Утро понедельника началось с традиционной летучки, на которой подводились итоги прошедшей недели и разбирались неотложные случаи за последние двое суток.

Сегодня никто не перебрасывался шуточками, в зале стояла гнетущая тишина. Если коллеги и переговаривались между собой, то чуть слышным шепотом.

Все уже знали, что основным пунктом повестки значится ситуация с внематочной беременностью, в результате которой стационар едва не получил смерть беременной на операционном столе. Хуже всех должна была чувствовать себя гинеколог Садырина. Не поставив в известность руководство, она уехала на все выходные, понадеявшись на вернувшуюся из отпуска Нину.

Я очень беспокоилась о состоянии Нины. Дозвониться до инфекционного отделения ЦРБ с утра не получилось, там было постоянно занято. Я попыталась расспросить Мартынюка и Денисова, но они тоже ничего не знали. Рустама я не нашла ни в общежитии, ни в зале для собраний.

Вошла Фаина Кузьминична, и перешептывания стихли.

Главврач, как всегда, выглядела собранной и спокойной. Она окинула взглядом присутствующих, проверяя, все ли на месте, поздоровалась, выслушала в ответ нестройное «Доброе утро, товарищ главврач!» и попросила доложиться заведующую терапевтическим отделением. После Беллы Моисеевны отчитались педиатрия и дежурный врач приемного покоя, незадолго до летучки передавший смену Вахидову (вот почему его не было в зале).

Поблагодарив коллег, Фаина Кузьминична сняла очки, протерла их носовым платком и вернула на место. На невербальном языке это означало, что она собирается с мыслями, прежде чем перейти к чему-то неприятному. Все понимали – к чему именно. Я заранее сочувствовала Садыриной, на которую было жалко смотреть.

– Теперь о субботнем инциденте. Я избавлю всех, кто не имеет к нему отношения, от необходимости выслушивать оправдания коллег, по вине которых Терентьева, чье состояние оценивается как среднетяжелое, в настоящий момент находится в реанимации ЦРБ. Виновные получат выговоры с занесением в личное дело. Все свободны, кроме… – главврач сверилась со списком, лежащим на столе, – Мартынюка, Прилучко, Завьяловой, Князевой и Козьминой.

Услышав свою фамилию, я удивленно переглянулась с Мартынюком, который сидел через один стул от меня. Он с мрачным видом отвел глаза.

Садырина первая вскочила и чуть не бегом направилась к выходу. Следом, сдержанно переговариваясь, потянулись остальные. Мы пятеро – трое врачей и две медсестры – пересели в первый ряд, поближе к столу Фаины Кузьминичны.

Когда за всеми закрылась дверь, главврач сказала:

– Я попросила остальных выйти, чтобы не сеять панику, но тем, кто имеет непосредственное отношение к субботним событиям, необходимо знать, что у Нины Гулько, госпитализированной в инфекционное отделение ЦРБ, подозрение на дизентерию.

Света Князева испуганно охнула. Мартынюк тихо выругался. Я оцепенела, не понимая, как реагировать и что говорить. Впрочем, говорила пока только одна Фаина Кузьминична.

– Анализы Гулько будут готовы послезавтра. До этого момента вы отстраняетесь от любых контактов с пациентами. Это означает запрет на работу в стационаре и амбулатории.

– Но Леша Сысоев в отпуске, а без хирурга… – начал Савелий.

– Вы лучше помолчите, товарищ Прилучко! – повысила голос главврач. – Или вам мало остального? Своим безответственным поведением вы едва не отправили Терентьеву на тот свет, и не думайте, что в вашем случае я ограничусь только выговором. Вы будете уволены за халатное отношение к работе, когда Сысоев вернется из отпуска.

