– Зоя, ты тут?

Я как раз собиралась выйти из кабинета. В руках у меня была стопка амбулаторных карт для сдачи в регистратуру. Неожиданное появление Наны оказалось некстати, о чем я ей и сообщила, постаравшись придать голосу как можно больше дружелюбия.

– Я уже убегаю.

– Надо поговорить. – Нана закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

– Мне надо успеть на почту до закрытия. Приходи ко мне после восьми.

– Ну конечно. Прийти, постучать и уйти ни с чем.

– Ты о чем?

– Я вот вчера, например, к тебе стучалась. А Оля – позавчера. Впустила ты нас?

– Значит, меня не было дома.

– Была ты дома. Я слышала, как ты по комнате ходишь. А потом из крана вода потекла.

– Ты что, подслушивала под дверью?

– Зоя, если не хочешь опоздать на почту, не уходи от разговора.

Подавив вздох раздражения, я положила медкарты на стол. Как ни старалась я сделать это аккуратно, стопка развалилась и карты рассыпались по столу.

– О чем ты хочешь поговорить?

– О твоем поведении в отношении меня и Оли.

Заявление было таким неожиданным и нелепым, что мне захотелось рассмеяться, но я сдержалась и, сохраняя серьезное выражение лица, спросила:

– И что не так с моим отношением?

– А ты не догадываешься?

– Нана, у меня нет времени играть в шарады. Если тебе есть что сказать – говори.

– Ты от нас отдалилась! Избегаешь нас, обедать не подсаживаешься, на чай не зовешь, не заходишь посплетничать… Чем мы тебя обидели?

– Ничем вы меня не обидели. Просто я очень занята.

– Хочешь сказать, ты одна работаешь, а мы с Олей ерундой занимаемся?

Я вздохнула. Это бессмысленное выяснение отношений ужасно раздражало.

– Нана, когда тебя в последний раз вызывали в «прием» или на травму?

– Физиотерапевта на травмы не вызывают!

– Вот именно. Как и окулиста. Поэтому не говори мне про одинаковую нагрузку.

– Допустим. Но по вечерам-то ты всегда в общежитии! Постоянно встречаемся то на кухне, то в коридоре, а ты ведешь себя как чужая. Вчера вечером, когда я тебя в вестибюле окликнула, ты сделала вид, что меня не заметила.

– Но я действительно тебя не видела! Я из Богучан вернулась и спешила к себе.

– А что ты делала в Богучанах в такое время? Только не говори, что ездила по работе.

– Да, по работе, – спокойно подтвердила я. – Забирала своего пациента после обследования. Мне необходимо было переговорить с невропатологом ЦРБ, обсудить детали дальнейшего лечения. Машина задержалась, нам с пациентом пришлось долго ждать в приемном покое.

Хотя это и не было полностью правдой – целью моей поездки являлся больничный архив, – но все же правдой достаточной, чтобы в нее можно было не только поверить, но и проверить при необходимости. Так совпало, что Якимова действительно подготовили к выписке именно во вторник, о чем я узнала, поднявшись на отделение неврологии перед тем, как идти в архив. Мы договорились, что Якимов побудет на отделении до вечера, а потом мы вместе вернемся в Таёжный. И хотя в действительности у меня не было возможности переговорить с лечащим врачом Якимова, результаты обследования, диагноз и схема лечения были подробно расписаны в медкарте. Дорогой мне удалось убедить Якимова, что хотя диагноз, к сожалению, подтвердился, при должном лечении он сможет вести более-менее активную жизнь по крайней мере еще несколько лет, пока не встанет вопрос об инвалидности. В начале пути Якимов был подавлен и молчалив, но при подъезде к поселку оживился и даже строил планы на будущее, так что моя поездка в Богучаны оказалась еще и психотерапевтической.

Я видела, что Нана мне поверила, и понадеялась, что на этом ее претензии исчерпаны. Мне действительно нужно было бежать – во-первых, до закрытия почты оставалось всего сорок минут, во-вторых, я хотела успеть сдать карты Арине Петровне до того, как она уйдет домой. Регистраторша не любила, когда врачи оставляли карты на ее столе в ее отсутствие, поскольку на следующее утро ей приходилось разбирать их в спешном порядке, до начала приема.

– Думаю, дело не только в твоей занятости, Зоя, – протянула Нана, пристально изучая мое лицо, словно надеялась прочесть на нем нечто такое, о чем, как она считала, я умолчала. – Ты преследуешь какую-то цель. Втихую, за нашими спинами. Думаю, ты и с Ниной перестанешь дружить, как перестала с нами. Мы больше тебе не нужны. Помогли адаптироваться к местной жизни, а дальше ты сама, да?

– Что ты говоришь, Нана? – возмутилась я. – Какую цель я преследую?

– Например, охмурить Дедова. Ох, не делай такое лицо! Тебя видели с ним в кино. И в кафе. Вы явно не тезисы майского съезда ВЛКСМ обсуждали.

– Послушай, это уже переходит…

– Знаешь, я тобой даже восхищаюсь. Не успела приехать, и уже на короткой ноге с секретарем райкома комсомола. В партию можно вступить без рекомендаций, и по служебной лестнице подняться, и из общаги съехать в отдельную квартиру. Молодец, Зоя!

