Главной и долгожданной новостью среды стало известие, что у Нины не дизентерия и не сальмонеллез, а стафилококковая инфекция. И хотя ее состояние оставалось тяжелым, общежитие вздохнуло с облегчением.

Наибольшее облегчение, без сомнения, испытала Фаина Кузьминична. Но если она и радовалась, то недолго. Следовало признать очевидный факт: лишь по счастливой случайности беда обошла стороной не только вверенное ей медучреждение, но и поселок. Инцидент с Гулько выявил ряд проблем, требовавших незамедлительного разрешения, пока не произошло новое ЧП.

Среди персонала имели место халатность, волокита, беспечное отношение к собственному и чужому здоровью. Но самым неприятным открытием для главврача явились нездоровые отношения внутри коллектива, вплоть до публичных дрязг и рукоприкладства.

Об этом говорила Фаина Кузьминична в четверг на общем собрании. Присутствовал весь штат, включая дежурных врачей и администрацию. Зал был набит битком, что случалось в исключительных случаях. Стульев хватило не всем, опоздавшие стояли в проходах и вдоль дальней стены; в помещении было так душно, что пришлось открыть окна, несмотря на непогоду снаружи.

Главврач не повышала голоса и не переходила на личности, и именно поэтому ее речь произвела на всех такое сильное впечатление. Каждый узнавал себя в том или ином примере; каждый примеривал на себя обстоятельства, в которых мог оказаться, общайся он с Гулько более тесно или окажись в субботу вечером в приемном покое или операционной.

В заключение Фаина Кузьминична сказала, что на этот раз решила обойтись без увольнений, однако виновные получат выговоры и предупреждения: в случае повторного нарушения должностных инструкций или субординации они будут уволены независимо от стажа и заслуг перед стационаром.

– Есть вопросы, товарищи? – спросила главврач.

Ответом была тишина.

– Тогда будем считать, что выводы сделаны и подобное не повторится. Собрание объявляю оконченным. Все свободны.

– Погоди-ка, Фая! – раздался знакомый голос, и к сдвинутым вместе столам, образующим трибуну, вышла, хромая, сестра-хозяйка. – Дай мне сказать.

– Глаша, это уже лишнее! – с досадой сказала главврач, но та на нее даже не взглянула.

При виде Глафиры Петровны меня охватило раздражение; я не забыла ее «теплый прием» в день приезда. Розыгрыш, который она устроила, был из разряда тех, какие не прощают даже ребенку. К счастью, мы сталкивались нечасто, но даже эпизодические встречи с этой едкой как селитра старушкой оставляли в душе неприятный осадок.

Глафира Петровна обвела зал глазками-бусинками, задержав взгляд на мне. Сердито тряхнула головой, отчего несуразно большой колпак, который она носила, сполз ей на брови, и неожиданно громким голосом, которого я в ней не подозревала, выдала следующее:

– Я так скажу: распустились! И напрасно ты, Фая, с ними церемонишься. Эдак от прежнего порядка ничего не останется. Кадры, конечно, надо беречь, но, если эти тебя не уважают, гнать их надо в шею!

– Ну будет, будет, – натянуто улыбнулась главврач. – Чего разбушевалась? Уже все сказано, давай отпустим докторов, их пациенты ждут.

– Вот, к примеру, эта красавица! – Сестра-хозяйка ткнула в меня пальцем. – Не знаю, какой она врач, плохой или хороший, но кто ей позволил лупить по мордасам коллегу мужеского пола? Сама недавно видела, собственными глазами! Где он есть? – Она привстала на цыпочки. – Ага! Вон сидит, за спины товарищей прячется. От меня не спрячешься, я к тебе, товарищ, обращаюсь.

Смешки, вначале тихие, становились все громче по мере того, как Глафира Петровна развивала свою мысль. Я сидела, словно пригвожденная к позорному стулу, и чувствовала, как полыхают щеки. Я словно находилась в кошмарном сне и не могла пробудиться. «Это не может происходить на самом деле. Почему Фаина ее не остановит?!.»

– Чего глаза отводишь? Может, этот красавец – твой муж? Не муж, я личное дело смотрела. Значит, любовник. В Ленинграде о морали вряд ли слыхали. Потому и ведешь себя как вокзальная девка, позоришь звание врача.

Я вскочила так резко, словно меня подбросила пружина, и с негодованием воскликнула:

– По какому праву вы говорите мне «ты»? По какому праву афишируете то, что вас не касается, да еще в таких выражениях? Если кто и ведет себя неподобающим образом, так это вы, Глафира Петровна. Вы хотели унизить меня, но унизились сами. Мне стыдно за вас. И за вас тоже! – Я повернулась к Фаине Кузьминичне. – За то, что допустили это безобразие, что позволяете своим любимчикам публично ронять ваш авторитет. После такого мне ничего не остается, как…

Не договорив, я выбежала из зала. Кто-то крикнул, чтобы я вернулась, но я, от души хлопнув дверью, понеслась по коридору. Прочь, скорее прочь отсюда! Завтра же уеду, заявление по почте отошлю, с меня довольно. Как была, в медицинском халате, без плаща, я перебежала через дорогу, влетела в вестибюль и, не дотерпев до своей комнаты, разрыдалась.

Татьяна Ильинична, замещавшая Клавдию Прокопьевну, вышла из-за конторки и встревоженно спросила:

– Зоя Евгеньевна, что случилось?

– Ничего, – выдавила я. – Все нормально.

– Да где ж нормально? Вы так рыдаете, словно…

– Оставьте, я сам, – послышался знакомый голос.

Вахидов подхватил меня под руку, и я безропотно пошла за ним. Ничего не видя от слез, опустошенная, растерянная, я испытала странное облегчение, что, несмотря на все ужасное, что случилось в зале заседаний, нашелся тот, кто последовал за мной, чтобы утешить.

Вахидов привел меня в свою комнату, усадил на кровать, дал платок, придвинул стул и сел, не говоря ни слова.

– Ох, Рустам, что же я наделала…

– Вы поступили правильно, Зоя. Давно надо было поставить сестру-хозяйку на место.

– Я думала, вы ее тоже жалеете, как Клавдию Прокопьевну…

– Какое может быть сравнение? Глафира Петровна всем изрядно надоела. Думаете, вы единственная, кого она вывела из себя? Но только вы смогли высказать ей правду.

– Фаина Кузьминична не простит мне ни того, как я обошлась с ее подругой, ни того, что я прилюдно обвинила ее в кумовстве. Да я и сама здесь не останусь после того, что случилось.

– Фаина Кузьминична не самодурка и способна объективно оценивать ситуацию, поэтому не только вас не уволит, но и не подпишет ваше заявление. Уход одного за другим двух невропатологов приведет к разбирательствам в облздраве. Возмущенные пациенты начнут писать жалобы. Ни один здравомыслящий главврач этого не допустит, а Фаине Кузьминичне в здравомыслии не откажешь.