– Возражаю! – Мартынюк вскочил. – Благодаря Савелию пациентка осталась жива. Счет шел на минуты, оперативное вмешательство было необходимо. Если бы не он…

– Ваш товарищ, которого вы защищаете, не имел права употреблять алкоголь, зная, что его в любой момент могут вызвать на неотложный случай. Что и произошло. Прилучко взял скальпель, находясь в состоянии опьянения. Одно неосторожное движение – и пациентка истекла бы кровью.

– Она и так истекла бы кровью, если бы…

– Сядьте, Мартынюк! У вас будет возможность высказаться.

– Я не был в состоянии опьянения! – упрямо возразил Савелий. – Да, выпил пару бокалов шампанского, но это ерунда. Знаете, сколько мне нужно выпить, чтобы опьянеть?

– Не знаю и не хочу знать. – Фаина Кузьминична помолчала, успокаиваясь. – По-хорошему, я должна высадить на карантин весь медперсонал, по крайней мере тех, кто проживает в общежитии, но тогда амбулаторию и педиатрию придется закрыть. Понадеемся на то, что у Гулько не дизентерия, а сальмонеллез, который хотя бы не передается контактно-бытовым путем. Однако сейчас меня волнует не только ее диагноз. Как могли вы, врачи, допустить человека с признаками острого кишечного расстройства не просто в приемный покой, а в операционную? Вопрос адресован прежде всего вам, Князева.

Света покраснела и принялась сбивчиво объяснять:

– Я думала, у Нины Семеновны простуда. Зоя Евгеньевна упомянула, что она больна, но не уточнила, чем именно. Игорь Михайлович велел срочно разыскать гинеколога, я не смогла дозвониться ни до доктора Гулько, ни до доктора Садыриной, а когда Нина Семеновна все же пришла, я сказала, что ее ждут в операционной. Она не выглядела больной. Мне и в голову не пришло, что у нее что-то серьезное. Я не знала, что ее помощь уже не требуется.

– Если бы вы, Князева, реже употребляли такие слова, как «я думала», «я не смогла» и «я не знала», толку было бы больше. – Фаина Кузьминична перевела взгляд на меня. – Доктор Завьялова, вы были в операционной в момент появления Гулько. Как вы там оказались?

Самым разумным в данной ситуации было утаить некоторые факты, но тогда пришлось бы изворачиваться и лгать. Поэтому я рассказала, как отправила Нину в постель из-за праздничного стола, как ответила на звонок Мартынюка, как приняла решение отправиться в приемный покой, и как позже, когда мы были в операционной, появилась Нина, но я не позволила ей подойти к столу, а Мартынюк, после того как она воспользовалась туалетом, отнес ее в общежитие.

– Значит, в субботу Гулько ела из общей посуды, которую затем просто ополоснули под краном? – спросила Фаина Кузьминична.

– Нина не ела и не пила, у нее болел живот. Но она пользовалась туалетом на втором этаже. Если у нее инфекционное заболевание, то дверные ручки и краны в умывальнике…

– Не трудитесь объяснять очевидное! – раздраженно перебила меня главврач. – По каким дням в общежитии проводится влажная уборка?

– По субботам, вторникам и четвергам. Но не с утра, а когда жильцы уходят на работу.

– Выходит, после того как Гулько забрали в больницу, уборка еще не проводилась. – Фаина Кузьминична что-то пометила в блокноте. – Так зачем вы пошли в операционную, Зоя Евгеньевна? Вы ведь не гинеколог и не хирург.

– Надеялась помочь коллегам. Теперь я понимаю, что это был импульсивный поступок. Мне не следовало создавать толкучку в операционной, где и без меня было много народу.

– Хорошо, что вы это понимаете. Надеюсь, товарищ Князева, после того, как доктор Гулько покинула приемный покой, вы продезинфицировали поверхности, которых она могла касаться?

Медсестра кинула на меня быстрый взгляд, словно хотела удостовериться, имею ли я отношение к этому вопросу (хотя он, по сути, лежал на поверхности). Разумеется, Света в тот вечер не могла проигнорировать мое распоряжение. Но ее виноватое лицо говорило об обратном, каким бы невероятным это ни казалось.

