В девять часов утра я стояла во дворе приемного покоя, ожидая, пока медсестра терапевтического отделения сопроводит вниз пациента, направленного в Богучанскую ЦРБ для дополнительного обследования. Пациент был по неврологическому профилю, поэтому я сопровождала его, как и сказала Фаина Кузьминична. Это был законный повод отлучиться с отделения.

Во двор въехала скорая и остановилась у входа. Водитель вышел из машины, разминая в пальцах папиросу. Это был Бровкин, который встречал меня на станции в день приезда.

– Доброе утро, Иван Афанасьевич.

– А, доктор Завьялова! – Шофер узнал меня и заулыбался. – И вам здравствуйте.

– Как ваша «ласточка»? Летает так же быстро?

– А что ей сделается? – Бровкин заложил не прикуренную папиросу за ухо и похлопал рафик по капоту. – Мы с ней как ниточка с иголочкой, куда я – туда и она.

– Вы бы как-нибудь пришли ко мне на прием со своей ногой.

– Буду я у вас время отнимать! Сделать вы все равно ничего не сделаете, а мне и с такой ногой неплохо, машину водить не мешает – и ладно.

– И все же я бы вас посмотрела, Иван Афанасьевич. Много времени это не займет.

Разместив пациента в салоне, я устроилась рядом, на откидном сиденье. Шофер занял место в кабине, и рафик выехал со двора. В этот раз скорая могла не спешить. Но лично у меня времени было в обрез. Я должна была вернуться в стационар до конца рабочего дня, а перед этим не только разыскать в архиве ЦРБ статистику заболеваний разных лет, но и законспектировать ее. Для этого в моей сумке лежали толстая тетрадь, шариковая ручка и карандаш.

Пациент – сорокапятилетний работник леспромхоза Михаил Якимов – лежал на носилках и смотрел на замазанное белой краской оконное стекло, словно мог что-то разглядеть. Он избегал встречаться со мной взглядом и явно испытывал нравственные страдания. Я очень ему сочувствовала, но, следуя моральному кодексу врача, никак это не показывала.

Две недели назад я диагностировала у Якимова вторую стадию болезни Паркинсона. Диагноз основывался на характерных симптомах: тремор конечностей, неустойчивая походка, застывания, проблемы с речью. Удивляло другое: насколько ранним и стремительным оказалось заболевание.

Для болезни Паркинсона, считающейся недугом пожилых, характерно постепенное развитие; переход от одной стадии к другой занимает обычно несколько лет.

На первом визите Якимов сообщил, что первые проявления у него начались около трех лет назад. Появилась небольшая скованность в левой руке, но он не придал этому значения. Через некоторое время скованность усилилась. Когда к ней присоединилось дрожание пальцев, Якимов забеспокоился всерьез. Характер его работы требовал абсолютно здоровых рук. Он работал заготовщиком материалов для художественных изделий из дерева и бересты. Одно неверное движение ножом-косяком – и заготовку можно выбрасывать. Недуг заметили коллеги Якимова и посоветовали обратиться в леспромхозовский медпункт. Из медпункта его направили в амбулаторию при стационаре.

Мой предшественник, невропатолог Дегтярев, диагностировал у Якимова остеохондроз позвоночника и прописал физиотерапию и лечебную физкультуру. Когда болезнь затронула вторую руку, походка стала неустойчивой, а речь – невнятной, Дегтярев предположил, что Якимов перенес на ногах микроинсульт, и назначил уколы церебролизина, в данном случае абсолютно бесполезные. К симптомам присоединились бессонница, быстрая утомляемость, перепады настроения и дрожание челюсти, но даже тогда Дегтярев не догадался заглянуть в справочник неврологических патологий, хотя на этой стадии и без справочника должен был догадаться о диагнозе. Складывалось впечатление, что Дегтярев, будучи студентом, не посетил ни одной лекции по паркинсонизму, а когда готовился к экзамену, не дошел до соответствующего билета.

– Я ведь не поправлюсь, да? Эта хворь, которая меня одолела, она неизлечима.

Речь Якимова была тихой и невнятной, требовались усилия, чтобы его понять. Он смотрел на меня спокойным взглядом человека, смирившегося со своей участью.