– Я здесь не останусь! – запальчиво повторила я. – Вот вы бы смогли?

– Не смог бы, – честно ответил Вахидов. – Но я бы и не довел до такой ситуации. Я уже говорил, Зоя, что вы чересчур эмоциональны. Отсюда ваши неприятности.

Я отвернулась, сознавая, что он прав. Глаза снова защипало от слез.

– Вы в самом деле дали Игорю пощечину?

Я кивнула, по-прежнему избегая на него смотреть.

– Так вот почему он съехал так неожиданно. А я все гадал, из-за чего такая спешка.

– Съехал? – быстро спросила я. – Когда?

– Позавчера вечером. Вы разве не заметили его отсутствия в общежитии?

– Последние два дня я почти не выходила из своей комнаты.

– Я обратил внимание, что у вас напряженные отношения. Что произошло?

– Да ничего не произошло! Просто он в меня влюблен и из-за этого делает глупости.

– Влюблен? – озадаченно переспросил Вахидов. – Вы уверены?

– Уверена, – сердито ответила я, жалея, что затронула эту тему.

– Странно. Я был уверен… Неужели Игорь признался вам в любви?

– До этого не дошло. Но я знаю наверняка, потому что… – я осеклась. – В общем, знаю.

– Его чувства взаимны?

– Вы проявляете чрезмерное любопытство, Рустам.

– Простите, Зоя. Просто ваше заявление несколько неожиданно.

Вахидов выглядел растерянным. «Неужели в меня и влюбиться нельзя?» – с невольной обидой подумала я.

– Но почему вы так настроены против Игоря? Зачем было давать ему пощечину?

– Мартынюк ведет себя бесчестно! У него есть девушка, а он морочит ей голову. То расстается с ней, то снова сходится. Это не мое дело, каждый волен жить как хочет, но мне неприятно, что я оказалась в этой ситуации третьей лишней.

– Да, это действительно неприятно. Но вы должны знать, что с недавних пор отношения Игоря с Людмилой предельно честны. Ведь переехал он именно к ней.

Я ощутила неприятный укол, хотя должна была, наоборот, почувствовать облегчение.

– Вы уверены?

– Да. Поэтому я и удивился, когда вы сказали, что Игорь в вас влюблен. Будь это правдой, он не съехался бы с Людмилой.

Я не стала говорить Вахидову, что он рассуждает прямолинейно, как все мужчины, и закрывает глаза на то очевидное, что без слов понятно любой женщине.

– В общем, Зоя, относительно Игоря можете быть спокойны. Видеться вы будете только на работе, и то не каждый день. Конечно, в общежитие он по старой памяти будет заходить, но ограничится первым этажом, поэтому…

– Меня это уже не касается. Я увольняюсь, вы забыли?

Вахидов вздохнул, словно этот разговор стал его тяготить, и бесстрастно произнес:

– Я не могу повлиять на ваше решение, но надеюсь, вы передумаете.

– Рустам, неужели вы не понимаете?! После всего, что произошло, у меня нет другого выхода. Если я останусь…

– Зоя, это вы не понимаете! – с резкостью, ему не свойственной, перебил Вахидов. – Ехать вам некуда. Я имею в виду не географию Советского Союза, а то, что вы не сможете скрыться от себя, от той внутренней неудовлетворенности, которая заставляет вас поддаваться эмоциям и бежать от последствий, вместо того чтобы исправить то, что вполне поправимо. Вы давно не ребенок. Побывали замужем, вылечили сотни людей, проехали полстраны, чтобы начать новую жизнь, взяли неплохой старт, но стоило случиться неприятности – и вы пакуете вещи для нового побега. Я не знаю, по какой причине вы уехали из Ленинграда, но уверен, что с тех пор вы не единожды об этом пожалели. Зоя, повзрослейте наконец! Я говорю вам это как старший товарищ, которому небезразлично ваше будущее.

– И что, по-вашему, я должна делать?

– Не пороть горячку. Этот поселок не так уж плох, а Тобольская – не самый ужасный главврач, вы можете столкнуться с начальством и похуже. И пусть вы здесь не навсегда, пусть впереди у вас новые города и новые вехи, но сейчас вы обязаны остаться, чтобы показать себя человеком серьезным и ответственным, а не мотыльком, порхающим с цветка на цветок в поисках более сладкого нектара. Извините за глупое сравнение.

– Красивое сравнение. Образное и литературное.

– Да, так о чем я? – Вахидов сердито взъерошил волосы.

– О том, чтобы я осталась.

– Да. Помимо основной, есть еще две причины. Во-первых, мой день рождения.

– Двенадцатого сентября, я помню.

– Это суббота, нерабочий день. Я планирую угостить всех пловом и шашлыками. Нину к тому времени вряд ли выпишут, а если и выпишут, ей будет не до застолья. Если еще и вы уедете, праздника не получится.

– Ну а вторая причина?

– Я слышал, у вас в поселке завязались отношения… гм… личного порядка. Неужели вы готовы пожертвовать ими из-за…

– Какие отношения? – перебила я.

– С секретарем райкома. Это правда?

– Нет! То есть да, но…

– Так да или нет?

– Все не так просто. Я сходила с Дедовым в кафе и в кино, но не по своей воле.

– Он вас принуждал?

– Не спрашивайте, Рустам, пожалуйста! И вообще, мне надо идти.

Я быстро встала и направилась к двери.

– Зоя, подождите.

Вахидов удержал меня за руку, когда я хотела открыть дверь.

– Если у вас неприятности, расскажите. Я постараюсь помочь.

– Как? Вызовете Дедова на дуэль?

– Он приставал к вам? – тихо спросил Вахидов.

Он стоял очень близко, и в его темных глазах я видела всполохи сдерживаемого гнева и еще чего-то, что не поддавалось определению. Мне стало не по себе, и я распахнула дверь, чтобы разрушить это ощущение уединения, которое внезапно перестало быть просто дружеским.

– Мне и в самом деле пора…

– Да, конечно. – Вахидов отступил назад. – Зоя, обещайте не принимать скоропалительных решений.

– Если решение уже не приняли за меня.

– Фаины Кузьминичны можете не опасаться. Она наверняка сама уже жалеет, что довела ситуацию до крайности. Если хотите, я к ней схожу, выясню обстановку и…

– Не нужно, спасибо.

– Что ж… Вы сейчас обратно в амбулаторию?

– Сегодня у меня нет приема. А в стационаре без меня как-нибудь справятся. Лучше мне там пока не появляться.

Проходя мимо комнаты Мартынюка, я невольно ускорила шаг, но потом вспомнила, что он съехал, и вновь испытала странный укол, как если бы меня обманул человек, в преданности которого я не сомневалась.

