– Проходите, присаживайтесь.

– Спасибо, товарищ главврач.

Была среда, семь часов вечера. Перед утренней летучкой я попросила Фаину Кузьминичну принять меня по окончании рабочего дня, упомянув, что вопрос касается темы нашего недавнего разговора. Судя по ее тону и выражению лица, она, вероятно, решила, что я буду просить о снятии возложенной на меня задачи в связи с невозможностью ее выполнения.

– Слушаю вас, доктор Завьялова.

Я протянула Фаине Кузьминичне папку. Она взяла ее, посмотрела на обложку, потом – на меня, вскинула брови и прочла вслух:

– «План по медицинскому ликбезу в поселке Таёжный». Вы все-таки это сделали?

Я кивнула. Главврач открыла папку, бегло просмотрела несколько страниц и стала читать более внимательно. Минуты тянулись мучительно медленно. На стене навязчиво тикали ходики. Я ждала, от волнения теребя пуговицу халата. Мне не терпелось услышать слова похвалы – не для того, чтобы возвыситься в глазах начальства, а потому, что я действительно хотела реализовать план, который составила.

Наконец Фаина Кузьминична отложила папку. Она сняла очки, потерла глаза, вернула очки на место и сказала:

– Мы беседовали в четверг, меньше недели назад. Когда вы успели это написать?

– В выходные, товарищ главврач.

– Я думала, у вас с этим делом возникнут трудности.

– Я тоже так думала. А всего-то и нужно было – взглянуть на проблему под другим углом. Не как на навязанное поручение, а как на реальную возможность принести людям пользу.

Фаина Кузьминична смотрела теперь совсем по-другому, чем вначале, всем своим видом побуждая меня продолжать; моя неуверенность сменилась воодушевлением, и я принялась торопливо излагать накопившиеся мысли.

– Для начала нужно написать методичку. Не для врачей, а для пациентов, поэтому материал должен быть изложен доступным языком. Потом, конечно, ее нужно издать. Не очень большим тиражом, допустим, по одной штуке на тридцать взрослых жителей. Эти методички мы распространим по всему поселку, прежде всего – в леспромхозе и в амбулатории. Затем организуем выездные выступления агитбригады, состоящей из терапевта и профильных специалистов, которые будут меняться в зависимости от вида деятельности того или иного предприятия, а также с учетом возраста, пола и профессиональных заболеваний работников. Для пенсионеров устроим лекции в Доме культуры. Врачи агитбригады будут рассказывать о симптомах, методах лечения и последствиях различных болезней, демонстрировать слайды, приводить статистики по успешной профилактике заболеваний на примерах таких городов, как Красноярск, Москва, Ленинград… Необходимую информацию можно найти в библиотеке – если не в местной, то в Богучанах. Кстати, почему бы не привлечь специалистов из Богучанской ЦРБ? Наверняка они, узнав о нашем начинании, захотят присоединиться. План, конечно, требует доработки. Это скорее набросок, чтобы вы, товарищ главврач, могли высказать свое мнение, указать на ошибки, внести исправления…

Фаина Кузьминична молчала, словно ждала продолжения, и я неловко закончила:

– Вот, это всё.

– Что ж, Зоя Евгеньевна… – Главврач покачала головой с таким видом, словно собиралась хорошенько меня отругать. – Признаться, не ожидала. Вы меня удивили. И поставили в затруднительное положение.

– Почему в затруднительное?

– Я совершенно не понимаю, каким образом можно доработать ваш план. И надо ли его вообще дорабатывать.

Я неуверенно улыбнулась, не до конца сознавая смысл ее слов. Фаина Кузьминична улыбнулась в ответ, и ее теплая, искренняя улыбка убедила меня в том, что она не шутит, что ей действительно понравилась моя работа и она мною довольна.

– Ох, как я рада! – воскликнула я. – Я так боялась, что вы раскритикуете мой план.