Неужели она не провела санобработку?..

Ладно общежитие, но приемный покой и особенно операционная всегда должны оставаться стерильной зоной. Если по скорой поступал больной с признаками желудочно-кишечного расстройства или инфекционного заболевания, его помещали в бокс через отдельную дверь, минуя приемный покой.

– Князева, вы слышали мой вопрос?

– Да, товарищ главврач, я протерла все поверхности, которых касалась доктор Гулько.

– Света, зачем вы говорите неправду? – не выдержала я. – На самом деле вы не провели обработку, о которой я попросила вас, прежде чем уйти.

– Провела! – вскинулась медсестра.

– Нет.

– Вы не можете этого знать.

– Я не сразу ушла, а осталась проверить, сделаете вы это или нет. Вы не сделали.

– Это так? – спросила главврач.

Медсестра спрятала лицо в ладони и разрыдалась.

– Прекратите, Князева. А вы, Зоя Евгеньевна, воздержитесь от допросов с пристрастием. Если вы знали, что медсестра пренебрегла своими обязанностями, почему не сообщили мне?

– На самом деле я не знала. Это был единственный способ выяснить, могли ли заразиться те, кто посещал приемный покой в ночь с субботы на воскресенье. Если хотя бы один из пациентов или его сопровождающих воспользовался туалетом до прихода уборщицы, а у Нины что-то контагиозное, шансы разнести инфекцию по поселку резко увеличиваются.

– Игорь Михайлович, кто-то поступал по скорой в ночь, когда вы дежурили?

– Да, – мрачно ответил Мартынюк. – Пожилая женщина с высоким давлением и вальщик с подозрением на острый аппендицит. Вальщика сопровождала жена. Она совершенно точно выходила в туалет.

Главврач вздохнула и устало провела ладонями по лицу.

– Была сделана уборка или нет, не так важно, – добавил Мартынюк. – Я нес Гулько на руках до общежития и затем осматривал больных, будучи потенциально инфицированным. А доктор Завьялова провела с Гулько часть пятницы и первую половину субботы.

– Зоя Евгеньевна, скольких пациентов вы успели сегодня принять?

– Четверых.

– Ваш дальнейший прием отменяется. И никакой работы в стационаре до постановки диагноза Гулько.

Я хотела возразить, что мне обязательно нужно в стационар, потому что сегодня плановая госпитализация Клавдии Прокопьевны, и я, как лечащий врач, должна расписать процедуры. Но, глядя на раздраженное лицо главврача, поняла, что спорить бесполезно, к тому же она была права: я могу чувствовать себя здоровой, но представлять опасность для окружающих – инкубационный период длится несколько суток.

– Завьялова и Мартынюк, с кем из тех, кто проживает не в общежитии, вы общались за последние три дня?

– Вне общежития я общался только с Людмилой Озеровой, – нехотя ответил травматолог.

– Она ведь, если не ошибаюсь, работает в школе-интернате?

– Да.

– Ее также следует отстранить от работы. Я позвоню директору интерната. – Главврач снова сделала пометку в блокноте. – А вы, доктор Завьялова?

– Я общалась только с секретарем райкома Дедовым.

Мартынюк вскинул на меня удивленный взгляд. Князева, Козьмина и Прилучко сделали то же самое. Теперь всё общежитие узнает, с досадой подумала я. Эта информация, как лесной пожар, разнесется по поселку, оставив от моей репутации горстку пепла.

– Но райком закрыт по субботам и воскресеньям, – растерянно заметила главврач. – Вы, наверное, общались с товарищем Дедовым до приезда Гулько, когда вставали на учет.

– Мы виделись вчера. Ходили в кино. Сидели рядом.

– Вчера в кинотеатре была премьера, что означает полный зал народу. Зоя Евгеньевна, как вы могли проявить такую безответственность?

– Я думала, у Нины обычное отравление. Она сказала, что съела несвежую котлету.