Я напустила на себя бодрый вид и шутливо скомандовала:

– Отставить панику, Михаил Евсеевич! Что за мрачные мысли? Советская медицина творит чудеса и непременно поставит вас на ноги, нужно только немного…

– Не надо, доктор. Я знаю, что не выкарабкаюсь.

– Откуда такая уверенность?

– Прочел свой диагноз в карточке. А потом сходил в библиотеку и изучил вопрос.

– Вообще-то диагноз не окончательный. Вас поэтому и отправили в Богучаны, чтобы…

Якимов махнул рукой – хватит, мол, – и я осеклась на полуслове.

– Как Маша теперь станет справляться с Толиком и Павликом? – пробормотал он.

– Это ваши сыновья?

– Да. Они погодки, одному пять, другому шесть. Такие сорванцы! Никто для них не указ – ни мать, ни воспитатель в детском саду. Одного меня слушаются.

– Вернетесь из больницы и снова будете их воспитывать.

– Инвалидное кресло, потом койка, судно и пролежни – вот таким будет мое воспитание.

– Ну это вы уж чересчур мрачную картину нарисовали, Михаил Евсеевич.

– Скажете, мне удастся этого избежать?

– Не скажу, – честно признала я. – Но и накручивать себя раньше времени не нужно. Болезнь Паркинсона сейчас активно изучается не только нашими, но и зарубежными учеными. Проводятся исследования, пишутся научные статьи. Я уверена, что в ближайшее десятилетие будет разработан препарат, который позволит больным улучшить качество жизни и отсрочить инвалидность.

– Неизбежную инвалидность.

– Да, неизбежную. И этот факт вы, как мужчина, должны будете принять. Конечно, если диагноз подтвердится.

– Считайте, он уже подтвердился. Вы хороший врач, Зоя Евгеньевна. Честно говоря, вначале я вам не доверял. Думал, студентку вчерашнюю в стационар прислали.

– А теперь доверяете?

– Теперь доверяю, – почти сердито ответил Якимов. – И поэтому знаю, что вы правы.

– Все-таки определенные сомнения у меня остаются, я это отметила в медицинской карте.

– Какие сомнения? – Евсеев приподнялся на локте и устремил на меня пытливый взгляд.

– Во-первых, возраст. Вы очень молоды для этой болезни. Во-вторых, отправная точка. Если верить вашему анамнезу, она отсутствует.

– Что за отправная точка?

– Когда болезнь Паркинсона поражает не пожилого пациента, должна быть причина, послужившая спусковым механизмом. Чаще всего это травма головы. Но вы утверждаете, что сотрясений мозга не получали.

– Не получал… – задумчиво повторил Якимов, снова опускаясь на носилки.

Из-за непрозрачных стекол я не видела дороги, но по ухабам, на которых периодически подскакивала машина, понимала, что мы едем по грунтовке, проложенной через тайгу. До Богучан было около пятидесяти минут езды; половину пути мы уже проехали.

– Вспомнил! – воскликнул Якимов.

Прозвучало это как «повнил», но я поняла и спросила:

– Что вы вспомнили, Михаил Евсеевич?

– Была, была травма головы.

– Когда?

– Восемь лет назад. Мы тогда жили в Кемерово, только-только с Машей поженились. Как-то вечером я возвращался домой на попутке. Ливень как из ведра, дорога скользкая, а шофер то и дело зевает, я еще пошутил, мол, что же вы, товарищ водитель, не выспавшись за руль сели? Ну и дошутился… Помню визг тормозов, сильный удар и темноту в глазах. Очнулся в больнице, весь перебинтованный. Я не пристегнутый сидел, вылетел через лобовое стекло на проезжую часть. Хорошо, встречных машин не было… Лицо мне осколками посекло, один осколок в глазу застрял, врачи опасались, что я на этот глаз ослепну, но зрение вернулось.

– Если вы пробили головой стекло, сотрясение было сильным. – Я помолчала. – Вот и отправная точка.

– Ну а я что говорю! – почти радостно подтвердил Якимов.

