Увидев Нину, я ее не узнала. Две недели под капельницами и без еды изменили ее так сильно, как не смогла бы изменить ни одна добровольная диета. Я забежала к ней в пятницу в обеденный перерыв, когда она только приехала из больницы и еще даже не успела раздеться. Плащ висел на ней мешком и казался снятым с чужого плеча. И все-таки это была Нина: неунывающая, веселая, подтрунивающая над собой.

– Ох, Зойка, как же есть охота! У меня желудок к позвоночнику прилип. А в холодильнике мышь повесилась.

– А что тебе можно? Давай я схожу куплю. Или из столовой принесу.

– Да нельзя мне столовскую еду! Можно прозрачные бульончики, каши на воде и хлеб подсушенный. – Нина скорчила гримасу. – Завтра у Рустама день рождения, так я, наверное, на весь день гулять уйду, чтобы запахами не соблазняться.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, иначе меня бы не выписали. В инфекционном с этим строго: если анализы плохие, уйти нельзя, даже под расписку.

– Ну и заставила ты нас понервничать.

– Догадываюсь! – Нина рассмеялась. – Только мне в любом случае хуже пришлось. Одни анализы чего стоят, по два раза в день приходилось сдавать. Повезло, что не дизентерия, но и стафилококк, скажу я тебе, не подарок. Так что никогда, слышишь – ни-ког-да не ешь в привокзальных буфетах!

– У тебя до какого числа бюллетень?

– Бюллетень мне закрыли сегодняшним днем, с понедельника выхожу на работу. И то сказать, затянулся мой отпуск. – Нина сняла плащ, плюхнулась на кровать и с удовольствием потянулась. – Ох, как же хорошо в своей постели! На больничной койке такой матрац был, что у меня на спине узор из панцирной сетки отпечатался.

– Ладно, Нин, если тебе ничего не нужно, я побегу. Вечером увидимся.

Я уже открывала дверь, когда Нина внезапно спросила:

– Ты ведь Феде всё объяснила? Что я в больницу попала и поэтому не смогла позвонить.

Я замерла, сжав дверную ручку, словно это могло помочь мне в неминуемом объяснении.

– Зоя, ты чего застыла?

– Понимаешь, дело в том…

– Да говори уже, не тяни!

– Я ему не звонила.

– Кому не звонила? Феде?

Я кивнула и заставила себя повернуться.

Нина сидела на кровати и буравила меня взглядом, не сулившим ничего хорошего.

– Ты что, не получила мою записку?

– Получила. Но до почты так и не дошла.

– Зоя, ты ведь шутишь, да?

– Я действительно ему не позвонила. Прости.

– Прости?! – Нина вскочила. – Ты говоришь – прости? С таким невинным выражением лица, словно ничего страшного не произошло?

– Я хотела позвонить, но в тот день столько всего…

– В тот день? У тебя было две недели, две чертовых недели!

– Нина, пожалуйста, успокойся. Если Федя тебя любит…

– От меня полмесяца нет ни слуху ни духу! Конечно, он решил, что я передумала возвращаться в Ставрополь, он ведь видел мои сомнения, когда мы прощались… – Нина заметалась по комнате, что-то разыскивая. – Чего-чего, а такого я от тебя не ожидала. Знаешь, что я думаю? – Она остановилась и вперила в меня разъяренный взгляд. – Ты намеренно ему не позвонила, потому что с самого начала была против того, чтобы мы сошлись.

– Нина, это неправда, зачем ты…

– Я помню, как ты меня отговаривала. Целую теорию выдвинула, мол, раз он жену бросил, то и меня бросит. Какая же я дура, что оставила записку тебе, а не Оле! Она бы не стала разрушать мою личную жизнь.

Нина наконец разыскала сумочку, которая завалилась за кресло, надела плащ и принялась затягивать кушак с таким остервенением, словно вымещала на нем злость, которую не могла выместить на мне.

– Отойди в сторону! – потребовала она, направляясь к двери.

– Куда ты? – покаянно спросила я, давая ей дорогу.