– По какой служебной лестнице, Нана? Если бы при стационаре было неврологическое отделение, со временем я, возможно, смогла бы его возглавить, но…

– Чтобы сделать карьеру, не обязательно становиться завотделением. Для тебя, если хочешь знать, это даже мелко. Должность главврача тебе больше подходит. Вот куда ты метишь, да?

– Что? – спросила я, не веря своим ушам.

– В прошлый четверг тебя видели выходящей из флигеля Фаины Кузьминичны. Это было в тот день, когда произошел тот скандал на летучке. Что ты делала у нее дома? Втиралась в доверие? Шантажировала ее своей связью с Дедовым, чтобы она тебя не уволила?

Я настолько растерялась, что утратила дар речи.

Удивление – откуда Нана узнала, что я была у главврача, ведь не следила же она за мной – сменилось неприятным осознанием, что она знает обо мне больше, чем я предполагала до этой минуты. Разговор внезапно утратил статус безобидного выяснения отношений.

В темных глазах Наны сверкала ненависть. Она только хотела казаться подругой, кольнула меня неприятная мысль. Это она втиралась в доверие – в мое доверие, это она преследовала некую цель, а не я.

– Нана, ты говоришь такую ерунду, что мне жаль тратить на это время. Да у меня его и нет. Оставайся тут, если хочешь. А я пошла.

Подхватив медкарты, я направилась к двери.

– Бегство – лучший способ подтвердить худшие подозрения, – заметила Нана мне вслед.

Я вбежала на почту за десять минут до закрытия и встала в конец очереди. Мне повезло: сегодня на выдаче работала Олеся – безотказная, приветливая девушка, она часто задерживалась после восьми, если не успевала обслужить всех посетителей.

Я не знала наверняка, пришли ли уже письмо и бандероль от Инги. Должны были прийти, если я все рассчитала верно, но отправления из дальних городов часто задерживались. А у меня в запасе оставалось всего два дня.

Когда подошла моя очередь, Олеся ушла и долго не возвращалась, поэтому я успела примириться с мыслью, что придется вернуться завтра. Но когда Олеся наконец появилась из-за стеллажей, в руках у нее были конверт и небольшой сверток.

– Распишитесь в получении, Зоя Евгеньевна.

Я забрала письмо и бандероль, а потом, повинуясь импульсу, спросила:

– Можно мне заказать разговор с Лугой?

– С Лугой? – озадаченно переспросила Олеся. – А где это?

– В Ленинградской области.

– Ну хорошо. Только недолго. Мы вообще-то уже закрылись.

Оплатив три минуты и написав номер телефона на бланке, я прошла в дальний конец зала, где стояли телефонные кабинки с массивными застекленными дверями. Я одновременно и боялась, и надеялась, что тети Поли не окажется дома. Что я ей скажу? Зачем вообще я это затеяла? Может, отменить, пока не поздно?

– Луга, вторая кабинка!

Сняв трубку с аппарата, я прижала ее к уху.

– Алло, тетя Поля?

– Зоя? – донесся до меня далекий, искаженный помехами голос. – Зоенька, это ты?

– Да.

– Ты в Таензе[16]? Я правильно расслышала? Тут такие помехи…

Я хотела поправить тетю Полю, но интуитивно сделала прямо противоположное.

– Да, правильно.

– Что ты там делаешь?

– Работаю невропатологом в поликлинике.

– Ты с ума сошла? Почему уехала? Почему не оставила отцу адрес? И меня обманула, сказала, едешь в командировку, а сама сбежала. И почему ты не сказала, что развелась?

– Тетя Поля, мне очень жаль! Если бы я вам сказала, вы бы… в общем, это сложно объяснить. – Я сжала трубку до боли в пальцах, словно это могло помочь выдержать нелегкий разговор. – Со мной всё в порядке, правда.

– Когда ты вернешься?

– Не знаю.

– Тебе нужно… – Тетя Поля что-то сказала, но я не расслышала.

– Что? Плохо слышно.

– Говорю, отец должен знать, где ты!

– Как вы сами? Как дядя Олег?

– У нас всё хорошо. Зоя, ты не должна так поступать. Пожалуйста, детка, поз…

Нас разъединили: время кончилось. Я этому малодушно обрадовалась. Этот разговор оказался мучителен для нас обеих.

Выйдя из кабинки, я направилась к выходу.

– Зоя Евгеньевна, вы забыли!

Олеся протянула мне письмо и сверток, которые я оставила на стойке выдачи. Я не глядя запихнула их в сумку и вышла на улицу, смаргивая слезы.

Я успела забыть, насколько тети-Полин голос похож на мамин. Даже помехи на телефонной линии и разделяющие нас тысячи километров не исказили эту схожесть. Общаясь с тетей Полей регулярно, я к этому привыкла, но теперь, спустя полтора месяца «тишины в радиоэфире», воспоминания вернулись; усиленные чувством вины, они разбередили едва затянувшуюся рану, и я задыхалась от боли, быстро шагая по мокрому от дождя тротуару.