– Хорошо, что вы вспомнили. – Я вынула из сумки медкарту и внесла пометки в раздел «Анамнез». – Это важно. Спасибо, Михаил Евсеевич.

– Память стала ни к черту. Скоро дни рождения жены и детей позабуду.

– Память нужно тренировать. Существуют различные методики, ну и медикаментозно, конечно, поддержим.

Остаток пути прошел в натянутом молчании. Я размышляла о том, что иногда ошибка врача может стать благом для пациента. В случае с Якимовым я бы очень хотела ошибиться, но рассказ об аварии практически не оставлял сомнениям шанса.

– Приехали! – возвестил Бровкин, заглушив мотор.

Я выбралась из салона и осмотрелась. Шофер не остановился в больничном дворе, а заехал на крытый пандус. Из раздвижных дверей приемного покоя появились два санитара с каталкой.

Якимова погрузили на каталку и завезли внутрь. Договорившись с Бровкиным, что он заедет за мной к пяти часам, я поспешила за санитарами, не очень хорошо понимая, каковы мои дальнейшие действия и когда я смогу приступить к заданию Фаины Кузьминичны.

В приемном покое скопилась очередь из поступивших по скорой, ждать пришлось около часа. Якимов нервничал и норовил слезть с каталки, я не позволяла. Он мог передвигаться сам, но правила для неврологических пациентов для всех одинаковы. Если бы Якимов случайно упал и травмировался, досталось бы и медперсоналу, и мне как сопровождающей.

Сдав Якимова дежурному врачу, я спросила, как разыскать больничный архив.

– Архив в административном крыле третьего корпуса. Выйдете из приемного покоя, заверните направо, спуститесь по лестнице на цокольный этаж, пройдите крытым переходом, поднимитесь на четвертый этаж, а там вас кто-нибудь направит.

Изрядно поплутав по довольно обширной, особенно в сравнении со стационаром, территории больницы, я разыскала корпус № 3, поднялась на последний этаж, еще немного поплутала, не встретив никого, кто мог бы меня «направить», и в конце скудно освещенного коридора увидела на двери искомую табличку.

За дверью обнаружился длинный темный, прохладный зал с рядами стеллажей, уставленных папками-скоросшивателями, которые были снабжены информационными разделителями.

– Кто там? – раздался голос из глубины зала.

Я удивилась. Вошла я совершенно бесшумно, дверь не скрипела, половицы – тоже. Тем не менее архивариус, появившаяся в проходе между стеллажами, каким-то образом узнала о моем приходе. Энергичная худощавая женщина лет шестидесяти, чем-то похожая на Фаину Кузьминичну, приблизилась к столу, на котором стояли ящички картотеки, и устремила на меня вопросительно-доброжелательный взгляд.

– Тамара Львовна? – на всякий случай уточнила я.

– Она самая.

– Зоя Завьялова, невропатолог Таёжинского стационара. Вот, это от товарища Тобольской.

Я протянула Тамаре Львовне записку, сложенную наподобие фронтового конверта. Она развернула ее, пробежала глазами и спросила:

– Значит, вы решили заняться сизифовым трудом?

– Почему сизифовым? – удивилась я. – Вы не верите в силу медицинского ликбеза?

– Ох, молодость, молодость… – архивариус покачала головой. – Главное, что в эти возможности верите вы. Фаина… то есть товарищ Тобольская просит оказать вам содействие. Я не могу отказать, тем более речь идет о таком важном и нужном деле. Идемте.

Она повела меня по узкому проходу в дальний конец зала, где у окна, заставленного цветочными горшками, была устроена зона отдыха, состоящая из низкого диванчика, стола и тумбочки с электрическим чайником.

– Плащ и сумку повесьте вон на ту вешалку. Будете чай?

– Нет, спасибо. Я бы хотела поскорее приступить к работе. У меня не так много времени. В пять часов за мной приедут.

– Вы хотите успеть за один день?

– Мне придется успеть.

– Вы еще более оптимистичны, чем я думала.

Архивариус удалилась вглубь зала, откуда немного погодя крикнула:

– Вам сначала более ранние или более поздние статистические выкладки?

– Более ранние.

Сев за стол, я открыла тетрадь, расписала ручку и вытерла влажные ладони и подол платья. Сердце колотилось в тревожном волнении.