– На почту! И шла бы ты из моей комнаты. Я тут только друзей принимаю.

Нина хлопнула дверью с такой силой, что с потолка отвалился кусочек штукатурки.

«Вот и всё, – подумала я со странным спокойствием. – Не осталось у меня больше подруг». То-то обрадуется Нана, когда узнает! Она оказалась права: наша с Ниной дружба просуществовала недолго. Наверное, я и в самом деле не умела дружить. Инга была счастливым исключением, но и ее я потеряла. Неизвестно, когда мы с ней теперь увидимся. И увидимся ли вообще.

Накануне я позвонила Инге, чтобы поблагодарить за книгу, поздравить с помолвкой и пожелать ей счастья. Тогда-то она и огорошила меня известием, что Миша назначен руководителем палеонтологической экспедиции в пустыню Гоби и они уезжают сразу после свадьбы, то есть уже на следующей неделе. Командировка продлится по меньшей мере год. Я настолько опешила, что потеряла несколько драгоценных секунд, а когда начала торопливо задавать Инге вопросы, нас разъединили, потому что время кончилось. Новый разговор заказать не получилось: почта закрывалась, телефонистка уже собиралась домой.

Но перед тем как разговор прервался, Инга успела ответить на мой вопрос, чем она будет заниматься в монгольской пустыне. Ее назначили ответственной за пошив и починку комбинезонов и прочей спецодежды для участников экспедиции. В этом была некая злая ирония: Миша благодаря командировке получал жену и повышение, а Инга – скромную роль швеи после должности костюмера в ведущем ленинградском театре. Ради любви она, не колеблясь, бросила все то, без чего раньше не представляла свою жизнь: благоустроенный быт, квартиру в центре Ленинграда, престижную работу, общение с театральной богемой, кино и музеи. Фактически Инга повторяла мой путь, только поводы у нас были разные: у нее – начало семейной жизни, у меня, наоборот, ее завершение. Инга ехала в такую же глушь, в какую не побоялась уехать я, хотя всего два месяца назад она отговаривала меня от этого шага, уверяя, что я не смогу, не справлюсь, не выдержу. Если насчет меня у Инги были сомнения (притом вполне обоснованные), относительно нее я не сомневалась. Она наверняка выдержит все испытания, потому что ее будет поддерживать любящий муж.

Вернувшись в стационар, я съела в столовой тарелку супа и поднялась на отделение, чтобы проконсультировать неврологических пациентов и оформить выписки тех, кто закончил лечение. По пятницам у меня всегда было много бумажной работы, поскольку выписки большей частью проводились перед выходными.

В половине пятого дежурная медсестра позвала меня к телефону. Звонила Фаина Кузьминична. Она попросила зайти к ней по возможности скорее. Я догадывалась, зачем она меня позвала, и не ошиблась: из Богучанской больницы пришли анализы Соболева.

– Да, Зоя Евгеньевна, энцефалит. Но вы и без анализа это знали, верно?

– Я была уверена на девяносто девять процентов. Но процент сомнения все же оставался. Его мог исключить только анализ.

– Я понимаю, что означает упрек в вашем голосе, товарищ Завьялова. Вы сейчас наверняка думаете о том же, о чем и я: вспоминаете наш разговор о том, насколько нам необходимо иметь свою лабораторию.

– Я не сейчас об этом думала, а в среду вечером, когда ставила диагноз исключительно на основании внешнего осмотра пациента.

– Так ведь это и отличает хорошего врача от просто врача. Хороший врач – прежде всего диагност. Когда после окончания мединститута в 1934 году меня распределили в маленькую больничку под Кутаиси, там не было ни лаборатории, ни рентгена, ни автоклава. Да-да, Зоя Евгеньевна, инструменты стерилизовали в баке на дровяной плите. Но в той больнице работали врачи, которые умели ставить правильные диагнозы, и большинство пациентов, за исключением самых тяжелых случаев, поправлялось.