– Зоя! Ты там? Тебя к телефону.

Я отложила ручку, встала из-за стола, повернула ключ и открыла дверь. Оля с любопытством заглянула в комнату, словно ожидала, что я не одна, и повторила:

– Тебя к телефону, иди скорей.

– Срочный вызов?

– Нет.

– Тогда скажи, что меня нет дома.

– Не могу. – Оля замялась. – Там… В общем, тебе лучше ответить.

– Что за тайны? – раздраженно спросила я, отодвигая ее в сторону и выходя в коридор.

– Слушай, ты как себя чувствуешь? Ну, после утреннего…

– Нормально, – сухо ответила я, направляясь к лестнице.

Оля шла за мной, продолжая говорить:

– Мы с Наной за тебя переживаем. Ты молодец, что высказала Глафире. Вот ведь мерзкая старуха! Она меня как-то до слез довела, но я не…

Я остановилась так резко, что Оля едва на меня не налетела.

– Оставь меня в покое.

Ее губы обиженно дрогнули. Она пожала плечами и повернула назад.

Я подошла к конторке и взяла снятую с аппарата трубку.

– Доктор Завьялова слушает.

Я не сомневалась, что это Дедов. Наш с ним конфликт в день кинопремьеры, неприятная история с дизентерией (к счастью, не подтвердившейся, но осадок у него, несомненно, остался) – этого было более чем достаточно, чтобы он, не дождавшись моей явки с повинной, решил разъяснить, что такие проступки не остаются безнаказанными.

– Добрый вечер, Зоя Евгеньевна.

– Добрый вечер, Фаина Кузьминична, – растерянно ответила я.

– Вас не затруднит зайти ко мне?

– Прямо сейчас? – я взглянула на часы, на которых было без четверти восемь.

– Да. Если вы не очень заняты.

Необычный тон главврача – доброжелательный, чуть ли не просительный – заставил меня насторожиться. Это не было похоже на приглашение подписать заявление об уходе, однако не существовало никакой другой причины, по которой главврач могла вызвать меня в стационар во внерабочее время.

– Хорошо, сейчас приду.

Я уже хотела повесить трубку, но Фаина Кузьминична поспешно добавила:

– Только не в стационар. Я уже дома. Знаете, где я живу?

– Во флигеле за педиатрическим корпусом.

– Правильно. Так я вас жду.

Это было более чем странно. Фаина Кузьминична никогда никого к себе не приглашала. Все вопросы, в том числе личного характера, она решала в стенах стационара.

Сотрудников очень интересовало, как живет главврач, но никто не решался подходить близко к флигелю, окруженному садиком за низким штакетником – не потому, что подобная бесцеремонность могла не понравиться Фаине Кузьминичне, а из уважения к ее статусу.

Я вернулась к себе, чтобы одеться по погоде. На улице по-прежнему лило, поэтому я надела непромокаемый плащ и резиновые сапоги, решив, что зонт при таком ветре, во-первых, мало поможет, а во-вторых, блуждать с зонтом в темноте по заросшей деревьями территории стационара не очень-то сподручно.

Флигель – старый, двухэтажный, с облупившейся краской и балкончиком в мансарде – напоминал обветшалую барскую усадьбу из книг о дореволюционной России. Над входом раскачивался на ветру фонарь, отбрасывая на крыльцо пляшущие тени. Я поднялась по размокшим ступенькам и постучала. В спину мне хлестал дождь. Я постучала снова, а потом дернула ручку. Дверь оказалась не заперта.

Я вошла в тесную прихожую, где было немногим теплее, чем на улице. Отсюда наверх вела винтовая лестница, которой, судя по ее ветхости, вряд ли пользовались. Я повесила плащ, с которого стекала вода, на вешалку, к двум таким же плащам, только изрядно поношенным, скинула испачканные грязью сапоги и помедлила, собираясь с духом.

За подбитой войлоком дверью обнаружилась еще одна прихожая, просторная и хорошо протопленная. В дровяной печи трещал огонь; громоздкий рукомойник, домотканая дорожка и покрытый клеенкой стол из струганых досок создавали полную картину деревенской избы.

«Ей предлагали поселиться в квартире с удобствами, – удивленно подумала я. – Как она может жить в таких условиях по доброй воле?..»

– Зоя Евгеньевна, это вы? – раздался голос из соседней комнаты. – Идите сюда.

Я пересекла прихожую и вошла в комнату, обставленную добротной, не без претензии на мещанство, мебелью: ореховым сервантом-горкой, штофным диваном с вышитыми подушками, книжными этажерками и старинным трюмо. Под репродукцией Шишкина висел телефон – обязательный атрибут жилища главврача. В простенке между окнами, занавешенными гардинами из набивного ситца, стояли массивные напольные часы красного дерева, а в центре комнаты, под лампой с зеленым абажуром, был накрыт к чаю застеленный камчатной скатертью[15] круглый стол.

За столом сидела Фаина Кузьминична.

При моем появлении она поднялась, улыбаясь приветливо и немного натянуто. На ней была бежевая вязаная кофта с накладными карманами и коричневая саржевая юбка ниже колена. Я впервые видела Фаину Кузьминичну без медицинского халата, отчего она казалась не суровым главврачом, которого боятся и уважают подчиненные, а обычной пенсионеркой, коротающей дни за чтением, вязанием и перелистыванием альбомов со старыми фотографиями.

– Отчего вы босиком? – воскликнула она, взглянув на мои ноги. – Почему не надели тапочки? Я специально их приготовила в прихожей. Присаживайтесь. Можете на диван, а можете сюда, к столу. Сейчас будем пить чай.

Я села на самый краешек стула, сложив руки на коленях словно школьница, которую вызвала для нравоучительной беседы строгая директриса. Фаина Кузьминична села напротив меня. Я ощущала ее пристальный взгляд, от которого мне все сильнее становилось не по себе.

– Вы не промокли, Зоя Евгеньевна? Извините, что выдернула вас из дома в такой ливень.

– Всё в порядке, товарищ главврач.

– Называйте меня по имени-отчеству. Ваш визит – неофициальный.

– Я как раз хотела спросить… Почему вы пригласили меня сюда? Вы обычно не зовете подчиненных к себе домой.

– Сегодня я хочу говорить с вами не как с подчиненной.

Если до этой минуты я испытывала лишь сообразную обстоятельствам скованность, то теперь окончательно растерялась. Мое утреннее поведение заслуживало гнева, порицания, неприятия, но не расположения, которое демонстрировала – вполне искренне – главврач. Несомненно, она должна была на меня разозлиться, и так же несомненно, что ее злость не могла так быстро, без какого-либо повода, трансформироваться в диаметрально противоположную эмоцию. Тем не менее, если верить ее словам и поведению, никакого негатива в отношении меня главврач не испытывала.