В своей комнате я развернула несколько слоев упаковочной бумаги, перевязанной шпагатом и проштемпелеванной сургучом, и извлекла книгу Диккенса на английском языке. Это было отлично сохранившееся издание 1955 года, с цветными иллюстрациями, проложенными пергаментом, и кремового цвета страницами. В книгу вошли два наиболее известных диккенсовских романа: «Дэвид Копперфилд» и «Большие надежды». Это был мой подарок Вахидову на день рождения.

Я надеялась, книга ему понравится.

«Привет, покорительница Сибири!

Как только получила твою телеграмму, сразу побежала в «Старую книгу» на Невском – видишь, Зойка моя ненаглядная, как я тебя люблю? Признавайся, на кой таежный леший тебе понадобился Диккенс в подлиннике, да еще срочно? Лесорубы не болеют, поэтому у тебя столько свободного времени, что ты решила подтянуть свой английский? Ха-ха, шучу. Наверняка это подарок какому-нибудь интеллектуалу, которого занесло в вашу глухомань тем же ветром, что и тебя. Угадала? Ладно, перехожу к новостям. Точнее, к одной новости, зато какой! Миша сделал-таки мне предложение. Я, конечно, взяла время на раздумья, не могла же я сразу согласиться. Тем более он весьма кстати улетел в очередную командировку, но завтра возвращается и, чует мое сердце, прямо с аэродрома явится за ответом. Боюсь, придется ответить согласием, иначе он прибьет меня, как Ромео – Дездемону, ха-ха! Так что сейчас, когда ты читаешь эти строки, я наверняка уже помолвлена (фу, какое ужасное старомодное слово). На свадьбу не зову: ее не будет. Меня тошнит (ой, нет, я не в положении!) при одной мысли о торжественных речах, застольях, белой фате, куче родственников и куклах на капоте «Волги». Мы просто пойдем в загс и распишемся. Такова моя воля во веки веков, аминь… то есть, тьфу, ура! – как сказал герой моей любимой комедии. Если ты позвонишь (могла бы сама догадаться, между прочим!), я сообщу дату регистрации, чтобы ты знала, в какой день прислать поздравительную телеграмму. Правда, Зойка, ужасно хочу услышать твой голос. На случай, если ты потеряла телефонную книжку, ниже пишу свой номер. Целую!

Разумеется, я помнила номер Инги наизусть. И да, она была права – мне давно следовало ей позвонить. Но я не делала этого по той же причине, по которой не звонила тете Поле: это было слишком больно. Я боялась, что разревусь, едва Инга на том конце провода произнесет «алло». Мне ужасно ее не хватало. Не хватало ее кипучей энергии, насмешливой иронии, готовности прийти на помощь. Познакомься я хоть с сотней Нин, ни одна из них не смогла бы заменить Ингу.

При мысли о том, что Инга выходит замуж, я испытала одновременно радость за нее и горечь от окончательной разлуки. Миша, насколько я успела его узнать, был отличным парнем, но у него имелся один серьезный недостаток: его профессия. Мишу угораздило стать палеонтологом (не геологом, не археологом, а именно палеонтологом), поэтому характер его работы предполагал не просто частые командировки, а почти постоянное отсутствие по месту прописки. К своим тридцати годам он объездил половину Советского Союза и несколько раз был за границей. Время, которое Инга и Миша проводили вместе, исчислялось даже не месяцами, а неделями. Возможно, поэтому их любовь за пять лет не только не угасла, но, наоборот, стала крепче: у них не было ни времени, ни поводов для ссор. Незадолго до моего отъезда Инга намекала, что у Миши намечается ответственная командировка, которая почти наверняка обеспечит ему не только повышение, но и целый ряд публикаций в «Палеонтологическом журнале» – серьезном научном издании при Академии наук СССР. Я подозревала, что именно перспектива длительной командировки подтолкнула Мишу сделать, наконец, Инге предложение, чтобы она могла поехать с ним в качестве жены. Если моя догадка была верна, вскоре ей предстояло паковать чемоданы. Оставалось надеяться, что это будет не какая-нибудь глушь, иначе Инга не сможет устроиться по специальности и ее талант костюмера пропадет втуне. Последние три года она работала в Ленинградском театре музыкальной комедии и планировала в ближайшей перспективе перевестись в не менее известный театр, славившийся своими историческими постановками. С переездом ее планам вряд ли суждено будет сбыться.

Я решила завтра же позвонить Инге, чтобы поблагодарить за Диккенса и узнать дату свадьбы. Убрав книгу в шкаф, я сделала пару бутербродов с колбасой, очистила сваренное утром яйцо, заварила чай и села ужинать, прислушиваясь к звукам фортепьянного радиоконцерта, доносящимся из Олиной комнаты (ее радио висело за моей стенкой).

Подумав об Оле, я вспомнила о Нане, о том, с какой злобой она на меня накинулась, и о том, что, если ей верить, она выступала и от лица Оли тоже. Вопрос требовал немедленного прояснения; я не могла делать вид, что ничего не произошло, хотя бы потому, что мы жили на одном этаже и были коллегами.

Оля пришивала пуговицу к блузке, сидя под торшером у журнального столика, на котором были разложены швейные принадлежности. При моем появлении она удивленно моргнула, но тут же радостно улыбнулась, отложила блузку, встала и выключила радио.