– С тех пор прошло почти пятьдесят лет, – сухо возразила я. – Вы можете вспоминать о трудных годах вашего становления лишь в контексте, как не должно быть, а не в качестве доказательства, что можно работать и без рентгена. Так можно дойти до того, чтобы приводить в пример дореволюционную Россию, когда земские доктора к больным за сто верст на подводе ездили и руки, за неимением антисептика, колодезной водой обмывали.

– Как состояние Соболева? – оставив мои слова без комментариев, спросила главврач.

– Стабильное.

– Вы уверены, что не нужно транспортировать его в Богучаны?

– Мы в любой момент можем сделать это при ухудшении состояния Соболева, но не думаю, что ему станет хуже на данном этапе, учитывая интенсивную терапию. Проблемы возникнут по завершении острой фазы, когда неминуемо проявятся осложнения, характерные для полиомиелитической формы энцефалита, прежде всего – атрофия пораженных мышц. Не исключено, что потребуется консилиум невропатологов из ЦРБ.

– Кстати, относительно вопроса, который вы задали вчера на общем собрании… – Фаина Кузьминична помолчала, пристально, словно обличая меня в чем-то, глядя мне в глаза, к чему я научилась относиться спокойно, поскольку такова была ее манера беседовать с подчиненными. – Я не ответила вам сразу, потому что должна была вначале кое-что проверить… Действительно, с прошлого года леса в Красноярском крае не обрабатываются от клещей.

– Значит, эпидемия энцефалита в Абанском районе случилась из-за этого?

– Я запросила у главврача Абанской ЦРБ информацию о том, кусали ли клещи больных незадолго до проявления у них первых симптомов. Ответ придет в начале недели.

– И скорее всего, он будет положительным. Плохо то, что клещи переносят не только энцефалит, но и другие заболевания, тот же боррелиоз, вспышки которого, насколько мне известно, периодически случаются в здешних местах.

– Не нагнетайте, Зоя Евгеньевна. Связь между клещевым укусом и заболеванием Соболева не доказана. И как прикажете быть с тем фактом, что клещи активнее всего в период с мая по июль, тогда как случаи энцефалита в Абане начали проявляться только в августе?

– Это можно объяснить тем, что распространение клещей в ареоле обитания происходит не так быстро. Какое-то время тайга даже после прекращения обработки дустом продолжала оставаться чистой зоной. Я знаю, что в этом году начало лета было холодным и дождливым, и только с июля установилась сухая погода. Отсюда резкий рост популяции клещей к концу лета.

– Вы, случаем, не биолог по совместительству, товарищ Завьялова? – с легким оттенком иронии поинтересовалась Фаина Кузьминична.

– Нет. – Я сердито покраснела. – Для этих знаний не обязательно получать специальность биолога. Достаточно провести пару часов в читальном зале библиотеки.

– В план ликбеза нужно обязательно включить рекомендации, что делать в случае укуса клеща и особенно – если после этого наступило недомогание.

Я записалась на прием к начальнику здравотдела на будущий четверг. Вы сможете к этому времени закончить методичку?

– Да. Во вторник еще раз съезжу в больничный архив, в среду перепечатаю рукопись на машинке и сброшюрую ее. К утру четверга методичка будет готова.

– Отлично. – Фаина Кузьминична одобрительно кивнула. – В таком случае…

Зазвонил телефон. Главврач сняла трубку, кинула на меня быстрый взгляд и сказала:

– Да, она здесь. Сейчас спустится. Зоя Евгеньевна, это звонили из приемного покоя.

– Соболев? – быстро спросила я. – Ему стало хуже?

– Нет. Привезли пациентку со схожими симптомами.

Я вскочила и кинулась к двери.

В этот момент она открылась и вошла Нина.

– Фаина Кузьминична, вы просили принести бюллетень…

Увидев меня, она изменилась в лице. Несколько секунд мы стояли, пристально глядя друг на друга, а потом Нина посторонилась, давая мне пройти, и бросила мне вслед:

– Добилась своего? Федя мне не поверил, он решил, будто я нарочно придумала болезнь, он сказал, что между нами все кончено. Радуйся, я никуда не еду!

