с методичкой, когда у меня будет время.

– Значит, ваш заместитель отказал. Илья Давыдович, пролистав методичку, видимо, не нашел в ней ничего интересного.

– Да, не нашел! – грубо ответил Подгурский. – Это чушь собачья. Проходили уже много раз: ликбезы, агитбригады… Только время и деньги тратятся, а толку никакого.

– Может, потому, что не было четкого плана действий? – предположила я. – Если хотя бы один пункт хромает, вся задумка разваливается. А в нашем плане все предусмотрено, подробно расписано, нет никаких неясностей, и…

– Постойте, – перебил Головко. – А не вы ли его написали?

Я вспыхнула. Теперь они решат, что я защищаю план ликбеза только потому, что являюсь его автором. У меня не было никаких доказательств, чтобы убедить их в обратном.

– То-то я думаю, фамилия знакомая. – Головко вынул из ящика скоросшиватель. – Ну точно. «План по медицинскому ликбезу в поселке Таёжный. Автор – Завьялова». – Он покачал головой, то ли возмущаясь, то ли восхищаясь. – А вы далеко пойдете, Зоя Евгеньевна.

Я вспомнила, как то же самое заявил Мартынюк, и стиснула зубы, удерживая готовый сорваться с языка возмущенный ответ.

Я хотела сказать, что не преследую корыстных целей, что мною движет желание не самоутвердиться или занять чье-то место, а исправить недоработки, не позволяющие стационару развиваться, а населению – получать более квалифицированную медпомощь. Уезжая из Ленинграда, я думать не думала, что обладаю организационными навыками, но, столкнувшись с тем, что на периферии многие вещи делаются по старинке, без применения современных знаний, поняла, что вполне могу изменить ситуацию к лучшему (разумеется, при отсутствии препятствий). И теперь именно это – чинимые руководством препятствия – раздражало меня больше всего. Меня не воспринимали всерьез лишь потому, что я – молодой специалист, а оно, руководство, старше и мудрее.

– Так вы считаете, ваш план заслуживает внимания? – спросил Головко, выдернув меня из пучины мятущихся мыслей.

– Да, считаю. Ликбез необходим, он не будет стоить вам больших денег, кроме тиражирования методички. Мы готовы работать на общественных началах!

– Убедили. Ознакомлюсь с тем и с другим.

– Николай Харитонович! – возмущенно вскинулся Подгурский.

– Илья Давыдович, давайте сделаем так: я читаю план, вы – методичку. Потом меняемся. А когда прочтем то и другое – обсудим. Согласны?

Подгурский что-то пробурчал, что, по-видимому, означало вынужденное согласие.

– Спасибо, товарищ Головко! – воскликнула я.

– Не очень-то воодушевляйтесь. Я пообещал ознакомиться, не более того.

– Понимаю. Но и это уже немало. Поверьте, я очень ответственно подошла к вопросу, и…

– Не сомневаюсь. Вы вообще кажетесь человеком весьма целеустремленным.

Я не поняла, скрывалась ли в этих словах насмешка, или начальник здравотдела действительно сделал для себя такой вывод, но решила не заострять на этом внимание, потому что хотела прояснить не менее важный вопрос.

– Есть еще кое-что, о чем…

– Как? – перебил Головко, удивленно взметнув брови. – Еще?

– Меня дела ждут. – Подгурский вскочил и направился к выходу.

– Подождите, Илья Давыдович, мы еще хотели обсудить ситуацию с фельдшерским пунктом в деревне Бедоба.

– Вы потом меня позовете, когда закончите с товарищем Завьяловой.

Подгурский, не попрощавшись, вышел, чему я малодушно обрадовалась. Его присутствие не просто напрягало, а буквально лишало возможности связно излагать мысли.

– Простите, Николай Харитонович, я столько времени у вас отнимаю…

– Да, отнимаете! – резко ответил Головко, очевидно задетый поведением своего заместителя. – В приемной полно народу. Но вы с такой скоростью ворвались в кабинет, что, вероятно, просто этого не заметили.

Я начала подниматься, но Головко неожиданно добавил:

– Так и быть, спрашивайте. Только покороче.

– Правда, что вы хотите отправить Фаину Кузьминичну на пенсию?

– Она и это вам рассказала!

– Не сердитесь на нее, пожалуйста. Фаина Кузьминична была очень расстроена. Я настояла, чтобы она рассказала, ей нужно было с кем-то поделиться…

– А кстати, как вы вообще здесь оказались? Зачем с ней поехали?

