Пять дней спустя, в среду, во время приема, я почувствовала пульсирующую боль за ухом, но поскольку она была слабой, а пациенты шли непрерывным потоком, я не стала отвлекаться, и только в семь часов, отпустив последнего пациента, подошла к зеркалу, отогнула ушную раковину и увидела на коже, рядом с границей роста волос, маленькое коричневое пятнышко. Пощупав его пальцем, я поняла, что это не грязь и не родинка, а нечто живое.

Клещ! – вспыхнуло в мозгу. Я ощутила укол страха, но тут же постаралась успокоиться. Совсем не обязательно, что он чем-то заражен, но даже если так, всего-то и нужно, что вытащить его и ввести сыворотку иммуноглобулина, благо травматологический кабинет находился чуть дальше по коридору, а клещ был явно подцеплен недавно. Я даже знала, где его подцепила: накануне, когда ходила осматривать законсервированный корпус, который по распоряжению Фаины Кузьминичны спешно приводили в порядок. Корпус стоял в глубине территории, окруженный разросшимся кустарником, который не успели вырубить. Погода стояла хорошая, поэтому я была с непокрытой головой и в плаще нараспашку.

Сдав карты в регистратуру, я прошла в приемный покой и заглянула в кабинет травматолога. Сегодня дежурил Игнат Денисов. Он быстро и безболезненно извлек клеща, обработал место укуса антисептиком и для верности залепил лейкопластырем.

– Вот и всё, а вы боялись! – пошутил он.

– Теперь укол, и я пойду.

– Какой укол?

– Сыворотки иммуноглобулина. Или вы о серопрофилактике[18] не слышали? – я улыбнулась.

Но Денисов, вместо того чтобы улыбнуться в ответ, нахмурился.

– Про серопрофилактику я, разумеется, слышал. Только здесь это не практикуется. Да и глобулины все вышли.

– То есть как – вышли?

– Вот так. На ваших четверых пациентов извели. Сыворотки и было-то у нас – кот наплакал… Новую партию запросили, но когда ее привезут, неизвестно. Говорят, всё, что имелось на складе медикаментов, в Абанский район отправили. У них там настоящее бедствие.

К Соболеву и Нестеровой этим утром прибавились еще двое пациентов. В инфекционный бокс втиснули дополнительную кровать, убрав ненужные тумбочки. Всем четверым была назначена серотерапия, но для меня оказалось новостью, и новостью весьма неприятной, что сыворотка закончилась.

– Зоя, не волнуйтесь, не нужна вам профилактика. Вы ведь клеща не в лесу подцепили. Шанс, что он заражен, минимален. Знаете, сколько я за лето клещей удалил? Штук тридцать, если не больше. И никому сыворотку не вводил.

– Возможно, поэтому у нас что ни день – то новый случай энцефалита. Если бы вы проводили профилактику каждому, кто обратился с укусом клеща…

– То сейчас вам нечем было бы лечить ваших больных! – огрызнулся Денисов.

Я сбавила обороты, не желая вступать с ним в конфронтацию, и спросила:

– Фаина Кузьминична знает, что глобулины закончились?

– Конечно. Она и делала запрос в здравотдел.

Я виделась с главврачом утром, когда отдавала ей готовую методичку, но она ни словом не обмолвилась о проблеме. Меня охватили возмущение и вернувшийся страх. Что, если клещ инфицирован? В запасе у меня было трое суток[19], но я не была уверена, что к этому времени сыворотка поступит в стационар.

– Игнат, вы уверены, что не осталось ни одной ампулы?

Денисов пожал плечами:

– Я лечением ваших больных не занимаюсь. Спросите у Айгуль.

Айгуль Усманова, дежурная медсестра, подтвердила, что ничего не осталось. Последние уколы были сделаны этим утром Соболеву и Нестеровой, но двум новым пациентам гамма-глобулин не вводился.

– Почему не поставили меня в известность?

– У вас был прием.

– Надо было вызвать меня с приема! Больные остались без основной терапии, неужели вы не понимаете серьезность ситуации?

– Понимаю, Зоя Евгеньевна. Только узнали бы вы сразу или вот сейчас, заменить сыворотку в любом случае нечем. Остается симптоматическая терапия, которую больные и так получают.

Айгуль была права, но так не должно было быть.

Я видела корень проблемы все в том же: в неукомплектованности штата. Стационару не хватало инфекциониста и еще одного невропатолога, особенно сейчас, когда я разрывалась между амбулаторным приемом, консультированием на отделении и лечением энцефалитных больных.