– Вот и получается, что никто не проявил бдительность, и теперь половина поселка контактировала с теми, кто, в свою очередь, контактировал с Гулько! – взорвалась Фаина Кузьминична. – А ведь вас должно было насторожить, что она вернулась из Ставрополья, где в это время года случаются локальные вспышки дизентерии. Эти вспышки, конечно, удается быстро гасить, но никто не застрахован от того, что инфекция может распространиться за пределы очага заражения. Из-за вашей беспечности в зоне риска оказались не только взрослые, но и дети. Озерова работает в детском интернате, в общежитии проживает педиатр, которая наверняка присутствовала на вашем субботнем ужине и, возможно, сидела рядом с Гулько. Вот уж не думала, что мне придется читать врачам вводную лекцию по инфекционным заболеваниям!

Я подавленно молчала, сознавая, что она права. С другой стороны, у Нины действительно могло быть обычное отравление. Зачем разводить панику на пустом месте? Но, разумеется, произнеси я это вслух – и недолго мне работать в Таёжинском стационаре.

– Вы понимаете, Зоя Евгеньевна, что я должна поставить в известность товарища Дедова? – помолчав, спросила Фаина Кузьминична.

– Понимаю.

– Надеюсь, вы также понимаете, что не можете продолжать общение с ним до выяснения…

– Я и не планировала это делать! – вспыхнув, перебила я.

– Что ж, на этом пока закончим. – Фаина Кузьминична поднялась. – Прилучко и Козьмина, как не контактировавшие с Гулько, могут возвращаться к работе. Мартынюк, Завьялова и Князева отправляются на домашний карантин до послезавтра. Князевой объявляю выговор с занесением в личное дело.

Все встали и направились к выходу.

Настроение у меня было хуже некуда. Мало того, что отстранили от работы, хотя в амбулатории наверняка собралась очередь, так еще и свидание с Дедовым выплыло наружу.

Когда мы вышли в коридор, Князева бросила на меня сердитый взгляд и с чувством сказала:

– Ну спасибо, Зоя Евгеньевна! Из-за вас выговор получила. Может, еще и уволят!

Пока я соображала, как реагировать на этот выпад, ее и след простыл. Прилучко и Козьмина тоже ушли. Я направилась к лестнице, но меня остановила неожиданная реплика Мартынюка:

– Света права. Не стоило вам на нее доносить.

Я резко обернулась.

– Вот как вы это расцениваете? Как донос?

– Вы могли промолчать, и позже, наедине, сказать Свете, что она поступила нехорошо. А вы ее подставили, притом напрасно. Мы с вами, как непосредственно контактировавшие с Ниной, представляем для окружающих большую опасность, чем не вымытая дверная ручка.

– В подобных ситуациях лучше сказать правду, чем умолчать о том, что может иметь значение. Мы и так достаточно напортачили, Фаина Кузьминична справедливо на нас разозлилась. Мне не в чем себя упрекнуть, а вот Светлана должна освежить в памяти правила субординации, прежде чем в следующий раз читать нотации врачу.

– Да уж, Зоя Евгеньевна, по части амбиций вы превзошли всех, кого я знаю. Вот что значит ленинградская школа.

– Как вы смеете?.. – Я задохнулась от возмущения.

Мартынюк подошел ко мне вплотную и тихо, с расстановкой, продолжил:

– Не успели приехать, как подцепили на крючок секретаря райкома. Теперь продвижение по карьерной лестнице вам обеспечено. Неужели вам не противно? Что вы чувствуете, когда Дедов берет вас за руку, лезет с поцелуями, когда…

Договорить Мартынюк не успел: я влепила ему пощечину.

Именно в этот момент из зала для собраний вышла Фаина Кузьминична.

– Что вы себе позволяете, Завьялова? – пораженно воскликнула она. – Если Мартынюк подаст жалобу и делу о рукоприкладстве будет дан ход, вы вылетите и с работы, и из комсомола!