– Чтобы сделать в больнице профилактический укол.

– Да, точно, вас же укусил клещ. Не понимаю только, из-за чего такая паника. Вы, как врач, должны понимать, что риск заболеть энцефалитом – минимален.

– Простите, Николай Харитонович, но именно как врач – не соглашусь. Тайга больше не обрабатывается дустом, о чем вы, конечно, знаете. Из-за этого популяция клещей резко увеличилась. Все четверо пациентов нашего инфекционного бокса за две недели до появления первых симптомов удалили у себя клещей. Думаю, с заболевшими жителями Абанского района такая же история… Но мы отвлеклись, извините.

– Нет, отчего же, – задумчиво сказал Головко. – Об этом стоит поразмыслить.

Он что-то записал в блокноте.

– Так вам ввели сыворотку?

– Да.

– Хорошо. О чем мы говорили перед этим?

– О том, что вы хотите отправить Фаину Кузьминичну на пенсию.

– Ну, строго говоря, она уже давно на пенсии, просто продолжает работать.

– Она и должна продолжать работать. Конечно, Фаина Кузьминична устает, все-таки возраст берет свое, но ей рано уходить на покой, она еще многое может сделать для стационара.

– Никто не оспаривает заслуг Тобольской. Но, как вы правильно сказали, возраст берет свое. Мы должны подумать о ее здоровье. Переведем ее на более спокойную должность, а главврачом поставим молодого, энергичного…

– Не делайте этого! – воскликнула я. – Для Фаины Кузьминичны стационар – смысл ее жизни. Она не одно поколение врачей вырастила, ей пишут письма со всех уголков Советского Союза, она и меня уже многому научила, хотя я приехала совсем недавно.

– Там еще сестра-хозяйка работает, совсем пожилой человек. Вот ей уж точно на пенсию пора, но Тобольская категорически возражает. А ведь это, если хотите, неуважение к почтенной старости. Что же эта сестра-хозяйка, до самой смерти будет работать?

– Насчет Глафиры Петровны ничего не могу сказать. Тут действительно решать Фаине Кузьминичне. Но что касается ее самой…

В этот момент вошла секретарша и сухо сказала:

– Николай Харитонович, приехал товарищ Антонов из областного здравотдела. Я проводила его в зал заседаний, как вы просили.

– Спасибо, Раиса Андреевна. – Головко поднялся. – Товарищ Завьялова, я подумаю над всем, что вы сказали. С планом ликбеза ознакомлюсь. Всего хорошего.

Он направился к выходу, я последовала за ним. Это спасло меня от гнева посетителей, все это время ожидавших в приемной. Попрощавшись с товарищем Головко в коридоре, я направилась к лестнице, но он неожиданно окликнул меня:

– Зоя Евгеньевна, а вы молодец. Обычно с теми, кто вот так врывается в мой кабинет, я не церемонюсь. Жаль, что нам пришлось прервать разговор из-за совещания. Приезжайте как-нибудь в рабочем порядке, только не забудьте предварительно записаться у Раисы Андреевны.

Фаина Кузьминична нервно расхаживала по вестибюлю.

– Зоя Евгеньевна! – воскликнула она, бросаясь ко мне. – Где вы были?

– У товарища Головко.

– Все это время?

– Да. Мы разговаривали, и…

– Разговаривали? – изумленно перебила она. – О чем?

Услышав голоса, я оглянулась на лестницу, по которой спускались двое мужчин, в одном из которых я узнала посетителя из приемной.

– Пойдемте на улицу.

Главврач последовала за мной, очевидно все еще пребывая в шоке, хотя я не понимала, что ее так взволновало, поскольку не видела в своем поступке чего-то из ряда вон выходящего.

Впоследствии, вспоминая тот день, я удивлялась своей наивности, которая сыграла мне на руку, позволив не только попасть к начальнику здравотдела вне очереди, но и кардинальным образом переломить ситуацию, хотя, выходя из здравотдела, я об этом еще не догадывалась.

Мы вышли во двор и остановились возле машины. Фаина Кузьминична повернулась ко мне, ее лицо было сердитым, я видела, что она пытается держать себя в руках, чтобы не быть грубой.

– О чем вы говорили с Николаем Харитоновичем?

– Простите, Фаина Кузьминична, я не должна была вмешиваться, но…

– Зоя Евгеньевна, о чем вы говорили?