– А вы не очень-то жалуете критику. Да, Зоя Евгеньевна, не все, конечно, гладко в вашей повседневной работе, есть шероховатости. Но у кого их нет? Главное – учиться на своих ошибках, прислушиваться к мнению более опытных коллег и уметь работать в коллективе, а вы именно так с недавних пор и поступаете, чем очень меня радуете. А теперь еще вот это. – Фаина Кузьминична постучала ладонью по папке. – Этот план – не формальный ответ на, как вы выразились, навязанное поручение, а детально проработанная инструкция, которую хоть завтра можно начать реализовывать. Разумеется, будут трудности, прежде всего – с печатью будущей методички, но, когда она будет написана, я отвезу сброшюрованный экземпляр в районный здравотдел и добьюсь выделения средств на тиражирование. Это дело – важное и нужное, ведь речь идет о сохранении здоровья граждан. Потом, конечно, формирование агитбригады. С этим тоже не так просто, я не могу обязать сотрудников, это дело добровольное, как говорится, дело совести. Придется вам использовать свое красноречие, поговорить с коллегами, убедить их, доказать собственным примером… Готовьтесь встретить препятствия и со стороны тех, кому вы хотите принести пользу. Руководство леспромхоза начнет артачиться: мы-де людей своими лекциями от выполнения плана отвлекаем. Да и населению поселка не очень-то приятно слушать про разные заболевания, им хватает того, что у них свои болячки имеются. Не на аркане же их в актовый зал затаскивать. Да, будут трудности, но без них и борьба не борьба, и конечный результат не так приятен. Важно не опускать руки, не сдаваться. На мою поддержку, Зоя Евгеньевна, вы безусловно можете рассчитывать, если вам станут чинить препятствия, ссылайтесь на меня. Когда поймут, что за вами стоит главврач стационара и что ваши действия суть мои действия, препятствий поубавится.

– Спасибо, Фаина Кузьминична!

– Так что же, вы напишете методичку?

– Напишу.

– У вас есть опыт?

– Только в соавторстве по одному медицинскому пособию. Но я уже набросала план и понимаю, о чем надо писать и какими словами.

– Хорошо. Сколько времени у вас уйдет на подготовку чернового варианта?

– Недели две.

– Так мало? – Главврач с сомнением покачала головой. – Как же вы успеете? У вас ведь, помимо работы, и личная жизнь имеется.

– Нет, – я покраснела, – имеется только работа.

– Да? – Фаина Кузьминична посмотрела на меня так, словно хотела поговорить на эту тему, но передумала. – Что ж, две недели – это очень хорошо. Нам важно успеть до зимних холодов. Декабрьские морозы могут существенно ограничить передвижение агитбригады по окрестностям, да и сезонные вирусные заболевания, пик которых придется как раз на начало зимы, обеспечат наших докторов, особенно терапевтов, серьезной нагрузкой.

– Я понимаю.

– Для работы со статистикой вам понадобится свободный день для поездки в Богучаны. Только идите не в библиотеку, а в больничный архив. Там собраны отчеты о профилактике и лечении заболеваний, характерных для данной местности, начиная, кажется, с 1959 года. Я напишу записку архивариусу, Тамаре Львовне Ильченко. Она предоставит вам доступ к материалам.

– Вы правы. Я не подумала про больничный архив, а ведь это – основной источник информации.

– Завтра у вас нет приема в амбулатории. От работы в стационаре я вас освобождаю. Утром скорая везет в Богучанскую больницу пациента на обследование, кстати, по вашему профилю. Отпроситесь у Беллы Моисеевны. Сошлитесь на мое распоряжение отправить вас в качестве сопровождающей. Истинную причину не называйте. Помните, мы договорились пока держать нашу задумку в секрете.

Забрав записку к архивариусу, я отправилась домой.

Главврач осталась работать. Когда я уходила, перед ней высилась стопка неподписанных документов. Я в очередной раз поразилась ее работоспособности и готовности всю себя отдавать делу, которому она служила. У Фаины Кузьминичны, как и у меня, не было личной жизни, но зато (и в этом между нами было главное отличие) у нее имелась большая семья: ее стационар.

Я и завидовала ей, и сочувствовала. Такую самоотверженность можно встретить лишь у представителей старой школы, особенно среди врачей, прошедших войну. В том, что у Фаины Кузьминичны не сложилась личная жизнь, наверняка имелась причина. Я не верила, что она осталась незамужней и бездетной лишь по воле случая. Узнав ее получше, я пришла к выводу, что за ее одиночеством стоял осознанный выбор, который она сделала в пользу работы, чтобы семья не могла послужить помехой к достижению главной цели ее жизни: служению пациентам.