– Но сперва выпьем чаю, – продолжила она. – Не знаю, как вы, а я не успела поужинать. Как пришла из стационара, сразу вам позвонила. Вот, собрала на скорую руку все, что нашлось в холодильнике и буфете. Бутерброды с сыром, печенье и ванильные сухари. Больше ничего нет. Извините за скромное угощение, я в основном питаюсь в столовой, на готовку времени совершенно нет…

– Что вы, все замечательно. Хотите, я разолью чай?

– Если вас не затруднит.

Я налила в фаянсовые чашки кипяток из эмалированного чайника, долила заварку и поставила чашку перед главврачом. Она поблагодарила, взяла бутерброд и жестом поощрила меня последовать ее примеру.

Некоторое время мы молча подкреплялись. Хотя этот день я провела в общежитии, ни на обед, ни на ужин у меня не нашлось ни времени, ни желания. Поднявшись после разговора с Вахидовым к себе, я потратила около часа на то, чтобы успокоиться, а время, оставшееся до звонка Фаины Кузьминичны, – на работу над методичкой.

Вначале я ела нехотя, но не зря говорят, что аппетит приходит во время еды. Я съела второй бутерброд, а потом, осмелев, подлила себе чаю и взяла из коробки пару овсяных печений.

– Хорошо, что вам не надо следить за фигурой, – с улыбкой заметила Фаина Кузьминична. – При вашей конституции вы всегда будете оставаться стройной.

– Да… – пробормотала я, почему-то истолковав ее слова как упрек в невоздержанности, и украдкой отложила недоеденное печенье.

– Зоя Евгеньевна, мне очень не хочется с вами расставаться.

Я вздрогнула, но выдержала удар, поскольку была к нему готова – настолько, что даже улыбнулась и нарочито бодрым голосом уточнила:

– Но придется, да?

– Безусловно, – кинула Фаина Кузьминична. – Если вы напишете заявление по собственному желанию, я не смогу его не завизировать, потому что не имею права удерживать сотрудников.

Я не сразу нашлась с ответом, поскольку не была уверена, что правильно поняла слова главврача. Она действительно не собирается меня увольнять? Ей жаль со мной расставаться, несмотря на мое непростительное поведение?..

– Хотя вы и проявили непочтительность, выступив с обвинительной речью в мой адрес, но справедливость, которой я не поступаюсь ни при каких обстоятельствах, требует признать, что вы, Зоя Евгеньевна, абсолютно правы, – главврач взглянула мне в глаза. – Ни один человек не должен позволять другому оскорблять его в присутствии коллег. Я знаю, что вас с Игорем Мартынюком связывают исключительно служебные отношения, и Глафира Петровна…

– Глафира Петровна слишком много себе позволяет!

– Вы должны понять. Она… как бы вам объяснить…

– Не надо ничего объяснять, товарищ главврач.

Я вижу то, что вижу, и вынуждена повторить то, что сказала утром: ваше отношение к сестре-хозяйке застит вам глаза. Да, вы вместе воевали, вас связывает нечто большее, чем дружба, но…

– Что вы имеете в виду? – сердито перебила Фаина Кузьминична.

– Ничего… – пробормотала я, сбитая с толку ее резким тоном.

– Нет, уж будьте любезны объясниться.

– Я имела в виду, что люди, вместе прошедшие войну, связаны узами более прочными, чем обычная дружба. Я знаю это по своему отцу, который часто приглашал в гости однополчан. С какой теплотой он к ним относился, несмотря на то, что некоторые были не самыми приятными в общении людьми.

– Вы правы. Фронтовая дружба – самая крепкая. Мы с Глафирой Петровной действительно через многое прошли. Она была снайпером, и…

– Снайпером?

– Да. Вас это удивляет?

– Я думала, она работала с вами в полевом госпитале.

– На ее счету более сотни убитых фашистов. Две благодарности от Верховного главнокомандующего, орден Красной Звезды, другие награды. В сорок втором, во время ожесточенных боев под Харьковом, рядом с ней разорвалась граната. Я думала, она истечет кровью, пока тащила ее в санитарную палатку. Ногу разворотило так, что кости торчали наружу, была повреждена бедренная артерия… – Фаина Кузьминична прикрыла глаза, словно даже спустя сорок лет ей было трудно об этом вспоминать. – Но я сделала все возможное или даже невозможное, чтобы спасти ногу.

Через несколько дней Глафиру Петровну переправили в тыловой госпиталь, где провели еще несколько операций, но вылечить до конца так и не смогли.

– Так вот почему она хромает…

– И пачками курит «Беломор». – Главврач улыбнулась. – Я на войне, конечно, тоже курила, но после демобилизации бросила. Уговаривала и ее бросить, но бесполезно.

– Военные заслуги Глафиры Петровны впечатляют, и тем не менее она не должна вести себя так, словно это она руководит стационаром, а не вы. Врачи не подчиняются сестре-хозяйке. Ее задача – следить, чтобы штат был обеспечен всем необходимым, а не высматривать в коридорах, у кого с кем отношения. Вы согласны, товарищ главврач?

– Согласна. Однако вы должны извиниться перед Глафирой Петровной.

– То есть как – извиниться? – опешила я.

– Вы не знаете, как это делается?

– Знаю, конечно, но… почему я, а не она?

– Бывают ситуации, когда извиняется не тот, кто неправ, а тот, кто заварил кашу. Ваш… гм… конфликт с доктором Мартынюком могла увидеть не только сестра-хозяйка, но и представитель здравотдела, находись он в тот момент в стационаре. Глафира Петровна неправа в том, что обвинила вас в любовной связи с коллегой, и в том, что обращалась к вам на «ты». Но в остальном она права. Ваше поведение недостойно врача – притом что врач-то вы отличный, и это весьма усложняет мне задачу. Будь вы врачом посредственным, я бы без колебаний вас уволила. Мы уже не раз обсуждали вашу несдержанность, но если под воздействием моих воззваний вы и меняете свое поведение, то лишь до очередной конфликтной ситуации. Дошло до того, что уже сестра-хозяйка вынуждена делать вам замечания – в манере, надо признать, весьма своеобразной, но и вы недалеко ушли, если вспомнить, какими словами вы ей сегодня ответили.

– На сестру-хозяйку и другие врачи жалуются. Если бы сегодня я не нашла в себе смелость…

– Когда горячность отключает разум, много смелости не требуется! Предоставьте мне, как лицу вышестоящему, разбираться с теми, кто виноват. Тот факт, что вы сделали выговор женщине, годящейся вам даже не в матери, а в бабушки, совершенно вас не красит. Именно поэтому вы должны извиниться перед Глафирой Петровной.

– Хорошо. Если вы настаиваете, я это сделаю. Но только после того, как Глафира Петровна извинится передо мной.