– Зоя, как хорошо, что ты зашла! Проходи, садись. Хочешь чаю?

– Спасибо, я только что пила. И я ненадолго.

– Почему ненадолго?

– Хочу только кое-что выяснить.

– Тон у тебя какой-то странный… Да ты садись, садись!

Я осталась стоять. Цель моего прихода не предполагала разговора по душам в комфортной обстановке; стоя у двери, я могла в любой момент развернуться и уйти.

– Ко мне сегодня заходила Нана…

– Да? – Оля насторожилась.

– Она вела себя не очень-то дружелюбно. Наговорила мне всякого… Честно говоря, я не ожидала услышать столько плохого в свой адрес, и притом без повода.

– Ну, наверное, не совсем без повода… – пробормотала Оля, отводя глаза.

– То есть ты в курсе. Возможно, именно ты выступила инициатором разговора, но не решилась прийти сама и подговорила Нану?

– Конечно нет! Наоборот, это Нана пришла ко мне и сказала, что хочет с тобой поговорить. О том, что ее не устраивает твое поведение, что ты играешь не по правилам и сеешь раздор в коллективе… Я возразила, что мы слишком мало тебя знаем и можем ошибаться, в любом случае надо дать тебе возможность объясниться…

– В чем же, интересно, я должна объясниться?

– Скажи, почему после отъезда Нины ты стала нас избегать? – вместо ответа спросила Оля и тут же добавила: – Хотя я и так знаю. Ты завела нужные связи. Полезные знакомства, или как это у вас называется.

– У кого это – у вас?

– У тех, кто приезжает из больших городов и общается только с теми, кто может быть чем-то полезен. Я вряд ли могу быть тебе полезна, поэтому со мной ты…

– Извини, но это полная чушь! – не выдержала я. – Послушать тебя, у меня все в порядке со зрением, но не в порядке по гинекологии, поэтому я дружу с Ниной.

– Я не это имела в виду. Нина тоже тебе не нужна. Просто у нее еще не было возможности это понять. Сначала она уехала в отпуск, потом попала в больницу. Но когда она выпишется…

– Когда Нина выпишется, у нас все будет как прежде! Хотя бы потому, что она здесь – единственный нормальный человек, не выясняющий отношения на пустом месте и не плетущий интриги, в отличие от вас с Наной, которым, видимо, нечем заниматься, кроме как обсуждать мои недостатки, истинные и мнимые, и делать выводы, оскорбительные по сути и далекие от истины.

– Зоя, ты не так поняла, мы вовсе не…

Я распахнула дверь, но Олин горестный вскрик «Подожди!» заставил меня остановиться и обернуться. Она подбежала к двери, захлопнула ее, схватила меня за руку, подтащила к креслу, заставила сесть и уместилась рядом, на подлокотнике.

– Зоя, ну нельзя же так, в самом деле! Ты очень импульсивная, не обижайся, но это так, ты и с Клавой отношения выясняла, и с Мартынюком поссорилась, и с Глафирой Петровной. До твоего приезда мы не конфликтовали, если были чем-то недовольны, то не заявляли об этом так открыто, старались решать вопросы мирно. Нас к этому Фаина Кузьминична приучила. Скандалистов она не любит и сразу увольняет, мы ждали, что и тебя уволит, но у нее на этот счет, видимо, другое мнение. Кто-то же должен был поставить тебя на место. Вызвалась Нана. Не знаю, хорошо у нее получилось или плохо, наверное плохо, раз ты ко мне пришла, но ты должна ее понять. Я не прошу ей сочувствовать, я прошу именно понять… – Оля остановилась, чтобы перевести дух, и торопливо продолжила: – В Нане говорит не только обида, но и зависть.

Я удивленно вскинула брови:

– Чему ей завидовать?

– Твоей красоте и молодости, тому, что не успела ты приехать, как влюбила в себя парня, на которого Нана… – Оля запнулась. – Ну, неважно… Тому, что ты хороший врач, и даже тому, что родилась не в маленьком грузинском городке, а в Ленинграде.

– Да уж, грехов за мной действительно многовато. Значит, Нана влюблена в Мартынюка?

– Я этого не говорила, – быстро сказала Оля, и по тому, как она смутилась, я поняла, что она невольно выдала тайну подруги.

Я вспомнила день, когда мы отмечали мое новоселье, и странное предупреждение Наны, когда она позже вернулась в мою комнату, а перед этим – упоминание ею Людмилы, разозлившее Мартынюка. Получается, она на что-то надеялась, несмотря на наличие соперницы, но мой приезд спутал ее карты. Да, теперь все прояснилось. Но легче мне не стало. Грузинский темперамент вкупе с ревностью и завистью – не самое приятное сочетание. Я не сомневалась, что мне еще предстоит столкнуться с Наной и что это столкновение не сулит ничего хорошего.

– Оля, но ты же не считаешь меня настолько плохой, правда? Я согласна, что должна сдерживать эмоции, и уже над этим работаю, я и сейчас вспылила только потому, что услышала в свой адрес столько несправедливостей…

– Ну конечно, я не считаю тебя плохой! Ты просто отбилась от коллектива. Но если ты пытаешься исправиться, значит, есть шанс… Вот и Фаина Кузьминична не держит на тебя зла, раз пригласила в гости.