Я стояла на пороге ответственного и важного дела – действительно важного, без всякой иронии, неуловимо прозвучавшей в голосе Тамары Львовны. Я не сомневалась, что предстоящая работа – вовсе не сизифов труд. Она поможет решить задачу, над которой бились многие медработники: убедить пациентов ответственно относиться к своему здоровью, не препятствовать, а помогать врачам, тем самым помогая себе. В конечном итоге это позволит повысить уровень медицинской грамотности каждого советского гражданина независимо от образования, профессии, возраста и места проживания.

Ответственность давила тяжким грузом; я сознавала, что, если не справлюсь, допущу ошибку, охладею, сойду с половины пути (да мало ли что еще!) – те, кто последуют за мной, передумают и остановятся.

Я отнюдь не была первопроходцем в деле ликбеза, подобные мероприятия не первый год проводились в разных регионах страны, но я хотела стать первой, кому удалось осуществить задуманное в данном конкретном районе.

Отсутствие свободного времени, как и опыта в написании медицинских пособий, расстраивало меня больше всего. Возможно, поэтому Фаина Кузьминична не спешила во всеуслышание заявлять о моем начинании: чтобы, в случае неудачи, не ставить под сомнение коллег мое право находиться среди них, не подвергать меня насмешкам или снисходительному отношению. На первый взгляд это решение было продиктовано тактичностью, но оно, возможно, говорило и о том, что главврач сомневается в моих возможностях.

Мои размышления были прерваны появлением Тамары Львовны, которая несла стопку картонных папок – такую высокую, что она доходила ей до подбородка. Я вскочила с намерением помочь, но она остановила меня резким «Не надо!».

Дойдя до стола, архивариус ловким движением фокусника переместила на него свою ношу и укоризненно сказала:

– Давайте каждый будет заниматься своим делом.

– Извините… – пробормотала я, растерянно глядя на высившуюся передо мной груду.

– Это статистика обращений за медпомощью жителей Богучан и окрестных населенных пунктов за период с 1958 по 1965 год. Сезонные эпидемии, производственные травмы, несчастные случаи, рецидивы хронических заболеваний, осложненные роды…

– Здесь только за семь лет?

– Да. Записи велись от руки, чернилами. Вам придется потрудиться, чтобы разобрать написанное. Надеюсь, у вас хорошее зрение.

– А оставшиеся пятнадцать лет… там много?

– Достаточно. Потому я и удивилась, узнав, что вы отвели на работу с архивом всего один день.

– Теперь я понимаю, что мне придется сюда вернуться. И, скорее всего, не один раз.

– Мудрое решение. Ну, не буду вам мешать. Я должна привести в порядок картотеку. Если захотите подкрепиться, чайник и тумбочка в вашем распоряжении.

С этими словами Тамара Львовна удалилась, а я засела за работу.

К тому времени, когда на больничный двор, словно вестник долгожданной свободы, влетела «ласточка», я ощущала себя так, словно по мне проехался паровой каток.

За семь часов я только один раз встала из-за стола, чтобы сходить в туалет, и еще один раз прервалась на несколько минут, чтобы выпить стакан чаю с печеньем. Глаза слезились и болели, на среднем пальце правой руки вздулась мозоль, плечи и спину сводило от усталости.

Но результат того стоил. Тетрадь была исписана от первой до последней страницы, и я едва сдерживала ликующую радость от осознания того, сколько полезной информации мне удалось найти, а ведь это было только начало.

Сев в машину, я почти мгновенно провалилась в сон, поэтому не смогла увидеть Богучаны, хотя Бровкин, когда мы прощались утром, обещал устроить для меня ознакомительную экскурсию по поселку. Он разбудил меня во дворе стационара и, добродушно посмеиваясь, сказал, что я проспала все самое интересное, на что я ответила, что самое интересное находится в моей сумке.

– Что ж, Зоя Евгеньевна, у каждого свои приоритеты. Но в следующий раз все же постарайтесь продержаться до Таёжного, не засыпайте. Обещаете?

Я пообещала и отправилась докладывать Фаине Кузьминичне о проделанной работе.