Когда я вошла в общежитие, была половина девятого вечера. Обычно к этому времени жильцы переставали ходить по этажам и водворялись в своих комнатах. Верхний свет выключался, горели только дежурные светильники и лампа на конторке комендантши.

Однако сегодня в вестибюле наблюдалось необычное оживление. Он был ярко освещен, по нему перемещались возбужденные люди. Я заметила Денисова и Вахидова, проследовавших из левого крыла в сторону кухни. Денисов тащил стремянку, Вахидов – ящик с инструментами. Оттуда слышались голоса и шум, словно кто-то двигал мебель.

– Что случилось? – спросила я у пробегавшей мимо медсестры Тани, которая держала в руке швабру. – На кухне потоп? Трубу прорвало?

– Какой потоп! Лучше! – махнув свободной рукой, Таня умчалась.

В этот момент я увидела Нану, которая спускалась по лестнице со стопкой скатертей, перекинутых через руку.

– Ты где была? – накинулась она на меня. – Мы из-за тебя с ног сбились, а ты ходишь неизвестно где.

– Почему из-за меня?

– А кто комендантше выволочку устроил, когда Рита ошпарилась?

– Ничего не понимаю.

– Идем, сама увидишь.

Возле кухни и примыкавшей к ней подсобки собралось чуть ли не все общежитие. Протиснувшись сквозь толпу зевак, я застыла на пороге, не веря глазам.

Подсобка, прежде забитая всевозможным хламом, преобразилась до неузнаваемости. Всю сломанную мебель, ящики, хозяйственные мешки и мусор вынесли. Пол отмыли, на голую лампочку надели абажур, по стенам развесили репродукции. По периметру комнаты расставили пять свежеструганых деревянных столов и табуретки: по четыре к каждому столу. Слева от входа, у двери, стоял еще один стол, покрытый клеенкой, на котором разместились хлебница, солонка, перечница, стаканчик с бумажными салфетками и графин с водой.

Денисов, балансируя на стремянке, прикреплял к дальней стене карниз с фиолетовыми шторами. Имитация окна, поняла я, и восхитилась чьей-то задумке: с задернутыми занавесками, пусть за ними и нет окошка, ужинать гораздо приятнее.

Вахидов вкручивал в просверленные отверстия крючки для полотенец, сложенных стопкой на табурете. Хирург Прилучко, стоя на полу на коленях, маскировал дыру в линолеуме аккуратной заплаткой, вырезанной из куска такого же цвета.

Мартынюк отсутствовал, хотя его помощь товарищам явно не помешала бы. Меня его отсутствие, с одной стороны, разозлило, а с другой – обрадовало.

Я по-прежнему избегала общения с ним, особенно после субботней прогулки. За эти четыре дня мы умудрились ни разу не столкнуться ни в стационаре, ни в общежитии, но это, разумеется, было лишь вопросом времени.

Нана тем временем застелила столы скатертями разных цветов, что придало столовой еще более нарядный вид.

– Нужно вазы для цветов раздобыть, – посоветовал кто-то из женщин.

– Вот еще! – возразили ей. – Вазы лишнее место на столах займут, куда тарелки ставить?

– Да и цветов уже не найдешь, разве что гербарии, – со смехом добавил Прилучко.

– На рынке продают гладиолусы и поздние георгины, – раздался позади меня знакомый голос. – А вместо ваз можно использовать глиняные кувшинчики из универмага. Поставим их не на всех столах, а только на двух. И красиво, и мешать не будут.

Я обернулась и увидела Клавдию Прокопьевну. Вначале я не поняла, что с ней не так, а потом сообразила: она улыбалась. Впервые со дня нашего знакомства. Облик комендантши разительно изменился, а всего-то нужно было – добавить улыбку на вечно хмурое лицо с опущенными книзу уголками недовольно поджатых губ.

– Клавдия Прокопьевна! – воскликнула я. – Спасибо, спасибо вам.