– О лаборатории, нехватке специалистов, нужности ликбеза. И о вашей пенсии.

– Как вам только это могло в голову прийти? – воскликнула главврач. – Это худшее, что вы могли сделать!

– Почему?

– Зоя Евгеньевна, если вы действительно не понимаете всей серьезности своего поступка, а не делаете вид, будто не понимаете, то это… это… я даже слов не могу подобрать! Возможно, вы хотели как лучше, но сделали только хуже. Если и был шанс, что товарищ Головко, обдумав на спокойную голову мои слова, пойдет мне навстречу, то теперь все пропало.

– Это не так! Я смогла убедить его в необходимости ликбеза и в том, что вам рано уходить на пенсию. Кроме того, я обратила внимание товарища Головко на вероятную связь между укусами клещей и заболеваемостью энцефалитом, и, возможно, в данный момент он обсуждает этот вопрос с представителем областного здравотдела, который к нему приехал.

– Вы хотите, чтобы я в это поверила?

– Конечно. А почему нет?

– Потому что товарищ Головко не позволил бы вам даже в кабинет войти, а тем более не стал бы так долго с вами разговаривать.

– Он то же самое сказал, когда мы прощались. Но факт остается фактом: я с ним говорила, и, похоже, мне удалось его переубедить. Не полностью, конечно, но я на это и не рассчитывала…

– Что вы сказали Николаю Харитоновичу насчет меня?

– Правду, Фаина Кузьминична. Что вас нельзя отстранять от руководства стационаром. Что вы еще многое можете для него сделать.

– А вы не думали о том, что в глубине души я, возможно, испытаю облегчение, когда меня с почестями отправят на заслуженный отдых, потому что устала и уже не могу, как прежде, всю себя отдавать стационару?

– Думала, – призналась я. – Но без работы вам будет еще хуже. Возможно, вам стоит просто сходить в отпуск. Вы когда последний раз были в отпуске?

– Какое это имеет значение? Заместителя у меня нет, стационар оставить не на кого. Да и ехать некуда, а сидеть две недели во флигеле глупо. Мне все равно будут звонить и приходить по любому поводу, так что в конце концов я не выдержу и вернусь в свой кабинет, потому что там работать удобнее, чем дома.

– Вы могли бы поехать в санаторий, вам наверняка предлагали. Нужно отдыхать, заниматься своим здоровьем! Простите, но вы как сапожник без сапог: других лечите, а сами…

– Оставим это, – сердито перебила главврач. – Пора ехать.

На обратном пути мы хранили натянутое молчание. Я надеялась, что Фаина Кузьминична недолго будет сердиться. Главное, чтобы Головко не подпал под влияние своего заместителя и не согласился, что я просто выскочка, врач без году неделя, которому не то что нельзя доверять, но и просто сажать за стол в своем кабинете непозволительно. Если Головко, вняв доводам Подгурского, придет к такому же выводу, Фаине Кузьминичне придется отвечать за мой импульсивный поступок, и тогда наши отношения безвозвратно испортятся. В какой-то момент меня охватил страх, я почти уверилась, что главврач права, что Головко был со мной любезен лишь под влиянием минуты и вскоре Фаина Кузьминична получит предписание уволить невропатолога Завьялову З. Е. за грубое нарушение трудовой дисциплины.

По возвращении в стационар я, не пообедав, сразу прошла в приемный покой, переоделась и до конца рабочего дня оставалась в инфекционном боксе. У Соболева, как я и опасалась, началась атрофия пораженных мышц (осложнение, наиболее часто случающееся при полиомиелитической форме энцефалита), а состояние Мериносова, поступившего одновременно с ныне покойным Оганесяном, без гамма-глобулина стабилизировать не удавалось.

Посоветовавшись с Вахидовым, мнению которого я безоговорочно доверяла, я приняла решение транспортировать Соболева и Мериносова в Богучаны. Дело было не в том, что я боялась ответственности, и не в том, что здравотдел не хотел направить в Таёжный еще одного невропатолога, а я, в свою очередь, не хотела работать на износ. Мною двигала исключительно тревога о пациентах, которым мы не могли помочь в условиях стационара, особенно без сыворотки, которая пока еще имелась в ЦРБ.

Сообщив об этом по телефону Фаине Кузьминичне и получив подтверждение на утреннюю отправку больных, я подготовила сопроводительные бумаги, передала пациентов под наблюдение дежурного врача и пошла домой.