– Я не радуюсь, – обернувшись, тихо сказала я. – Радоваться должна ты, что не совершила ошибку, о которой потом пожалела бы. Этот человек тебя не любит, скорее всего, он никогда тебя не любил.

– Да пошла ты со своими утешениями! – прошипела Нина.

– Товарищи, что вы там выясняете? – громко спросила Фаина Кузьминична. – Доктор Завьялова, вас ждут в приемном покое! Доктор Гулько, давайте сюда ваш бюллетень.

Сбегая по лестнице, я вытеснила мысли о Нине, о ее несправедливых и обидных словах, мыслями о вновь поступившей больной. Если у нее энцефалит, это плохо, очень плохо.

В приемном покое меня встретил Мартынюк. Он сказал, что симптомы те же, что Вахидов в инфекционном боксе стабилизирует состояние пациентки, что кровь у нее уже взяли, но, как и в случае с Соболевым, анализ будет доставлен в Богучаны завтра утром.

Пациентка – Мария Нестерова, пятидесяти лет, раздатчица в леспромхозовской столовой, четвертый день находилась на больничном по случаю гриппа, диагностированного терапевтом, пришедшим по вызову во вторник. Заболеванию предшествовал укус клеща, которого женщина самостоятельно удалила около двух недель назад после возвращения из леса. С тех пор ее состояние ухудшалось, но врач больше не приходил. Час назад женщине стало совсем плохо, и соседка по коммунальной квартире вызвала скорую.

Из трех коек инфекционного бокса теперь были заняты две, и я задумалась, где мы будем размещать новых больных, если они станут поступать хотя бы по одному в сутки.

– Разве это стационар? Это уже полноценная больница, – мрачно сказал Вахидов вместо приветствия. – Экстренных пациентов с каждым днем все больше. Пора новый корпус открывать.

Его слова фактически повторяли мои опасения, но я промолчала и сосредоточилась на осмотре, который не занял много времени.

– Энцефалит, полиомиелитическая форма.

– Второй случай за три дня, – произнес Вахидов. – Вряд ли это совпадение, учитывая ситуацию в Абане.

– И все-таки совпадение не исключено. Закон парных случаев никто не отменял.

– Зоя, вы в это верите?

Наши взгляды встретились, и я покачала головой.

– Придется отменить завтрашний день рождения. Мы должны быть в полной готовности. Никакого алкоголя, а без него для ребят разве праздник? Да и Нине нельзя, зачем дразнить ее вкусной едой.

– А как быть с бараниной? Вам целый ящик прислали…

– Баранину приготовлю. Не пропадать же добру.

Не связанному с медициной человеку могло показаться странным, что мы обсуждаем такие вопросы у коек тяжелобольных пациентов. Но врачи не считают подобные разговоры оскорбительными для больных, особенно если те находятся без сознания. Хорошо это или плохо, я не знаю. Знаю лишь то, что иногда обсуждение тем, не связанных с медициной, помогает врачам не принимать тяжелую ситуацию близко к сердцу, иначе профессиональное выгорание, для медиков особенно опасное, наступит задолго до выхода на пенсию.

Решение Вахидова было, безусловно, правильным, хотя и огорчительным. Все общежитие ждало праздника, который именинник планировал устроить с истинно восточным размахом, ведь у него был не просто день рождения, а юбилей: ему исполнялось сорок лет. С другой стороны, учитывая, что я умудрилась испортить отношения не только с Наной и Олей, но и с Ниной, сидеть с ними за одним столом и делать вид, будто ничего не произошло, я бы не смогла. Значит, мы съедим баранину более узким кругом и без особых излишеств, только и всего. И у меня останется больше времени для работы над методичкой, которая вошла в завершающую стадию; мне не хватало лишь некоторых статистических данных. Я рассчитывала получить их при следующем посещении больничного архива.