– Это вам спасибо, Зоя Евгеньевна! Вон ребята не дадут соврать, – комендантша кивнула на Вахидова, и тот с серьезным видом кивнул в ответ. – Если бы не ваша… гм… настойчивость, дело бы нескоро с места сдвинулось.

– Когда же вы успели? Утром, когда я на работу уходила, ничего не предвещало…

– Да как-то спонтанно вышло. Рустам и Савелий с утренней смены пришли, а я им говорю: давайте, ребята, порядок в подсобке наведем, мне скоро в стационар ложиться, хочу успеть. Пока они хлам на помойку выносили, я сходила в мастерскую леспромхоза, там мебель делают из некондиционных досок. Оформила столы и табуретки и попросила мебель доставить, а тут как раз Денисов с работы пришел, помог разгрузить. Ну а дальше женщины подключились. Марафет навели, скатерти собрали, у кого какая лишняя нашлась. Вроде неплохо получилось.

– Замечательно получилось. Замечательно! – Я схватила руку комендантши и пылко потрясла. – Поздравляю. И шторы отлично смотрятся! Чья это идея с ложным окном?

– Моя, – призналась Клавдия Прокопьевна. – Я ведь раньше оформителем в Доме пионеров работала, когда в Красноярске жила.

– Готово! – Игнат Денисов соскочил со стремянки и с довольным видом оглядел результат своих трудов. – Рустам, заканчивай скорее. Что ты с каждым крючочком возишься?

– Надо, чтоб надежно было, – серьезно ответил Вахидов и подергал крючок. – Чтобы не выпадали, иначе полотенца на полу будут валяться.

– Девчата, хорошо бы что-то вроде новоселья устроить, – предложил Савелий Прилучко, вытирая руки ветошью. – Пирогов, что ли, напечь с брусникой, вы по этой части мастерицы. А мы с ребятами шампанское организуем.

– Организуем. Факт! – подтвердил Денисов.

– Вы не против, Клавдия Прокопьевна? – спросил Вахидов.

Стало тихо. Все ждали, что ответит комендантша. В ее власти было разрешать или запрещать массовые общежитские мероприятия. Даже для празднования Нового года формально требовалось ее обязательное разрешение.

– Как насчет ближайшей субботы? – предложила Клавдия Прокопьевна.

Тут же посыпались предложения:

– С вечера пятницы тесто на пироги поставим, в субботу рано утром в лес за брусникой сходим, до двенадцати вернемся с полными лукошками.

– Еще можно пирожки с капустой испечь.

– А я морс в большой кастрюле наварю, для непьющих.

– Раз уж такое дело, я мясо на всю компанию пожарю! – заявил Вахидов.

– Да брось, Рустам, это лишнее, – возразил Денисов. – У тебя скоро день рождения, тогда и угостишь всех мясом.

– Во-первых, не скоро, а через две с лишним недели. А во-вторых – не спорь, я так решил!

– Ну, раз восточный мужчина решил… – Денисов развел руками под дружный смех коллег.

Обсудив организационные вопросы, жильцы стали расходиться. Все ушли, а я осталась в подсобке, то есть теперь уже в столовой. Мне не верилось, что это произошло: вот так легко и быстро, буквально за один день.

Впрочем, нет. Не легко. Ценой Ритиного здоровья, ценой моих нервов и неочевидного, но явного разлада с Вахидовым. Словно в ответ на мои мысли, анестезиолог вошел в столовую и, увидев меня, удивленно спросил:

– А вы, Зоя, почему спать не идете?

– Захотелось осмыслить произошедшее в тишине, без посторонних.

– Мне тоже! – рассмеялся Вахидов.

Он прошелся по комнате, проводя рукой по всем поверхностям, которые встречались на его пути, остановился и посмотрел на меня восторженным взглядом:

– Все-таки мы молодцы. Точнее, вы молодец, Зоя. Честно говоря, вначале я был о вас не лучшего мнения.

– В самом деле? – Я натянуто улыбнулась.

Его слова подействовали на меня как холодный душ. Пока я решала, что лучше – обидеться или сделать вид, будто я восприняла их как шутку, Вахидов сел и кивнул на соседний табурет.