– Ну знаете, товарищ Завьялова, это…

– Оставь, Фая! – раздался знакомый голос, и из-за занавески, прикрывающей вход в смежную комнату, вышла Глафира Петровна.

На мгновение мне показалось, что я стала жертвой галлюцинации. Но нет – это действительно была сестра-хозяйка, только не в халате и колпаке, а в домашней одежде.

– Глаша, я ведь просила не вмешиваться! – воскликнула Фаина Кузьминична.

– Я и не вмешивалась. Пока терпение не лопнуло. Сколько можно это слушать?

Сестра-хозяйка окинула меня сердитым взглядом, а потом перевела его на главврача.

– Фая, какой у нас был уговор? Ты ее зовешь, объясняешь всё и велишь извиниться. А вы так повернули, что уже не она, а я стала виноватая.

– Так вот зачем вы меня позвали! – Я вскочила так резко, что стул со скрежетом проехался по лакированным доскам пола. – Чтобы велеть извиниться?

– Сядьте, Зоя Евгеньевна, – спокойно сказала главврач. – А ты, Глаша, уймись. Вот уж правда, вы друг друга стоите. Обе обидчивые, вспыльчивые, язвительные. Я в астрологию не верю, но то, что вы родились в один день, вряд ли можно назвать совпадением.

– Этого еще не хватало… – пробурчала сестра-хозяйка, садясь к столу и закуривая папиросу.

– Доктор Завьялова тоже родилась второго апреля. Только ровно на полвека позднее тебя.

Сжав зубы, я тоже села и, чтобы не смотреть на женщин, выбрала объектом внимания пеструю ситцевую занавеску, разделявшую комнаты. Во мне клокотала ярость. Я чувствовала себя обманутой, загнанной в ловушку. И поэтому не сразу осознала странную, но очевидную вещь.

Сестра-хозяйка не пришла во флигель заранее, чтобы подслушать наш разговор.

Она здесь жила.

За отдернутой занавеской виднелись кровать, застеленная вязаным покрывалом, и распахнутая дверца платяного шкафа. На подоконнике горел светильник, поэтому я смогла хорошо рассмотреть обстановку комнаты, точнее той ее части, которая просматривалась через проем.

Проследив за моим взглядом, Фаина Кузьминична быстро встала, задернула занавеску и вернулась на место. Глафира Петровна пыхнула дымом в мою сторону и спросила:

– Ну что, Зоя Евгеньевна, будете вы извиняться или нет?

– Спасибо, что хоть «ты» мне больше не говорите.

– Ну, положим, тут я немного перегнула, – неожиданно согласилась сестра-хозяйка. – Вы хоть и моложе меня на целых полвека, но все же, как-никак, врач.

– Я могу считать это извинением?

– Нет, Фая, ты только послушай… – возмущенно вскинулась Глафира Петровна, но была остановлена нетерпеливым движением руки главврача, ответившей за нее:

– Да, Зоя Евгеньевна, можете считать это извинением.

– Хорошо, – спокойно сказала я. – Остается прояснить вопрос относительно моих отношений с доктором Мартынюком.

– Да поняла я уже, что нет у вас отношений!

При этих словах сестра-хозяйка надсадно закашлялась, подавившись вонючим папиросным дымом. Фаина Кузьминична сердито постучала ее по спине, отобрала сигарету, притушила в пепельнице и сказала:

– Глаша, сколько раз просила не курить в доме! Потом проветривать, а сегодня даже окна не открыть, посмотри, что на улице творится.

– Чего мне смотреть, если я полчаса как оттуда? Или ты думаешь, я из стационара сюда телепортировалась?

Я остолбенела, услышав из уст пожилой и очевидно малограмотной женщины научно-фантастическое слово, смысл которого понимали даже не все студенты технических вузов. Но в следующую минуту вновь переключилась на проблему, которая волновала меня больше всего.

– Да, Глафира Петровна, нас с доктором Мартынюком связывает исключительно работа. Тот факт, что я дала ему пощечину, вовсе не означает…

– А что этот факт означает? Хватит уже увиливать, скажите наконец то, что должны сказать.

Я встретилась взглядом с Фаиной Кузьминичной, и та кивнула, подбадривая. Но в меня словно бес вселился. Я упрямо сжала губы и отвернулась.

Шли минуты, каждая из которых казалась растянутой до неимоверного предела. Все во мне противилось этому бессмысленному противостоянию, но в то же время я понимала, что в этот момент решается нечто очень важное, и не просто важное, а необратимое, и если я не дрогну, отношение ко мне этих двух женщин, глядящих на меня с нетерпеливым ожиданием, кардинальным образом изменится.

Наконец Глафира Петровна не выдержала и ворчливо поинтересовалась:

– А что, чай кто-нибудь подогреет? Или прикажете пить холодный?

Я схватила остывший чайник и вышла – точнее, выбежала – в прихожую. Включила газовую плитку и прислонила пылающее лицо к прохладному оконному стеклу, иссеченному струями дождя. До моего слуха доносились восклицания на два голоса – судя по тональности, спор велся нешуточный, – но поскольку я не догадалась оставить дверь открытой, не смогла ничего разобрать.

Когда я вернулась в комнату, спор тут же прекратился, причем Фаина Кузьминична явно оборвала себя на полуслове. Глафира Петровна имела вид нахохленный и недовольный – впрочем, как всегда.

Я налила всем чаю и принялась дуть на обжигающе горячий напиток, делая вид, будто поглощена процессом. Обе женщины хранили молчание, но тишина больше не была гнетущей. Атмосфера в комнате неуловимо изменилась; ушло напряжение, которое не отпускало меня с того момента, как я переступила порог флигеля.

«Неужели, – думала я, – они не только меня простили, но и стали считать за свою? Нет, вряд ли, это было бы слишком хорошо, да и не нужно, ведь мы принадлежим к разным поколениям и я не хочу становиться такой, как они, при всем уважении к Фаине Кузьминичне».

– Ну, Зоя Евгеньевна, как продвигается ваша методичка по ликбезу? – неожиданно спросила Глафира Петровна.

Я бросила взгляд на главврача. Та виновато улыбнулась:

– У нас нет друг от друга секретов. Но Глафира Петровна, разумеется, никому не скажет.

«Потому что кроме вас с ней никто не общается», – мстительно подумала я, а вслух сказала:

– Работу над методичкой пришлось приостановить. Не хватает материала. Мне нужно еще как минимум дважды посетить архив Богучанской ЦРБ.

В прошлый раз я успела просмотреть только процентов тридцать от общего объема статистики.

– Это ты ее в архив отправила? – Сестра-хозяйка недовольно зыркнула на подругу.

– Разумеется, – спокойно ответила Фаина Кузьминична.

– И как поживает Тамара Львовна?

– Хорошо, – растерянно ответила я, не понимая, почему сестра-хозяйка снова разозлилась.