– Как вообще об этом стало известно?

– Кто-то видел, как ты выходила из флигеля. Я не знаю кто.

По тому, как Оля отвела глаза, я поняла, что она говорит неправду. Но это, в сущности, было неважно – кто меня видел и как этот человек оказался рядом с флигелем Фаины Кузьминичны темным дождливым вечером, не располагающим к праздным прогулкам.

– И какая у нее дома обстановка? – с любопытством спросила Оля.

– Обычная.

– А о чем вы с ней говорили?

– О работе. – Я встала. – Ладно, я пойду.

– Не сердись на меня, пожалуйста.

Оля тоже поднялась и проводила меня до двери.

– Не знаешь, когда Нину выпишут? – спросила она.

– В пятницу.

– Уже послезавтра? Как хорошо! Значит, она сможет погулять на дне рождения Рустама.

– Сомневаюсь, что самочувствие и диета ей это позволят. Но там видно будет.

– Зоя…

– Да? – я обернулась.

– Мы с Наной завтра обедаем в обычное время. Подсаживайся за наш столик в столовой.

– Не думаю, что это хорошая идея. Зачем портить Нане аппетит?

– И себе тоже, да? – грустно улыбнулась Оля.

Я вошла в свою комнату и заперлась на ключ. Мне как никогда хотелось иметь собственное жилье, хотя бы комнату в коммуналке, но только не в общежитии, где слишком много народу, где каждый или имеет что-то против тебя, или следит за тобой, или плетет интриги.

– Зоя Евгеньевна, вы там? – В дверь затарабанили. – Вас вызывают в приемный покой.

За дверью стояла Клавдия Прокопьевна, тяжело дыша после быстрого подъема по лестнице. Она выписалась из стационара с заметным улучшением, но продолжала принимать таблетки, и физические нагрузки ей были противопоказаны, о чем я ей напомнила, но комендантша только рукой махнула:

– Срочно, срочно вызывают!

Схватив плащ, я побежала вниз. Наверняка очередная автоавария. Сейчас темно, дождливо, дороги плохо освещены, а местные водители часто нарушают правила дорожного движения. Кстати, этот пункт нужно бы добавить в план ликбеза. Скольких реанимационных мероприятий удалось бы избежать, сколько травм и инвалидностей предотвратить, проявляй местные водители большую сознательность на дорогах.

В этот вечер в «приеме» опять дежурила Света Князева. Мы обе сделали вид, что не помним того, что произошло на прошлой неделе. Личная неприязнь не должна мешать работе, Света знала это так же хорошо, как и я. К тому же субординацию никто не отменял, поэтому при моем появлении она поднялась и поздоровалась.

– Вас ждут в инфекционном боксе, Зоя Евгеньевна.

– В инфекционном боксе? – удивленно переспросила я.

– У больного, доставленного по скорой, неврологические симптомы.

– Сегодня дежурит доктор Мартынюк?

– Да. – Света слегка покраснела. – Мы всегда дежурим в паре.

«Неужели и она тоже?.. – изумилась я. – Ай да Мартынюк. А ведь с виду ничего особенного собой не представляет». Но, возможно, после разговора с Олей мне теперь всюду мерещились неразделенные влюбленности, истинные и мнимые.

Перед тем как войти в инфекционный бокс, медработник облачался в спецодежду: стерильный халат, многослойную маску, плотно прилегающую к голове шапочку, резиновые перчатки и моющуюся обувь. Руки в перчатках следовало тщательно вымыть в тазу с дезинфицирующим раствором, то же самое полагалось сделать по выходе из бокса, только уже в другом тазу – для «грязных» рук. Эти правила ввела Фаина Кузьминична, и она же требовала их обязательного соблюдения. Сейчас, стоя в предбокснике перед закрытой дверью, за которой таилась неизвестность, я не могла не порадоваться таким мерам предосторожности.

Толкнув дверь, я вошла в бокс – небольшую палату с высоко расположенным окном, обособленным санузлом и отдельным выходом во внутренний двор. Две койки пустовали, на третьей лежал мужчина, которому Мартынюк делал внутривенную инъекцию. Закончив, он обернулся и сказал:

– Хорошо, что вы так быстро пришли. Это по вашему профилю.

Я приблизилась к койке и вгляделась в лицо пациента. Покрытое красными пятнами и обильной испариной, странно неподвижное, оно напоминало застывшую маску с глубоко запавшими глазами. Мужчина часто, с присвистом дышал, грудь конвульсивно поднималась и тут же опадала; ему явно не хватало воздуху.

– Почему не дали кислород?

– Я хотел, чтобы вы прежде его осмотрели.