– Садитесь, Зоя. Поговорим. Извините, если мои слова вас задели, но я привык говорить друзьям то, что думаю, и у них есть такая же привилегия.

– Не думала, что вхожу в число ваших друзей.

– Возможно, я подобрал не совсем правильное слово. Да, формально мы просто коллеги, но все же, мне кажется, немного больше, чем коллеги.

Я удивленно вскинула брови. Заявление было неожиданным, если не сказать – провокационным. Проследив за выражением моего лица, Вахидов поспешно добавил:

– Я, конечно, не имел в виду ничего личного. Отношения не входят в мои планы. Что-то мне подсказывает, что и в ваши – тоже. Именно поэтому я так легко говорю с вами об этом.

Это был странный разговор, но, в отличие от вчерашнего разговора с Дедовым, он не вызывал желания встать и уйти. Во мне проснулось любопытство. Я догадывалась, что Вахидов пережил личную драму, которая до сих пор причиняла ему боль, и этот ореол тайны, витавший над ним, вызывал желание приоткрыть завесу. Я чувствовала, что Вахидов готов рассказать свою историю, и не хотела спугнуть его проявлением чрезмерного любопытства.

Я понимала, что в ответ мне, скорее всего, придется расплатиться собственной откровенностью, но была к этому готова. После признания, вынужденно сделанного Дедову, мои внутренние границы дозволенного претерпели серьезную трансформацию.

Однако прежде следовало прояснить то, что не давало мне покоя.

– Вы сказали, что были обо мне не лучшего мнения.

– Да, поначалу.

– Сколько же длилось это «поначалу», если я приехала в Таёжный месяц назад?

– Неужели прошло так мало времени? Мне казалось…

– Завтра будет ровно месяц.

– Тогда тем более удивительно, что вы смогли измениться за столь короткое время.

То же самое, только другими словами, сказала сегодня Фаина Кузьминична. Два таких разных человека – и одинаковое мнение. Это поневоле заставляло задуматься.

– Вы приехали сюда как избалованная девочка из большого города, не привыкшая к работе в коллективе и признающая только одно мнение – свое собственное.

– Неужели всё настолько плохо? – искренне огорчилась я.

– Увы. К счастью для вас, не все это поняли, иначе вы бы не смогли так быстро завести и подруг, и воздыхателей. Если у Игната хватило ума отступить, Игорь до сих пор на что-то надеется.

– Не понимаю на что! У Мартынюка есть девушка, и я не давала ему повода…

– Тише, Зоя. Опять вы горячитесь. Если хотите донести до человека информацию, делайте это с холодной головой и без эмоций. Чем тише речь, тем доходчивее слова.

– Да, Рустам, вы правы, но… Нет, не могу поверить, что вы нарисовали мой объективный портрет! Наверняка сгустили краски, признайтесь.

– Возможно, самую малость. – Вахидов улыбнулся, чтобы смягчить сказанное. – В любом случае, не принимайте мои слова близко к сердцу. Главное, что вы изменились. Конечно, не совсем, но за такой короткий срок это невозможно, да и не нужно… Я ведь и сам был не лучше, когда три года назад приехал из Москвы.

– А я думала, вы из Ташкента.

– Под Ташкентом живут мои сестры и многочисленная родня. Родители переехали в Москву, когда мы с братом были совсем маленькими. Обе сестры родились уже там, но замуж, по нашей традиции, их выдали на родину.

– То есть как – выдали? Хотите сказать, они не сами выбрали себе мужей?

– Разумеется, нет. Кто бы им позволил это сделать?

– Вы, конечно, шутите.

– Нисколько не шучу. При том что Гульнара и Асмира получили высшее образование, одна стала учительницей начальных классов, вторая – акушером-гинекологом, они с ранних лет знали, что выйдут замуж только за узбеков, и не за столичных. Им и профессии родители выбрали с таким расчетом, чтобы они могли работать на родине. Мой старший брат Сардор женился на узбечке, которую ему сосватали в Бухаре. Не удивляйтесь, Зоя. Моя семья очень консервативная. Именно это, в конечном итоге, привело меня в Таёжный.

– Расскажете? – осторожно спросила я.

Вахидов озадаченно потер переносицу.