Я надеялась, что в выходные поступлений по скорой не будет, при этом сознавая всю эфемерность этой надежды. Помимо новых случаев энцефалита, в любой момент мог произойти несчастный случай на лесозаготовках. С началом плохой погоды такие происшествия становились всё более частыми. То рабочий лесосплава поскользнется и разобьет голову, то вальщика придавит бревном, то тяжелая техника перевернется, травмировав шофера. Два-три раза в неделю мне приходилось прерывать амбулаторный прием для экстренного выезда в составе бригады скорой. Пациенты, ожидающие своей очереди, относились к этому с пониманием и терпеливо дожидались моего возвращения, ведь многие из них или сами работали на лесозаготовках, или имели родственников, которые там работали.

Позже в тот день я доложила Фаине Кузьминичне о пациентке Нестеровой, отметив, что ее состояние почти такое же тяжелое, как у Соболева. Я не стала добавлять, что в этом есть и вина участкового врача, не распознавшего симптомы заболевания, хотя на прошлой неделе терапевты получили от главврача директиву обращать внимание на все случаи с вирусной симптоматикой, особенно сопровождающиеся высокой температурой.

Фаина Кузьминична сказала, что, если к понедельнику поступят новые больные, ей придется поставить в известность здравотдел и ждать дальнейших указаний.

– Хотя указание наверняка будет такое же, как пять лет назад: изолировать больных в отдельный корпус и не допустить распространения инфекции за пределы поселка.

– И никакой помощи из Богучан? Ни инфекциониста, ни невропатолога для консилиумов?..

Главврач промолчала, но ответ был написан на ее лице – лице уставшей от постоянных забот женщины, ответственной за здоровье пяти тысяч человек, нуждающихся в ежедневной медицинской помощи. Я вновь, как неделю назад, подумала о том, что она, наверное, и рада бы снять с себя эту ношу, но не имеет ни моральной, ни практической возможности. Без твердой руки Фаины Кузьминичны все, что было достигнуто ею за одиннадцать лет, могло пошатнуться. Ходили слухи, что после юбилея ее могут «уйти» на пенсию, но я им не верила. Здравотдел не имел к Фаине Кузьминичне нареканий, напротив, ее регулярно награждали почетными грамотами, а после того, как она выступит с инициативой ликбеза, уважать и ценить ее станут еще больше.

– Что произошло у вас с Гулько? – неожиданно спросила Фаина Кузьминична.

Я вспыхнула и сбивчиво ответила:

– Ничего… Всё в порядке.

– Зоя Евгеньевна, я не слепая и не глухая. Если помните, я была вынуждена сделать вам замечание. Так что случилось?

– Мы поссорились.

– Вы и с ней умудрились поссориться? – Главврач неодобрительно покачала головой. – Ума не приложу, как это возможно, ведь Нина Семеновна абсолютно бесконфликтна. Когда уже вы научитесь сдерживать свои эмоции?

– Дело не в эмоциях, товарищ главврач. Я действительно виновата перед Ниной.

– В таком случае вам следует извиниться и наладить с ней прежние отношения. Вы вместе работаете, не говоря уже о том, что живете в соседних комнатах.

Меня так и подмывало рассказать Фаине Кузьминичне, как близка она была к тому, чтобы лишиться одного из гинекологов, и что лишь благодаря мне этого не случилось. Но, разумеется, я промолчала. Главврач отпустила меня, а сама осталась работать. На ее столе высилась стопка скопившихся за день документов, которые она должна была изучить и подписать.

В общежитие я вернулась совершенно измотанная. Усталость была не столько физической, сколько моральной. Ссора с Ниной, новый случай энцефалита, разговор с Фаиной Кузьминичной… Когда же, наконец, наступит светлая полоса?..

Уезжая из Ленинграда, я была уверена, что жизнь в глухом поселке скучна и однообразна, но вышло наоборот. Это в Ленинграде моя жизнь была размеренной и предсказуемой, а в Таёжном чуть ли не ежедневно что-то происходило. Я словно качалась на качелях: вверх-вниз, вверх-вниз. Это становилось утомительным.

Из Нининой комнаты слышались смех и возбужденные женские голоса. Наверное, Нана и Оля пришли к Нине на чай. «Ну и пусть! – ожесточенно подумала я. – Обойдусь без них».

В носу предательски защипало. Но на этот раз я сдержалась и не заплакала.