А если еще и я заболею, в стационаре начнется хаос.

– Айгуль, точно нет ни одной ампулы иммуноглобулина? – Я покраснела. – Сыворотка нужна мне самой. Меня сегодня укусил клещ, и…

– Ох, Зоя Евгеньевна! – Девушка вскочила. – Подождите, сейчас проверю.

Она отсутствовала несколько минут, в течение которых я попеременно испытывала то надежду, то отчаяние. А потом одновременно случились два события: Айгуль вышла из комнаты, где хранились лекарства, с заветной ампулой в руке, а в дверь, через которую в приемный покой поступали «самотеком» пациенты, вошла женщина, таща за руку хнычущего мальчика лет пяти.

– Нашла, Зоя Евгеньевна! – сказала Айгуль. – На полке холодильника одна ампула лежала, наверное, из коробки вывалилась, а я не заметила.

Я испытала малодушное облегчение, недостойное врача и комсомолки, но постаралась успокоить свою совесть тем, что я нужна стационару здоровой и что теперь, по крайней мере, мне не придется тратить время на поездку в Богучаны.

– Что у вас случилось? – спросила Айгуль у женщины.

– Да клещ в него впился! – Та развернула ребенка боком, нагнула ему голову и показала на шею, где почти в том же месте, что и у меня, присосался клещ.

Мальчик вырывался, всхлипывая и жалобно подвывая. Я подошла, отцепила маленькую потную ручонку от материнской руки, присела перед мальчиком на корточки и улыбнулась.

– Если перестанешь плакать и не будешь бояться, получишь конфетку.

Малыш затих и молча смотрел на меня заплаканными глазенками. Я потрепала его по волосам, поднялась и спросила у матери, когда она обнаружила клеща.

– Да вот только сейчас! Вернулась с работы, смотрю, Митя шею трет и говорит – больно. Он в садик не ходит, с ним свекровь моя сидит, пенсионерка. Они вчера за ягодами ходили, наверно, из леса принес.

Я восемь лет в Таёжном живу, а живого клеща впервые вижу! Раньше их в здешних лесах не водилось. Я побоялась сама вынимать, товарищ доктор, притащила Митю сюда, хоть и упирался, шельмец. Упрямый, весь в отца! – она легонько дернула сына за ухо.

– Вы правильно сделали, что пришли. У ребенка нет аллергии на белок?

Женщина отрицательно покачала головой, но не спросила, зачем мне эта информация.

– Посидите. Мы скоро вернемся.

Я взяла у Айгуль ампулу с иммуноглобулином и отвела ребенка в травматологический кабинет. Денисов второй раз за четверть часа удалил клеща. Митя, помня об обещанной конфете, сидел тихо и не вырывался, но, когда настала очередь укола, ударился в рев.

– Так сыворотка еще осталась? – перекрикивая Митины вопли, спросил Денисов.

– Только одна ампула.

Я не стала говорить, что сама рассчитывала на эту ампулу, но не могла не уступить ее ребенку. Денисов пристально взглянул на меня поверх головы ревущего Мити и хотел что-то сказать, но промолчал. Вынув из стола ириску, припасенную специально для таких случаев, он дал ее мальчику. Продолжая всхлипывать, Митя развернул фантик и запихнул конфету в рот.

Я рассказала его маме о проведенной профилактике, дала указания относительно наблюдения за состоянием ребенка и попросила передать соседям и знакомым, чтобы перед походом в лес надевали закрытую одежду, а по возвращении осматривали себя в зеркале. Судя по выражению лица женщины, она вряд ли отнеслась к моим словам всерьез, более того, выразила недовольство, что сына «укололи» без ее согласия, он и так, бедный, натерпелся, а тут еще укол.

– Знала бы, сама бы этого клеща вытащила! – сердито сказала она вместо спасибо.

Мы, врачи, привыкли к тому, что зачастую пациенты не испытывают той благодарности, на которую мы вправе рассчитывать, и не ждем этой благодарности, а просто делаем свое дело. Даже зная, что мать Мити останется недовольна, я все равно поступила бы так же. Возможно, опасности никакой не было; возможно, я делала из мухи слона, но, когда инфекционный бокс заполнен больными, поневоле начнешь перестраховываться.

Только придя домой, я смогла в полной мере оценить опасность, которая мне потенциально угрожала.