Едва я оказалась в своей комнате, мысли о возможных последствиях моего необдуманного утреннего поступка вернулись, еще более тревожные, чем прежде. Я пыталась внушить себе, что поступила правильно и опасаться мне нечего, но вспоминала выражение лица Подгурского и понимала, что Фаина Кузьминична, скорее всего, права – хотя бы потому, что она не первый год знает и начальника здравотдела, и его заместителя.

Сидеть в четырех стенах было невыносимо. После завершения работы над методичкой я не знала, чем заняться вечерами, особенно в такую, как сегодня, промозглую и ветреную погоду (впрочем, другой до следующего лета ожидать не приходилось, и меня уже «обрадовали», что недели через две начнутся ночные заморозки, а в начале октября может выпасть первый снег).

Можно было спуститься вниз и посмотреть телевизор, но по будним дням хорошие фильмы показывали редко, а смотреть всякую ерунду не хотелось, к тому же телевизор был старый, с плохим звуком и помехами.

Мелькнула мысль заглянуть к Вахидову, с которым всегда было о чем поговорить, но я не хотела злоупотреблять его дружеским расположением. И двух часов не прошло, как мы общались в стационаре. К тому же, хотя между нами ничего не было и не могло быть, злые языки могли разнести по общежитию очередную сплетню, а мне и истории с Мартынюком хватило; после того как Мартынюк съехал (причем об истинной причине его переезда, похоже, знало все общежитие), я твердо решила соблюдать в общении с коллегами-мужчинами максимальный нейтралитет.

Раньше я зашла бы к Нине и Оле, мы бы организовали чай с печеньем, обсудили последние новости… Но теперь я была лишена и этой возможности. Нина находилась совсем рядом, но вход в ее комнату был закрыт, и виновата в этом была я сама.

Нину можно было понять. Будь я на ее месте, тоже не простила бы того, кто разрушил, пусть и из добрых побуждений, счастье с любимым человеком. Возможно, Федя был не таким плохим, как я нарисовала его в своем воображении. Возможно, они с женой просто не любили друг друга, были чужими людьми, и Федя развелся бы в любом случае. Нина рассчитывала на меня, уезжая в больницу, а я ее подвела. Правильно она на меня рассердилась!

Я вынула из холодильника кулек с тремя кусками яблочного пирога, вышла из комнаты и без стука открыла дверь напротив своей.

Нина лежала на кровати и читала книгу. Увидев меня, она села и холодно спросила:

– Тебе чего?

– Пришла извиниться.

– Нужны мне твои извинения, как рыбе зонтик! Закрой дверь с той стороны.

Я была готова к тому, что прием не будет теплым, и не собиралась отступать. Подошла к столу, выложила на тарелку пирог, набрала в чайник воды и включила в розетку. Нина ошеломленно наблюдала за мной, сидя на кровати.

– Ты что делаешь? – поинтересовалась она.

– Завариваю чай. Вот эту пачку можно взять? Ого, краснодарский! Из отпуска привезла? Тебе ведь уже можно песочный пирог? Этот, с яблоками, очень удачный. Купила во вторник в кулинарии, не в той, что в Доме быта, а…

– Ты не слышала, что я сказала? – перебила Нина. – Уйди из моей комнаты, немедленно!

– Уйду, когда мы поговорим. И после того, как ты меня простишь.

– Кто тебе сказал, что я собираюсь тебя прощать? Считаешь себя такой незаменимой подругой? Думаешь, я без тебя захирею? Как бы не так! Жила без твоей драгоценной персоны все эти годы и дальше проживу!

– Насчет незаменимой – это ты напрасно, я понимаю, что есть Оля и Нана, которые…

– Не вмешивай сюда Олю и Нану! – возмущенно перебила Нина. – И кстати, если уж речь зашла о них, они мне кое-что про тебя рассказали. Какая ты на самом деле. Поэтому не думай, что я взъелась на тебя ни с того ни с сего, будто мне делать больше нечего.

– Я и не думаю. Я знаю, что виновата. Я должна была выполнить твою просьбу, не давая ей оценок и не делая выводов, возможно, в корне неверных. Но…

– Что толку это обсуждать? – снова перебила Нина. – От твоих извинений мне ни горячо, ни холодно. Федю ими не вернешь, и, кстати, я вовсе не уверена, что они искренние. Притворяться ты умеешь. Даже не пытайся убедить меня в обратном.