– Вы должны вернуться в архив как можно скорее, – сказала главврач. – Время поджимает, с конца октября установится минусовая температура, а там и до снегопадов недалеко, агитбригаде будет трудно передвигаться по району, к тому же начнется всплеск сезонных ОРВИ. И хотя план ликбеза готов, я не могу поехать в здравотдел без методички. Начальник здравотдела не выделит средства на ее тиражирование и на проведение агитмероприятий, не вникнув в суть дела. Иными словами, нет методички – нет остального.

– Я понимаю. Поеду в тот день, когда у меня нет приема в амбулатории.

– То есть в ближайший вторник?

– Да. Заодно проведаю Якимова. Это мой пациент с подозрением на болезнь Паркинсона. В начале следующей недели ему должны поставить окончательный диагноз.

– Да, вот еще что, Зоя Евгеньевна. Из Абанского района пришла телефонограмма, у них вспышка вирусного энцефалита. Хотя между нашими районами больше двухсот километров, при работе с пациентами вам необходимо проявлять бдительность и при обнаружении характерных симптомов изолировать таких больных в инфекционный бокс.

Я ощутила неприятный холодок в груди.

– И много заболевших?

– Заполнено всё инфекционное отделение больницы Абана. Все заболевшие – взрослые, то есть это не вторичный симптом детской инфекции, например ветряной оспы или паротита. И уж тем более не полиомиелита, который в СССР давно побежден.

– В чем же причина вспышки?

– Не знаю. Мне не удалось связаться с областным здравотделом из-за обрыва на телефонной линии. Попробую завтра утром. – Фаина Кузьминична вгляделась в мое лицо и мягко сказала: – Зоя Евгеньевна, не стоит так переживать. Абан далеко, наш поселок изолирован от других населенных пунктов, вероятность распространения вирусного энцефалита в таких условиях крайне мала. Но даже если кто-то заболеет, мы знаем, что делать. В поселке уже случались эпидемии, – она повернулась к Глафире Петровне. – Помнишь вспышку менингита пять лет назад?

– Еще бы не помнить, – проворчала сестра-хозяйка, сминая артритными пальцами незажженную папиросу. – Мы тогда по два-три часа в сутки спали. Амбулаторию пришлось закрыть, хотя другие болезни никто не отменял.

– Мы так и не смогли понять, откуда к нам тот менингит занесло. Так часто бывает. Болезнь стремительно приходит, стремительно развивается, а потом неожиданно сходит на нет. В прежние времена такое явление называли поветрием.

– Но сейчас не старина! – воскликнула я. – Мы должны не гадать, а знать наверняка. И не для того, чтобы успевать подготовиться к эпидемиям, а чтобы их предотвращать. Они лишь на первый взгляд кажутся спонтанными, а на самом деле имеют вполне конкретные причины. Я, конечно, не инфекционист, но…

– А вот кстати, Фая, – вмешалась Глафира Петровна, выкрошив весь табак из папиросы на скатерть. – Почему у нас до сих пор нет инфекциониста?

– Я уже говорила: он нам не положен по штату. И потом, любой терапевт владеет навыками инфекциониста.

– Как бы это твое «не по штату» нам боком не вышло, – пробурчала сестра-хозяйка, и я с ней впервые согласилась.

– Глаша, не сгущай краски, для этого нет причин. Что, однако, не отменяет нашей бдительности. Зоя Евгеньевна, вы помните характерные симптомы энцефалита?

– Конечно.

Я не стала добавлять, что с симптомами энцефалита знакома исключительно по учебникам. На практике – к счастью или к сожалению – мне не пришлось столкнуться с этим заболеванием. Жителей Ленинграда, выезжающих летом за город, периодически кусали клещи, считавшиеся основными переносчиками энцефалита, но поскольку до недавнего времени все леса Ленинградской области обрабатывались дустом, случаи были эпизодичными.

– Какие именно?

Вопрос меня неприятно удивил. Выглядело так, словно главврач хочет проверить мои знания. Не подав виду, что задета, я перечислила:

– Лихорадка, суставные и головные боли, спутанность сознания, рвота, светобоязнь…

– Так же проявляется менингит. Легко ошибиться с постановкой диагноза.

– Энцефалит сопровождается и более специфичными симптомами. Ригидность спины и шеи, неустойчивая походка, нарушения речи и слуха. Опытный врач отличит одну болезнь от другой еще до готовности анализов. Впрочем, оба этих заболевания требуют немедленной госпитализации и изоляции больного. Кроме того, существует еще энцефалитный менингит. Это заболевание вдвойне опасно – не только для пациента, но и для окружающих, поскольку передается воздушно-капельным путем.

Главврач переглянулась с сестрой-хозяйкой и удовлетворенно сказала:

– С такой подготовкой нам, пожалуй, никакая эпидемия не страшна.

– Простите, Фаина Кузьминична, я бы не стала говорить об этом с такой убежденностью.

– Почему?

– Как вы правильно сказали, Таёжный удален от других населенных пунктов, но для поселка это может быть не только плюсом, но и минусом. Если случится вспышка вирулентного или контагиозного заболевания, без инфекциониста и лаборатории мы не сможем выявить раннее начало болезни и остановить ее распространение. Сейчас все анализы отправляются в Богучаны, но при стационаре обязательно должна быть своя лаборатория. Ведь если подумать, целый лишний день уходит на то, чтобы забрать бланки заключений из лаборатории ЦРБ! Не говоря о том, что каждое утро в больницу приходится отправлять машину с анализами. Я знаю, был случай, когда машина попала в аварию и все пробирки разбились. Представьте, что это произошло во время вспышки заболевания неясной этиологии, когда симптомы либо схожи, либо размыты. Промедление даже в несколько часов может обернуться неприятными последствиями. Даже если вероятность такого развития событий крайне мала, мы всё равно должны быть к ней готовы.

– Но ведь мы успешно купировали ту вспышку менингита! – явно задетая моей речью, сказала главврач. – Да, работали на износ, потеряли нескольких больных, но отсутствие инфекциониста и лаборатории не помешало нам…

– Не помешало, но и не помогло! – горячо возразила я. – И потом, менингит – не самое неприятное из возможных заболеваний, хотя бы в сравнении с тем же энцефалитом, который грозит больному более тяжелыми последствиями. Поэтому наша задача…

Я осеклась на полуслове, осознав, что спорю с главврачом и вещаю, словно лектор с трибуны, перед двумя пожилыми женщинами, одна из которых является моим начальником. Я вспыхнула, пробормотала «извините» и закусила губу, чтобы еще чего-нибудь не ляпнуть.

Мне хотелось провалиться сквозь пол от стыда. Опять эмоции! Ну что мне стоило промолчать? Учить главврача работе, и не просто учить, а критиковать – это, пожалуй, уже не просто глупость, а профессиональное самоубийство.