Пока я проводила осмотр пациента, Мартынюк изложил анамнез. Сергей Соболев, вдовец, пятьдесят четыре года, учетчик в заготконторе. Три дня назад поднялась температура, к вечеру присоединились ломота в суставах, сильная головная боль, резь в глазах. Он решил, что это грипп, но врача вызывать не стал, поскольку и так находился на больничном из-за обострения ревматизма. Накануне открылась рвота, появились судороги в конечностях и двоение в глазах, а утром, после очередной бессонной ночи, Соболев почувствовал вначале покалывание, а затем онемение в шее и в мышцах. Дойти до соседей, чтобы вызвать скорую, он не мог. По его словам, в течение дня он то терял сознание, то ненадолго приходил в себя. Вечером к Соболеву зашел сын, обеспокоенный тем, что накануне отец не пришел на день рождения внука и не давал о себе знать. Мужчина вызвал скорую и сопроводил отца в стационар. Соболев-старший смог путано рассказать, что с ним произошло, после чего отключился.

Я надела стетоскоп и прослушала пациента, зафиксировав умеренную брадикардию[17]. Мышцы верхней части туловища, особенно шеи, находились в крайней степени ригидности. По очереди приподняв веки Соболева, я указала Мартынюку на покрасневшую конъюнктиву глаз. Он кивнул:

– Следствие высокой температуры, я полагаю. Он поступил с тридцать девять и семь.

– Артериальное давление?

– Сто пять на пятьдесят, хотя вообще-то он гипертоник, я успел просмотреть его медкарту.

Я мысленно похвалила Мартынюка за сообразительность и заодно порадовалась, что приемный покой и картотека амбулатории находятся в одном здании, на одном этаже. При необходимости можно срочно посмотреть карту поступившего по скорой, если больной поступил не в сознании или без сопровождающих.

– Ваше мнение, Зоя Евгеньевна?

– А ваше?

– Менингит? – с оттенком сомнения, созвучным моему, предположил Мартынюк.

– Не думаю. – Я покачала головой. – Соболев не упоминал о чем-то, не относящемся прямо к его состоянию? Возможно, что-то предшествовало заболеванию?

– Он – нет, но Мостовой, неделю назад назначивший лечение в связи с ревматизмом, отметил в карте, что Соболев на приеме пожаловался на укус клеща, предположив, что именно это вызвало обострение ревматизма, хотя между этими событиями не может быть связи.

– Укус клеща? – быстро спросила я. – Когда это случилось?

– Двадцать четвертого или двадцать пятого августа.

Я быстро подсчитала в уме.

– Шестнадцать дней… Все сходится. У Соболева клещевой энцефалит. Притом самая неприятная его разновидность – полиомиелитическая.

– Вы предполагаете, что…

– Не предполагаю, а практически уверена! Инкубационный период составляет до четырнадцати дней, первые симптомы проявились три дня назад. Ригидность мышц, судороги и парестезии, плюс к этому – гиперемия глаз, брадикардия, одышка… Если не начать срочное лечение, может наступить паралич центральной нервной системы.

– Как везти его в Богучаны в таком состоянии?

– Об этом не может быть речи. Нужно начинать лечение прямо сейчас. Чем быстрее мы начнем вводить гомологичный гамма-глобулин, тем больше шансов на благоприятный исход. Но действовать вслепую мы не можем, необходим серологический анализ. Вы взяли кровь?

– Конечно. Но ее доставят в Богучанскую больницу только утром, плюс время на проведение исследования. Результат мы узнаем только послезавтра.

– Это недопустимо поздно. Когда уже у нас будет своя лаборатория?

Мартынюк промолчал: ответ не требовался.

– Школа-интернат! – осенило меня. – Ваша девушка, Людмила, там работает.

– При чем тут Людмила?

– У них есть своя лаборатория. Можно сделать анализ там. Если вы отнесете пробирку…

– Вы понимаете, что говорите? – изумленно перебил Мартынюк. – Предлагаете отнести зараженную энцефалитом кровь в интернат, где живут дети-инвалиды?

– При соблюдении мер предосторожности этот анализ ничем не отличается от обычного клинического. Зато он позволит нам выгадать целые сутки. Вам всего-то нужно отнести пробирку Людмиле, не прямо сейчас, разумеется, а утром, когда лаборантка заступит…

– Ничего я не понесу! – взорвался Мартынюк.

– Но…

– Доктор Завьялова, разговор окончен.

Я готова была его убить. Упускать такую возможность! Ну почему Мартынюк такой упертый? Формально, конечно, он был прав, мы не могли использовать детскую лабораторию для своих нужд. Если об этом станет известно, достанется и Мартынюку, и Людмиле, и лаборантке. С другой стороны, почему об этом должно стать известно? Мы бы использовали результат анализа неофициально, только чтобы убедиться в правильности диагноза, а для официального заключения дождались бы отчета из ЦРБ. Я была на девяносто девять процентов уверена, что у Соболева энцефалит, однако оставался один процент на то, что у него схожее по симптоматике заболевание; исключить эту вероятность мог только серологический анализ. Ситуация усложнялась тем, что в нашем штате отсутствовал инфекционист. Вот так совершенно неожиданно мы столкнулись с проблемой, о которой я недавно предупреждала Фаину Кузьминичну.

Вспомнив разговор с главврачом, я вспомнила и нечто важное, о чем мы говорили в тот вечер. В Абанском районе эпидемия энцефалита. Что, если случай с Соболевым – не единственный и за ним последуют другие? Конечно, это могло быть совпадением, но тот факт, что Соболева за две недели до болезни укусил клещ, говорил о том, что мы ни в коем случае не должны приуменьшать значимость подобного совпадения.