Как ни хотелось мне возразить, я промолчала. Отключила закипевший чайник, залила кипятком заварку, укутала фаянсовый чайничек полотенцем и только после этого заговорила.

– Нина, ты можешь продолжать на меня обижаться. Но подумай, каково тебе будет постоянно со мной сталкиваться и делать вид, будто мы незнакомы. Ты права, Федю извинениями не вернешь, но давай начистоту: если бы ты действительно хотела его вернуть, то попросила бы у Фаины Кузьминичны несколько дней по личным обстоятельствам, вернулась в Ставрополь, встретилась с Федей и всё ему объяснила. Ты могла бы предъявить ему выписку из больницы, раз уж он не поверил тебе на слово. Одно из двух: вы или помирились бы, или ты убедилась бы, что Федя тебя не любит, и со спокойной душой вернулась в Таёжный. Но вместо того чтобы исправить ситуацию, ты предпочла перемывать мне косточки с подругами, переложив ответственность на меня одну.

Нина слушала, пристально разглядывая ноготь на большом пальце правой руки.

– Когда Матвей сказал, что уходит к беременной любовнице, я не стала винить только его или только ее, хотя это было бы проще всего. В том, что наш брак распался, была и моя вина. И уехала я из Ленинграда не только – и не столько – из-за предательства мужа. На самом деле я хотела наказать себя, но поняла это не сразу, а только когда приехала сюда.

– К чему мне эти подробности? – буркнула Нина.

– К тому, что обвинить в своих бедах кого-то другого несложно, но как потом с этим быть? Нина, нам с тобой работать вместе и жить рядом, пока одна из нас не получит отдельную комнату. Я не предлагаю тебе всё забыть, но давай хотя бы попытаемся наладить прежние отношения. Не знаю, как тебе, а мне это необходимо. Я тут совсем одна. У тебя хотя бы есть Оля и Нана, а у меня…

Мой голос дрогнул. Это получилось не специально, но я испугалась, что Нина именно так и подумает: что я напустила драматизма, чтобы надавить на жалость.

А мне не нужна была ее жалость. Мне нужно было, чтобы она меня услышала и поняла. Именно этого – понимания – я пыталась добиться своим эмоциональным монологом.

– Ну ладно, хватит, – проворчала Нина, поднявшись с кровати и подойдя ко мне. – Ты, чего доброго, еще слезу пустишь, а мне и своих слез предостаточно, вон, вся подушка промокла.

– Так что? – я заглянула в ее глаза, которые и правда были подозрительно влажными. – Мир?

– Мир. Но только – имей в виду – в последний раз! Больше поблажек не будет.

Мы обнялись, и мне тут же стало легко и хорошо, словно с плеч свалилась тяжелая ноша.

– Ох, Нина, как же я переживала из-за нашей размолвки.

– Если тебя это утешит, я тоже переживала. Хотя и не так, как ты, конечно.

Нина села за стол, отломила кусочек пирога, положила в рот и зажмурилась от удовольствия:

– Вкуснятина! И не скажешь, что позавчерашний. Не засох.

– Это потому, что я его в холодильнике держала. Тебе ведь уже можно такую еду?

– Даже если и нельзя, в виде исключения – можно. Иначе как я свои прежние формы верну.

– А я думала, ты рада, что похудела.

– Чему тут радоваться? Мы, кубанские казачки, должны быть в теле. За это нас мужики и любят. Нет, я, конечно, восхищаюсь твоей точеной фигуркой, но сама не хотела бы такую иметь. Только без обид.

Я села напротив Нины, налила чаю, взяла кусок пирога и стала с удовольствием есть. Обед я пропустила, ужин тоже, поэтому аппетит успела нагулять приличный, учитывая треволнения сегодняшнего дня и облегчение от того, что Нина меня простила.

– Так что тебе про меня успели рассказать? – спросила я делано равнодушным тоном.

– Не хочу сплетни пересказывать. Девчонки на тебя обижены, особенно Нана, поэтому все, что они о тебе говорят, надвое надо делить.

– И все-таки, что говорят?

– Что ты с Дедовым сошлась, в кино с ним ходила. Что сцепилась на летучке с Глафирой Петровной, а Фаина Кузьминична, вместо того чтобы тебя уволить, в гости пригласила. Что Мартын из-за тебя съехал, когда ты ему пощечину влепила. В общем, ерунда какая-то.