– Я как-то не привык обсуждать с женщиной такие вопросы…

– Но мы же с вами друзья, а у друзей принято делиться личным.

– Прижали к стенке, да? – Он рассмеялся.

– Скорее, поймала на слове.

– Ну хорошо. Тем более моя история давно перестала быть секретом. Во всяком случае для тех, кто живет в общежитии. В общем…

– Подождите, Рустам. Как вы смотрите на то, чтобы выпить чаю? Я после работы не успела к себе подняться, сразу сюда пришла. Заодно обновим столовую раньше остальных.

– Признаться, я и сам об этом думал.

Поставив на кухне чайник, я достала из буфета дежурные кружки, отсыпала из чьего-то кулька немного заварки (с обязательным возвратом) и присела на табуретку, ожидая, пока чайник закипит. На контрасте со столовой кухня теперь выглядела еще непривлекательней, чем прежде: унылая, обшарпанная, темная. Я решила при случае обсудить с Клавдией Прокопьевной возможность улучшения быта в общежитии, прежде всего – преобразование кухни: замену мебели и ламп, остекление заколоченного фанерой окна, покраску стен, перестилку линолеума.

Разливая по кружкам чай, я была почти уверена, что вернусь в опустевшую столовую. Я бы не удивилась, если бы Вахидов ушел, передумав откровенничать с малознакомой женщиной. Однако анестезиолог сидел на прежнем месте.

– Я думала, вы уйдете.

– Не выпив чаю после трудов праведных? За кого вы меня принимаете?

Я рассмеялась. Мне неожиданно стало легко и хорошо. Хотя день выдался непростым, усталости я не чувствовала, испытывая радостный подъем от ощущения своей нужности, причастности к общему делу. Я подумала, как обрадуется Нина, когда приедет через три дня и узнает про столовую, и о вкусных пирогах, которые мы напечем в субботу.

Вахидов молчал, сосредоточенно дуя на горячий чай. Я его не торопила. Для себя я сразу решила, что воздержусь от вопросов и замечаний, просто буду слушать. Ведь это очень важно – чтобы тебя услышали, поняли и, если нужно, посочувствовали.

– После окончания мединститута в 1969 году я шесть лет проработал в одной из многопрофильных московских больниц, а потом перевелся в Склиф[12]. Мне исполнилось двадцать восемь. К этому времени мой брат, старше меня на два года, уже пять лет был женат, и у него родился третий ребенок. Отец не торопил меня с женитьбой, но я знал, что ташкентская родня уже нашла мне невесту в одной из узбекских деревень. Ждали, когда она достигнет совершеннолетия, чтобы привезти ее в Москву и устроить свадьбу. Звали ее Шохруз.

Мать показала мне ее фотографию. Вчерашняя школьница, в тюбетейке, со множеством косичек, в длинном платье – словом, такая, какой должна быть узбекская жена. Я не протестовал, но и радости особой не испытывал. Несмотря на то, что я вырос в консервативной семье и уважал обычаи предков, устройство брака родителями казалось мне пережитком прошлого. Но отец придерживался другого мнения, а его слово в нашей семье – закон. С Валей я познакомился за год до планируемого приезда Шохруз. Она работала в Склифе хирургической медсестрой. Между нами вспыхнуло чувство – настолько сильное, что вскоре даже один день без Вали стал для меня пыткой. В какой-то момент я стал мучиться угрызениями совести из-за того, что нарушил верность Шохруз, хотя женитьба на ней, незнакомой и чужой, фактически была мне навязана. Но хуже было другое. Чем дальше развивались наши с Валей отношения, тем отчетливее я понимал, что не смогу познакомить ее с родителями, ведь она была в разводе, к тому же атеистка. Отец не пустил бы ее даже на порог квартиры. А потом случилось то, что должно было случиться… Валя призналась, что ждет ребенка. В тот же день мы подали заявление в загс. Вечером, вернувшись с работы, я рассказал обо всем отцу. Ожидаемо разразился скандал. Если бы не брат, гостивший у нас в тот день, дело кончилось бы плохо. Сардор попытался успокоить отца, а мне дал знак, чтобы я немедленно уходил. Мама так и не решилась выйти из своей комнаты. Одеваясь в прихожей, я слышал, как она плачет за дверью спальни. Я попросил друга приютить меня на время. Валя жила в общежитии, она была иногородняя и ждала очереди на получение комнаты. Через несколько дней отец позвонил в ординаторскую, позвал меня к телефону и велел возвращаться домой. Я не посмел его ослушаться.