Я могла заболеть, а могла не заболеть; шансы были примерно равны. Не хотелось испытывать судьбу, а значит, оставалось только одно: ехать в Богучаны.

Я знала, что Фаина Кузьминична уезжает в районный здравотдел, располагавшийся на территории больницы, в девять утра на служебной «Волге», которую сельсовет предоставлял для поездок руководящим работникам. Я решила попроситься к ней в машину, объяснив ситуацию и понадеявшись, что главврач не сочтет мою просьбу нарушением субординации.

Достав из холодильника два антрекота, купленных накануне в кулинарии, я спустилась на кухню, чтобы их приготовить. Время ужина прошло, кухня была свободна. Обжарив антрекоты на сковородке, я положила их на тарелку и понесла в столовую. Аппетитный запах мяса напомнил о субботнем юбилее Вахидова и о казане тушеной баранины, которой он угощал своих друзей. Нины на этом обеде ожидаемо не было, а Нана и Оля сели от меня как можно дальше и старательно делали вид, будто со мной незнакомы.

В столовой сидел недавний именинник и ел котлету с гречкой. Присоединившись к нему, я сказала, что буквально минуту назад вспоминала о субботнем пиршестве.

– Разве это пиршество, Зоя? Вот побывали бы вы на празднике в Узбекистане. Столы длиной в километр, и все уставлены кушаньями!

– Сколько дней длится такой праздник? – Я улыбнулась.

– Пока всё не съедят, иногда по целой неделе, – серьезно ответил Вахидов.

– Я бы не выдержала уже через два часа.

– Да, восточная кухня очень сытная. Судя по вашему телосложению, вы к такой пище не привыкли. Вот и антрекоты, я смотрю, не толще листа бумаги.

В кулинарии покупали?

Я кивнула, стыдливо прикрыв куском хлеба подгоревший с одного края антрекот, и, словно оправдываясь, пояснила:

– На буднях совершенно некогда готовить. Приходится питаться полуфабрикатами.

– Спасибо за книгу, Зоя, – неожиданно сказал Вахидов. – До вас мне никто не дарил английских писателей в подлиннике. Я начал читать «Дэвида Копперфилда», каждый вечер прочитываю минимум по двадцать страниц.

– Рустам, откуда вы так хорошо знаете языки?

– Моя мама – учительница немецкого и английского. Правда, по профессии не работала: сразу после института вышла замуж. Она учила нас с братом. Один день на английском с нами говорила, другой день – на немецком, третий – на узбекском, четвертый – на русском, пятый – снова на английском. Отец сердился, говорил ей: тебе заняться нечем? А маме и правда было особо нечем. Хотя мы жили почти в самом центре Москвы, из квартиры она почти не выходила.

– Учила только вас и вашего брата? А сестер?

– Зачем девочкам языки? С кем они станут после замужества по-английски в узбекской деревне говорить?

Я не сразу нашлась с ответом. Как и в прошлый раз, когда Вахидов рассказывал историю своей женитьбы, я не могла понять и принять особенности узбекского менталитета. Но сказать об этом прямо – значило обидеть человека, уважавшего обычаи своих предков, даже если эти обычаи были закоснелыми, вредными, а подчас даже жестокими.

– Скажите, Рустам, ваши сестры – счастливые женщины?

– Конечно, – не задумываясь, ответил Вахидов. – У них хорошие мужья и хорошие дети, в семьях достаток, их уважают и спрашивают у них совета по важным вопросам, ведь у них есть образование, они учились в Москве. А что еще нужно для счастья?

«Свобода выбора и возможность самой решать свою судьбу», – хотела я ответить, но задумалась: а так ли это на самом деле? Возможно, Вахидов прав, и счастье – когда всё решают за тебя. После смерти мамы я фактически оказалась предоставлена сама себе, сама выбрала и профессию, и мужа, но стала ли счастливой? Выбор мужа обернулся разводом, выбор профессии – переездом в глушь, где я столкнулась с возможностью заражения опасной болезнью из-за дефицита препарата, которого в Ленинграде было с избытком.

– Вас что-то мучает, Зоя? – неожиданно спросил Вахидов.

С минуту я колебалась: говорить или нет, и решила, что скрывать нет смысла. Мне необходимо было поделиться своей тревогой. И я рассказала об укусе клеща, отсутствии сыворотки и о том, что утром мне придется ехать в Богучаны.

– Глобулины все вышли? – Вахидов нахмурился. – Я не знал.