– Если бы ерунда…

– Хочешь сказать, это правда? – недоверчиво хмыкнула Нина.

– Не совсем правда, а… как бы это объяснить…

– Да говори уже как есть!

– Все было совсем не так. Точнее, не совсем так…

– Теперь, конечно, стало понятней.

– Я действительно ходила в кино с Дедовым. Но против своей воли. Он не оставлял меня в покое, пришлось согласиться, но это был последний раз, когда мы с ним виделись, потому что после фильма я дала ему понять, что отношений не будет. Насчет Глафиры Петровны тоже правда, но я с ней не сцепилась, а поставила ее на место. И к Фаине Кузьминичне я ходила. Но это был не светский визит, а разбор полетов, который мог закончиться моим увольнением, но я смогла убедить Фаину Кузьминичну в своей правоте.

– А с Мартыном-то что?

– Он наконец съехался со своей Людмилой, и правильно сделал.

– Но ты и правда дала ему пощечину?

– Нечего было выводить меня из себя.

– Вот и оставляй тебя после этого одну на целый месяц.

– Больше чем на месяц. Три недели отпуска и две недели в больнице – за такой срок все что угодно могло произойти!

– Что мне теперь, в отпуск не ходить? Зря ты так с Игорем, конечно. Наши парни на тебя сильно обиделись.

– Прилучко и Денисов? – Я фыркнула. – Как-нибудь переживу. Ты знала, что Нана в Мартынюка тайно влюблена?

– Ничего себе тайно! Она ему в любви призналась под прошлый Новый год, когда мы дружно отмечали.

– А он?

– А он был с Людмилой. Та куда-то вышла, ну, Нана и воспользовалась ситуацией… Неприятная получилась сцена. Нанка потом до утра в моей комнате рыдала. Я ее как могла успокоила, мол, Мартын ее любви не стоит и вообще не сегодня-завтра на Людке женится. На какое-то время она потеряла к нему интерес или, скорее, сделала вид, что потеряла, а когда поняла, что Мартын с женитьбой не торопится, снова стала вокруг него увиваться. Возможно, он бы в конце концов сдался, с Людкой-то у него нелады были, ссорились они постоянно, а Нане это только на руку. Но тут как раз ты приехала, и Мартын на тебя переключился. Получается, ты Нане дорогу перешла, хотя на самом деле шансов у нее не было, но какая женщина это признает? Вот и затаила на тебя Нана обиду. Я пыталась ее убедить, что Мартын тебе нужен как собаке пятая нога, да только она, со своим грузинским темпераментом, меня и слушать не стала.

– Я, конечно, могла бы с Наной поговорить, но не хочу. Если честно, она мне неприятна. Обойдусь без ее псевдодружбы.

– Да я с ней тоже не особо дружу, держу на расстоянии. Так, чаю выпить, в столовке пообедать, поболтать… Оля, конечно, другое дело. Бесхитростная, камня за пазухой не держит. Но без примирения с Наной ты с ней общаться не сможешь.

– Почему?

– Оля только что в рот Нане не смотрит. Делает, как та говорит.

В дверь постучали, и вошел Вахидов.

– Нина, ты случайно не видела… А, Зоя, вы здесь! Помирились?

– Помирились, – подтвердила Нина. – Садись, выпей с нами чаю.

– Не могу. Зоя, вы срочно нужны в приемном покое. Скорая привезла троих пациентов с симптомами энцефалита.

Я вскочила.

– Сразу троих? Это что, одна семья?

– Нет. Собирали их по дороге, от вызова к вызову.

– Я сейчас, только оденусь.

– Жду вас внизу.

Через пять минут я сбежала по лестнице, на ходу продевая руки в рукава плаща. Вахидов распахнул входную дверь, но я задержалась на пороге и, заглянув ему в глаза, спросила:

– Рустам, вы думаете о том же, о чем и я?

– А о чем вы думаете, Зоя? – в свою очередь спросил Вахидов.

– О том, что в Таёжном – эпидемия энцефалита.

– Теперь уже определенно.

– И что нам делать?

– Не поддаваться панике. Действовать грамотно и слаженно. Не заболеть самим.

Ощутив сосредоточенное спокойствие и холодную решимость, я кивнула:

– Вы правы. Идемте.

Мы вышли в дождливую тьму и быстро зашагали к стационару, освещенные окна которого предвещали бессонную ночь.