– Да, Фая, – усмехнулась Глафира Петровна. – Ты правильно сделала, что поручила Зое Евгеньевне заняться ликбезом. С такими ораторскими способностями она, пожалуй, так обработает население, что оно потребует проводить диспансеризацию не раз в год, а ежемесячно. Только этот ликбез не мешало бы и большинству врачей послушать. А тебе – в первую очередь.

– Ты что такое говоришь, Глафира? – вскинулась Фаина Кузьминична.

– Глафира Петровна, пожалуйста…

– Помолчите, вы уже выступили! – махнула на меня рукой сестра-хозяйка. – А ведь я не шучу, Фая. Зоя Евгеньевна дело говорит. Пусть она молодая и горячая и совершенно не соблюдает субординацию, за что я, будь на твоем месте, ее бы уже уволила, – но сейчас она права, да-да, права! И хотя тебе неприятно это слышать, взгляни правде в глаза. Когда ты, наконец, поймешь, что стационару нужна лаборатория? Наши процедурные медсестры умеют брать кровь, подписывать пробирки и принимать биоматериалы в баночках из-под майонеза, но разве они справлялись с тем потоком анализов, которые им пришлось массово собирать пять лет назад? Разве они не наделали тогда ошибок? Разве не перепутали пробы у нескольких пациентов?

– Мне пора. – Я поднялась с твердым намерением уйти.

– Сядьте! – рявкнула Глафира Петровна. – Извольте подождать, пока вам разрешат уйти. – Она закашлялась, постучала себя по груди, прочистила горло и продолжила тем же въедливым тоном, от которого у меня сводило скулы. – Я знаю, Фая, ты пыталась добиться от районного здравотдела разрешение на открытие лаборатории, но получила отказ по причине того, что население Таёжного не дотягивает до каких-то там цифр, а стационар не имеет статуса больницы. Но мы здесь и операции проводим, и роды экстренные принимаем, и переливания крови делаем, а по экспресс-анализу не всегда возможно определить группу крови и резус-фактор. Ты ведь не забыла тот случай с роженицей… как ее бишь…

– Орлович, – тихо подсказала Фаина Кузьминична.

– Да, с Орлович. У нее, если не ошибаюсь, двое малолетних детей остались?

– Трое. Новорожденного удалось спасти.

– Еще лучше! Трое! – Глафира Петровна всплеснула руками. – Давай теперь подождем, пока у кого-нибудь по твоей милости четверо не останется.

Она приложила руку к сердцу, словно пыталась его унять, отдышалась и продолжила более спокойным, но по-прежнему сердитым тоном:

– Почему ты не отправишь запрос в областной здравотдел? Почему, в конце концов, туда не съездишь? Надо добиваться, требовать! Ты заслуженный врач РСФСР, можешь без стука входить в кабинеты чиновников, а ведешь себя не как главврач, а как пенсионерка на подработке. Дошло до того, что молодая девчонка, недавняя студентка, тебя жизни учит! Хочешь, чтобы она на твое место села? Так в конце концов и случится.

– Глафира Петровна, вы думайте, что говорите! – не выдержала я. – Ни на чье место я садиться не собираюсь, у меня свое есть. И вообще, вы не должны читать Фаине Кузьминичне нравоучений в присутствии ее подчиненной.

– Видала? – усмехнулась сестра-хозяйка, обращаясь к подруге. – В каждой бочке затычка.

– Я хотела уйти, но вы не позволили, – сердито напомнила я. – Этот разговор зашел слишком далеко, вам нужно закончить его без посторонних.

– Глаша, где там у нас была настойка домашняя? – неожиданно спросила главврач.

Сестра-хозяйка фыркнула, подошла к буфету и извлекла из него бутылку с жидкостью насыщенно-малинового цвета.

– Вы пьете, Зоя Евгеньевна?

– Пью, – растерянно ответила я.

– Достань заодно рюмки, Глаша.

Чашки и чайник были сдвинуты в сторону. Фаина Кузьминична разлила наливку по рюмкам. В нос мне ударил аромат малины, настоянной на спирту. «Градусов тридцать», – прикинула я, попробовав напиток. И с неожиданной решимостью опрокинула в себя рюмку.

Гортань обожгло, в желудке разлилось приятное тепло, рот наполнился вкусом любимой с детства ягоды.

Фаина Кузьминична укоризненно покачала головой:

– Это ведь не водка. Настойку пьют медленно, смакуя. Попробуйте еще раз, без спешки.

И она снова наполнила мою рюмку.

Час спустя я сидела на диване, поджав под себя ноги и подложив под спину диванную подушку. Фаина Кузьминична устроилась в кресле-качалке. Глафира Петровна отправилась спать. Верхний свет был потушен, горел только напольный торшер; в его рассеянном свете комната словно бы уменьшилась в размерах, отчего стала казаться еще более уютной.

Голова слегка кружилась, в теле ощущалась странная невесомость; мне казалось, я могу с легкостью воспарить, если захочу. За окнами тихо шелестел утративший прежнюю силу дождь. Часы показывали половину одиннадцатого.

Я понимала, что пора домой и завтра рано вставать, что Фаина Кузьминична наверняка устала, но не могла пошевелиться.

– Глафира Петровна права: в последнее время я действительно больше плыву по течению, чем делаю что-то полезное для стационара, – тихо, доверительно говорила Фаина Кузьминична. – Эти случаи, о которых она упомянула… особенно смерть роженицы из-за не сделанного вовремя анализа… Это моя боль, об этом я всегда, до последней минуты буду помнить. И таких случаев набралось за последние годы прискорбно много, хотя они и укладываются в общую статистику, более того – их даже меньше, чем в целом по району. Но разве легче от этого родственникам пациентов, которых мы не смогли спасти – и не потому, что было слишком поздно что-либо сделать, а из-за фатальных ошибок.

– Таёжинский стационар считается образцовым. Я ничего не слышала об этих случаях, пока вы не рассказали.

– Сор не принято выносить из избы. Разве там, где вы раньше работали, нет круговой поруки и умалчивания фактов?

– Есть, – признала я. – Но я не стала бы сравнивать Куйбышевскую больницу и наш стационар. Здесь всё на виду, здесь невозможно скрыть врачебную ошибку или недочеты в руководстве. В любом случае ваши заслуги важней допущенных ошибок. Вы преуменьшаете значимость того, что сделали для стационара. Вспомните, с чего вы начинали и чего добились за эти годы.

– А лаборатория? Хоть меня и возмутила ваша речь, но ведь вы правы. Как были правы в тот день, когда пришли в мой кабинет, чтобы убедить меня в необходимости медицинского ликбеза.

– Я не пришла, – напомнила я, – вы меня сами вызвали, чтобы отчитать за что-то, уже не помню за что.

– Вот видите, – с горечью сказала главврач. – Вызвала, чтобы отчитать. Только это и умею.