– Я тоже не знала, пока не столкнулась с этим лично. Странно и неприятно, что меня сразу не поставили в известность. Словно с моим мнением совершенно не считаются.

– Не принимайте на свой счет, Зоя. Это от отсутствия четкого регламента. Какой бы отлаженной ни была система в нашем стационаре, но и она не совершенна. Приемный покой предназначен не для лечения терапевтических больных, а для постановки диагноза с дальнейшим определением пациентов на отделение или в ЦРБ. Что касается неотложных травматологических или хирургических случаев, тут все ясно: экстренная операция, обработка ран и ожогов, наложение гипса. С инфекционными заболеваниями дело обстоит иначе. Не только потому, что в штате нет инфекциониста, но и потому, что больных негде размещать. Отдельный корпус, в котором пять лет назад лежали больные с менингитом, до позавчерашнего дня стоял законсервированный. К счастью, в поселке очень редко случаются вспышки заразных заболеваний, но, когда это происходит, мы, врачи, вынуждены действовать не по регламенту, а как сами считаем нужным, что приводит к неслаженности действий и к невозможности определить ответственного. Гамма-глобулин закончился, медсестра приемного покоя поставила в известность дежурного врача, тот сообщил руководству и посчитал свою задачу выполненной, поскольку ни за наполнение холодильника лекарствами, ни за больных из инфекционного бокса он не отвечает.

– Но это неправильно! – воскликнула я. – Я говорила об этом Фаине Кузьминичне, и она…

– Говорили? – удивленно перебил Вахидов. – А вы смелая, Зоя.

– Кто-то же должен был это сделать!

– Для таких случаев есть зав. терапевтическим отделением и зав. амбулаторией. Это они должны сообщать главврачу о проблемах в работе стационара. Прыгать через головы вышестоящих – это нарушение субординации. Вы рисковали вызвать неудовольствие Фаины Кузьминичны и наверняка это сделали.

– Неважно! Главное, цель достигнута. Утром главврач едет в здравотдел, чтобы в очередной раз поднять вопрос об инфекционисте и пульмонологе и добиться открытия лаборатории. Про иммуноглобулин, правда, я с ней еще не говорила. Поговорю завтра, по дороге в Богучаны.

С минуту Вахидов смотрел на меня так, словно пытался разгадать некую не поддающуюся логическому решению загадку, а потом произнес:

– Должно быть, главврач к вам весьма расположена, если позволяет такие вольности.

Я едва не проговорилась, что на то есть причина, но вовремя прикусила язык. Вахидов, вместе с остальными сотрудниками стационара, скоро узнает и о плане ликбеза, и о методичке. Тогда он поймет, что за недолгое время работы я настолько себя зарекомендовала, что могла обсуждать с главврачом даже неприятные для нее вопросы, не опасаясь быть уволенной.

Не дождавшись комментария на свои слова, анестезиолог вновь сменил тему.

– Не бойтесь, Зоя, энцефалитом вы не заболеете.

– Мне бы вашу уверенность, Рустам.

– Сделайте в ЦРБ профилактический укол, и больше об этом не думайте.

– Надеюсь, у них сыворотка не кончилась.

– Не должна. По крайней мере, вы можете…

В этот момент в столовую вошла Нана с тарелкой макарон по-флотски. Увидев меня, она резко развернулась и вышла.

– Значит, мне не показалось. Между вами действительно кошка пробежала. И не только с Наной, но и с вашими непосредственными соседками. Я прав?

– Правы.

– И в чем причина?

– Извините, Рустам, я не готова это обсуждать.

– Что бы ни было, вряд ли это настолько серьезно, чтобы не попытаться исправить ситуацию. Как вы смотрите на то, чтобы я выступил в роли миротворца?

– Спасибо, не нужно. Все как-нибудь уладится.

Я отнесла тарелку на кухню, перекинулась парой слов с педиатром Юлией Марковной, которая разогревала на плите гуляш, и отправилась к себе, искренне надеясь, что ни на лестнице, ни в коридоре второго этажа никого не встречу.

Возле моей комнаты стояла Света Князева, в этот день выходная.

– Зоя Евгеньевна, я везде вас разыскиваю.

– Я была в столовой. Странно, что вы не догадались заглянуть туда. Что случилось?

– Звонила Айгуль. Ваш пациент с энцефалитом, которого доставили сегодня утром… Оганесян, если я правильно запомнила…

– Ну, так что с ним? – поторопила я.

– Он при смерти. Боюсь, к этому моменту он уже умер.