Состояние Соболева удалось стабилизировать. Когда я сняла спецодежду и кинула ее в бак для грязного белья, часы показывали без пяти минут полночь. За это время Мартынюк успел принять четырех неотложных пациентов, двоим из которых потребовалось наложение гипса, и еще одному – зашивание рваной раны. Создавалось впечатление, что жизнь в Таёжном с наступлением ночи не затихает, а, наоборот, начинает бурлить, словно в салуне на Диком Западе. Однако все эти случаи оказались бытовыми, хотя, как я подозревала, произошли не без участия горячительных напитков. Хотя с пьянством в Таёжном всячески боролись (в том числе при помощи комендантского часа на продажу спиртных напитков), оно имело место, и это порой приводило к неприятным последствиям.

Я решила не уходить домой в течение часа, чтобы убедиться, что состояние Соболева остается стабильным. Хотя у меня слипались глаза, лучше было совсем не ложиться, чем оказаться поднятой с постели вскоре после засыпания. Я попросила Свету заварить чай покрепче и устроилась на топчане в смотровом кабинете, приспособленном под комнату отдыха дежурного медперсонала, куда вскоре, наложив очередной гипс, пришел Мартынюк.

– Ну и ночка, да? – сказал он, стягивая маску и садясь в продавленное кресло.

– Разве у вас не все ночные дежурства такие?

– Обычно более спокойные. Хотя бывают исключения. – Мартынюк помолчал. – Слушайте, я не хотел на вас кричать. Извините, что вышел из себя.

– Ничего. Я уже привыкла, что действую на вас как красная тряпка на быка.

– И все-таки, согласитесь, эта ваша идея с анализом…

– Игорь Михайлович, не начинайте снова. Я все равно останусь при своем мнении.

– Я только хотел сказать, что отказался не из вредности, как вы могли подумать. Если мы один раз нарушим правила, то рано или поздно сделаем это снова. Об этом узнают другие врачи и тоже захотят воспользоваться лабораторией при интернате, и у каждого из них будет своя правда, свой неотложный случай. Представляете, что тогда начнется?

– Я представляю, что начнется, если у Соболева окажется не энцефалит и мы потеряем драгоценное время из-за неправильно назначенного лечения. Поэтому анализ…

– Да знаю я, что анализ необходим и что без лаборатории мы как без рук! – сердито перебил Мартынюк. – Похоже, это понимают все, кроме главврача.

– Напрасно вы так считаете. Фаина Кузьминична прилагает все усилия для открытия лаборатории. Но это не так просто, как вы думаете.

– Почему вы ее защищаете? Насколько я заметил, у вас довольно напряженные отношения.

Света принесла чай. Дождавшись, когда она уйдет, я ответила:

– Я ее не защищаю, а пытаюсь быть объективной. Фаина Кузьминична – отличный руководитель. Ее вклад в развитие стационара невозможно переоценить. Но даже ей не все удается. Не забывайте, через два месяца ей исполнится семьдесят. Хотела бы я в этом возрасте быть такой же энергичной и деятельной, как она.

– О, вы будете! – усмехнулся Мартынюк.

– Что это значит? – задетая его тоном, спросила я.

– То и значит, что вы далеко пойдете. В хорошем смысле этого слова.

– Фразы.

– Что?

– В хорошем смысле этой фразы. «Вы далеко пойдете» – не слово, а фраза.

– Сразу видно, что вы дочь филолога и к тому же из Ленинграда! – рассмеявшись, заметил Мартынюк. – На всякий случай, это комплимент, а не сарказм. Или в данном случае уместнее употребить слово «ирония»?

– Товарищ Мартынюк, вы последний, от кого я хочу слышать комплименты, тем более сомнительные, – холодно ответила я. – Учтите это, пожалуйста, на будущее.

– Вы хоть понимаете, что сломали мне жизнь? – помолчав, спросил Мартынюк.

Он сказал это так тихо, что вначале я решила, будто ослышалась. Но выражение его лица, напряженность позы, нервно сцепленные пальцы говорили о том, что вопрос действительно прозвучал, и он отнюдь не был формальным.

Мартынюк ждал ответа.

Я растерялась. Я совершенно не знала, что принято отвечать в подобных случаях. Следовало поставить его на место, но я не могла. У меня язык не поворачивался сказать ему очередную колкость. Не потому, что мне было его жалко, а потому, что я боялась последствий.

Поразмыслив, я выбрала нечто среднее между вежливой отстраненностью и иронией.

– Не драматизируйте, Игорь Михайлович. Ничего я вам не ломала. Вы внушили себе, будто влюблены, а когда я не ответила вам взаимностью, решили непременно меня завоевать. Поняв, что ничего не выйдет, вы, наконец, перестали играть чувствами своей девушки и съехались с ней. Надеюсь, вы на этом не остановитесь и сделаете ей предло…

– Я съехался с Людой, чтобы не видеть вас хотя бы в общежитии! – яростно перебил Мартынюк. – Достаточно того, что я постоянно сталкиваюсь с вами в стационаре.