Она выглядела такой расстроенной и уставшей, что я почувствовала к ней жалость. В ноябре Фаине Кузьминичне исполнялось семьдесят, и если обычно она выглядела лет на десять моложе, сейчас передо мной сидела женщина, чьи годы давили ей на плечи всей тяжестью перенесенных невзгод, и к этой ноше добавлялся груз ответственности за возложенное на нее дело, выполнять которое ей становилось все сложней.

Я догадывалась, в чем причина. Фаина Кузьминична перегорела. У нее получалось практически все, за что она бралась, но в случае неудач (которые в последнее время происходили довольно часто) она терялась и опускала руки, потому что не привыкла проигрывать. То, что в молодом и среднем возрасте дается легко, в зрелые годы требует значительных усилий. К эмоциональной усталости присоединяются физические недуги. Задачи, которые лет пять назад Фаина Кузьминична решала с легкостью, теперь казались ей непосильными. По-хорошему, ей был необходим толковый помощник, однако по штатному расписанию он не полагался.

Тем не менее нужно было что-то делать и с отсутствием лаборатории, и с отсутствием инфекциониста и пульмонолога. Последнего начальник здравотдела обещал прислать еще месяц назад, но в последний момент передумал, ссылаясь на то, что пульмонолог есть в ЦРБ, а статистика по легочным заболеваниям в Таёжном лучше, чем в целом по району.

Это был как раз тот случай, когда положительная статистика оборачивается для населения минусом, а не плюсом. Хотя и реже, чем в соседних населенных пунктах, у жителей Таёжного диагностировались фиброзы и эмфиземы легких, осложненные пневмонии и хронические бронхиты. Наиболее коварным заболеванием был туберкулез, эпизодически выявляемый на профосмотрах. Легочным больным приходилось ездить в Богучаны, притом что большинству из них было показано длительное лечение и регулярные консультации специалиста.

Отсутствие инфекциониста меня и вовсе неприятно удивляло. Если легочные болезни, как правило, носят не острый, а хронический характер (за исключением первичных пневмоний) и способны, что называется, немного подождать, то инфекции, особенно кишечные, развиваются настолько стремительно, что счет иногда может идти на часы. Больного можно просто не успеть доставить в Богучаны, или же ситуация окажется настолько запущенной, что потом пациенту придется долго лечиться от осложнений. Если бы в нашем общежитии проживал ранее обещанный здравотделом инфекционист (которому даже успели подготовить комнату в мужском крыле, но, как и в случае с пульмонологом, здравотдел его не прислал), Нина не попала бы в больницу, а если бы и попала, то не в таком тяжелом состоянии.

Дети болели инфекционными заболеваниями гораздо чаще, чем взрослые. И хотя считалось, что любой педиатр по совместительству является инфекционистом, я была убеждена, что каждый должен заниматься своим делом. Даже если на несколько десятков случаев обычной скарлатины, паротита или коклюша приходится один случай нетипичной инфекции, этого достаточно, чтобы иметь в штате узкопрофильного врача.

Фаина Кузьминична, разумеется, все это понимала. Я только сейчас осознала, что мои обличительные воззвания не открыли для нее ничего нового, лишь причинили ненужную боль, о чем мне не мешало бы догадаться раньше.

Я не знала, как ей помочь, я и так взялась за трудное и непредсказуемое дело, за которое до меня не захотел взяться ни один врач, хотя о ликбезе в ординаторской велись регулярные дискуссии за чаем с печеньем. Но говорить – это одно, а делать – другое, и я не была уверена, что смогу заручиться поддержкой коллег, когда главврач расскажет о нашей задумке на одной из летучек. Впрочем, думать об этом было рано. Вначале я должна была написать методичку, остальное зависело от Фаины Кузьминичны – точнее, от ее поездки в здравотдел.

Я сказала Фаине Кузьминичне, что мне пора. Она не возражала. Главврач выглядела не просто усталой, а измученной, и я спросила, хорошо ли она себя чувствует.

– Всё в порядке. Просто сегодня был не самый легкий день.

– Спасибо за чай и… за все остальное.

– Я рада, что вы пришли. Я редко зову гостей, точнее, совсем не зову. Хотя я живу в Таёжном больше одиннадцати лет, так и не обзавелась друзьями. Я вообще сложно схожусь с людьми. Глафира Петровна – единственный человек, который может терпеть мои недостатки.

Попрощавшись, я направилась к двери.

– Зоя Евгеньевна…

– Да? – Я обернулась и вопросительно взглянула на Фаину Кузьминичну.

– Я хотела спросить вас о вашем отце. Вы общаетесь?

– А в чем дело? – спросила я более резко, чем намеревалась.

– Ни в чем. Просто вы как-то сказали, что не поддерживаете с ним отношений…

– Не поддерживаю, – сухо подтвердила я.

– Если вы поссорились… что бы ни было причиной, кто бы ни был виноват – помиритесь с отцом. Позвоните ему или хотя бы напишите. Ваша мама умерла, братьев и сестер у вас нет. Для отца вы – единственный близкий человек.

– К сожалению, уже не единственный. Спокойной ночи, Фаина Кузьминична.

Шагая к общежитию, я злилась не на то, что главврач вторглась в область, которая совершенно ее не касалась, а на то, что финал этого вечера оказался неожиданно скомкан. Своим бестактным вопросом и не менее бестактным советом Фаина Кузьминична всколыхнула то, о чем я приучила себя не вспоминать.

На самом деле мои чувства никуда не делись, и при упоминании об отце боль вернулась, словно просто поджидала удобного момента, чтобы напасть из-за угла.

Я поняла, почему мне невыносимо даже просто думать об отце. Дело было не только в обиде на его предательство. Боль и горечь вызывало во мне глубоко запрятанное чувство стыда. Я научилась жить с осознанием того, что меня предал близкий человек; как теперь научиться жить с ощущением, что я виновата не меньше, а может быть, даже больше, чем отец?..

Наверно, именно так прозревает преступник, осознавший, что он совершил нечто такое, что невозможно исправить, и даже искреннее раскаяние не способно уменьшить его вину.

Уезжая из Ленинграда, я была уверена, что поступаю правильно; на самом же деле я бежала. Бежала от ответственности, взрослости, необходимости понять. Обидевшись на отца за его желание обрести семейное счастье, я нанесла ему ответную обиду. Безусловно, я была вправе рассчитывать на его поддержку – но ведь и он был вправе рассчитывать на мою.

Мы оба показали себя эгоистами, однако мой поступок был гораздо хуже. Не оставив отцу обратного адреса, я лишила его шанса объясниться, загладить свою вину, попытаться наладить отношения. Но обратного пути не было. Вернуться в Ленинград я не могла. И я подумала о том, что совет Фаины Кузьминичны написать отцу, пожалуй, не лишен смысла.