– Всё в порядке, Фаина Кузьминична, – сказал Мартынюк. – Я заслужил.

– Заслужили или нет, вы не муж и жена и находитесь не дома. Еще раз увижу – уволю обоих! – пригрозила главврач и ушла, возмущенно качая головой.

– Я не нуждаюсь в вашем благородстве, Игорь Михайлович.

– Да уж. Вы только с виду такая беззащитная и трогательная, а на самом деле…

Мартынюк внезапно замолчал, словно осознав, что зашел слишком далеко.

– А вы сами чем лучше меня? Встречаетесь с одной, любите другую. Людмила страдает от вашего непостоянства, а вы играете ее чувствами. То бросаете ее, то вселяете ложные надежды. В следующий раз, прежде чем обвинять меня в безнравственности, начните с себя.

– Кто вам сказал? – тихо спросил Мартынюк; в его тоне явственно слышалась угроза.

– И у деревьев есть уши.

Я прошла в амбулаторию через служебный вход, объяснила Арине Петровне ситуацию, попросила ее повесить на дверь моего кабинета объявление, что в ближайшие дни приема не будет, и отправилась звонить Феде.

Если бы не обстоятельства, я бы радовалась этим дополнительным выходным. Но радоваться было нечему, одна стычка с Мартынюком чего стоила. Я жалела, что поддалась порыву и намекнула, что знаю о его чувствах ко мне. Теперь в его присутствии я буду чувствовать себя еще более неловко, а ведь нам работать вместе (если, конечно, Фаина Кузьминична меня не уволит). Вспомнив о пощечине, я тихо выругалась. Если бы подобное произошло в Куйбышевской больнице, я бы, наверное, сама написала заявление об уходе.

Нужно взять себя в руки, иначе это плохо кончится. Потеря репутации невосполнима, а злые языки добавят то, чего на самом деле не было. И это сейчас, когда план медликбеза готов и вскоре начнется вербовка коллег в агитбригаду. Кто пойдет за мной, кто мне поверит, если я приобрету репутацию скандалистки и невропатки?..

И однако Мартынюк тоже хорош! Как он мог говорить со мной в таком тоне, как мог намекать на отношения с Дедовым, в которые я оказалась втянута против воли? Нет, он получил по заслугам. Пусть знает, что я могу за себя постоять. Ленинградская школа, это ж надо!

Я почти дошла до почты, когда осознала, что сумка, в которой лежат кошелек и Нинина записка с номером телефона, осталась в кабинете.

Обругав себя забывчивой дурой, я остановилась и задумалась. Возвращаться за сумкой нельзя, Фаина Кузьминична запретила появляться в амбулатории. Если она меня увидит, это переполнит чашу ее терпения. Да и пациенты еще не успели разойтись, придется с ними объясняться. Значит, звонок Феде придется отложить до среды.

Что за ужасный день? Поскорей бы он закончился!..

На противоположной стороне улицы была кулинария. Поддавшись порыву, я вошла туда, взяла кофе и булочку, благо в кармане плаща завалялась мелочь, встала у круглого столика у окна и принялась заедать горе углеводами, не подумав о том, что вообще-то не должна пользоваться общепитовской посудой.

Допив кофе, я решила, что, если Федя действительно любит Нину, он ее дождется, даже если она позвонит ему через месяц. А не дождется – ей же лучше: не испортит себе жизнь, связавшись с женатиком (или с бывшим женатиком, что, по сути, одно и то же). Если он обманывал жену, обманет и Нину. Она молодая, у нее всё впереди. Встретит хорошего человека, выйдет замуж, родит детей…

Успокоив себя таким образом, я вернулась в общежитие и засела за методичку. Информации не хватало, я располагала лишь сведениями, которые успела переписать в архиве, но, за неимением лучшего, решила пока работать с имеющимся материалом: систематизировать записи, дополнить их примерами из собственной практики, перевести с медицинского языка на общедоступный. Эта систематизация в любом случае упростит поиск новой информации в архиве.