Он немного помолчал и добавил уже более спокойным тоном:

– Ваше умение делать ложные выводы поразительно. Почему вы настолько уверены, что я не способен на серьезные чувства?

– Потому что ваша репутация донжуана…

– Как вы сказали? – изумленно повторил он. – Донжуана?

– Именно. Я знаю, почему вы переехали из Дербента. Точнее, не переехали, а сбежали.

– Ну и как это связано с моим чувством к вам? Каким образом одно может влиять на другое? Взять хотя бы вас, Зоя Евгеньевна. Вы в разводе, но это не значит, что вы больше не выйдете замуж только на том основании, что новый брак тоже может закончиться разводом! Если человек один раз оступился, нельзя вешать на него ярлык, а вы именно это и делаете.

Я открыла рот, чтобы возразить ему, но передумала, потому что Мартынюк был прав. Он усмехнулся, чем еще больше вывел меня из себя.

– Допустим! – воскликнула я. – Но как быть с тем, что я к вам равнодушна? Я сразу сказала, что у нас ничего не получится, но вы продолжали добиваться своего. Наверное, надеялись сломить мое сопротивление своей настойчивостью. Но только добились обратного.

– Поэтому я и оставил вас в покое. Чтобы не мешать вашему счастью с другим.

– Кого вы имеете в виду?

– Того, кто, очевидно, во всех отношениях лучше меня. Дедова.

– Никогда – слышите, никогда! – не ставьте мое имя рядом с именем секретаря райкома.

Мартынюк недоверчиво взглянул на меня. Я выдержала его взгляд. Он пробормотал:

– Если у вас с ним ничего нет…

– Нет и быть не может!

– Тогда почему вы одна? Вы созданы для любви, семейной жизни, материнства… Простите! – быстро добавил он, снова взглянув на мое лицо. – Я не должен был…

– Всё в порядке. Вы правы, никто не должен оставаться в одиночестве, это противоречит человеческой природе. Но я не готова к новым отношениям. Ни с вами, ни с кем-то другим.

Мартынюк кивнул, словно наконец понял, что я не играю с ним и не лукавлю. Всего-то и нужно было, что поговорить с ним откровенно, а не изображать злыдню, какой он, должно быть, считал меня все это время. Мне даже стало неловко за свое поведение.

– Мне не дает покоя Соболев, – сказала я, чтобы сменить тему. – Что мы будем делать, если последуют новые случаи?

– Думаете, эпидемия из Абанского района могла так быстро перекинуться к нам?

– Вряд ли. Скорее причина в лесах, окружающих поселок.

– Клещи? – догадался Мартынюк.

– Да. Они являются основными переносчиками энцефалита.

– Но их тут днем с огнем не сыщешь. Окрестные леса ежегодно обрабатываются дустом.

– В том-то и дело, что уже нет. С недавнего времени дуст запрещен из-за токсичности. По сути, это яд, который губит все живое, убивая не только клещей, но и полезных насекомых.

– Но что-то же должны использовать взамен.

– Я подниму этот вопрос на завтрашней летучке. Фаина Кузьминична просила незамедлительно докладывать о случаях энцефалита, даже неподтвержденных.

– Шли бы вы спать, Зоя Евгеньевна. Уже второй час ночи.

– Не могу. Если Соболеву станет хуже…

– Я вас тут же позову. Идите.

Я встала и направилась к двери.

– Зоя Евгеньевна…

– Да?

– Надеюсь, стычек больше не будет? – Мартынюк улыбался, но его улыбка была напряженной, словно ему стоило усилий произносить слова, которые он предпочел бы оставить при себе. – Признаюсь, я не большой любитель пощечин.

– А я не большая любительница их раздавать. Спокойного дежурства и до завтра. Точнее, уже до сегодня. Увидимся на летучке.

Разговор с Мартынюком оставил в душе неприятный осадок. Я знала, что не виновата, и все же чувствовала себя виноватой. Мартынюк и сам был несчастен, и делал несчастной Людмилу, которая наверняка догадывалась (женщины ведь чувствуют интуитивно), что его решение съехаться с ней продиктовано не чувствами, а обстоятельствами. Впрочем, она с такой же вероятностью могла принимать желаемое за действительное и закрывать глаза на очевидные, но неприятные факты.

Я тоже была слепа в своих отношениях с Матвеем. Людям свойственно обманывать друг друга и обманываться самим, поскольку так проще. Пока неприятная правда не озвучена, можно продолжать играть в любовь, даже если ее на самом деле уже нет (или никогда не было).

Я и хотела, и боялась новых отношений. Я мечтала иметь семью – крепкую, с любящим мужем, детьми и собакой. Чтобы летом – к морю, зимой – на лыжах, осенью – копать картошку на даче. Но как только я думала об этой возможности как о вполне реальной, меня охватывал страх, и я говорила себе, что одной лучше. Во всяком случае спокойнее. Не нужно бояться предательства, боли, разочарования. В этом смысле я хорошо понимала Фаину Кузьминичну, которая пожертвовала личным счастьем ради работы. И, возможно, для нее это была не такая уж большая жертва.