– Вы рассказываете ужасные вещи, Рустам, – не выдержала я. – Ужасные и… простите меня, неправдоподобные. Ваш отец – помощник шеф-повара в известном ресторане, он не мог вести себя как средневековый деспот.

– Я рассказываю, как было на самом деле. Какой смысл мне обманывать вас или приукрашивать свою историю? Вам трудно в это поверить, потому что мы принадлежим не только к разным религиям, но и к разным мирам. Я имею в виду воспитание, традиции…

– В Советском Союзе нет религии! – возмущенно перебила я. – Мы живем в светском государстве, граждане которого, достигнув совершеннолетия, вправе самостоятельно распоряжаться своей судьбой.

– Зоя, просто дослушайте до конца.

– Извините… Продолжайте.

– Отец потребовал разорвать отношения с Валей и готовиться к свадьбе с Шохруз. Когда я отказался, он пригрозил, что отлучит меня от семьи и использует свои связи в узбекской диаспоре, чтобы доставить Вале неприятности. Он не бросал слов на ветер. Валя могла лишиться работы, а то и московской прописки. Мать умоляла меня подчиниться. Она давила на то, что если я расторгну помолвку, то навлеку позор на нашу семью, а Шохруз никогда не выйдет замуж: за нее никто больше не посватается. Я знал, что мама права. Я видел, как она страдает, и это было тяжелее всего. Угрозы отца я еще мог игнорировать, но слезы матери – нет. Стыдно признаться, но в конце концов я пообещал отцу больше не видеться с Валей.

– Но она ждала ребенка! Вы решили бросить беременную невесту?

– В свое оправдание могу сказать, что Валя так и не узнала об этом решении, потому что просуществовало оно недолго. О моих семейных неприятностях она тоже не догадывалась.

– Что было дальше?

– Добившись своего, отец успокоился. Это дало мне небольшую передышку. День регистрации приближался, а я не мог собраться с духом и сообщить Вале, что свадьбы не будет. Я очень ее любил, к тому же она ждала ребенка. Нет, мы должны были пожениться. Но куда я приведу беременную жену? Общежитие мне не полагалось, поскольку у меня была московская прописка. В большой родительской квартире для нас с Шохруз была приготовлена комната.

– Но ваш брат, женившись, стал жить отдельно.

– Таков обычай. Младший сын остается при родителях, чтобы заботиться о них, когда они станут пожилыми. Он приводит в родительский дом жену, и там рождаются их дети.

– Понятно.

– Недели через две отец объявил за завтраком, что Шохруз в сопровождении своих и наших родственников – всего более шестидесяти человек – прилетает в Москву послезавтра. Они выкупили чуть не полсалона самолета и сняли номера в гостинице неподалеку от ресторана «Узбекистан», где должно было состояться свадебное торжество. Я спросил, почему так скоро, а не через пять месяцев, как запланировано. Отец не удостоил меня ответом – все и так было ясно. Я закончил завтрак и отправился на работу. В тот день у нас с Валей была общая смена. Я попросил ее сходить на отделение гинекологии и взять справку о беременности. Она удивилась, но справку принесла. Она по-прежнему ни о чем не догадывалась. На следующее утро, по окончании дежурства, я повез Валю в загс и упросил расписать нас по справке. После регистрации я усадил Валю на скамейку в парке, благо день для конца сентября выдался погожий, и всё ей рассказал.

– Как она отреагировала?

– Расплакалась. Я уговаривал ее успокоиться, уверял, что ничего страшного не произошло и что мои родители в конце концов ее примут. Наверное, когда семья начинается со лжи, ни к чему хорошему это не может привести. Когда Валя перестала плакать, я отвез ее в общежитие, а сам поехал домой. Вот так, Зоя, началась моя семейная жизнь. – Рустам снова помолчал. – Родителей дома не было, они уехали хлопотать о свадьбе. Я собрал вещи, оставил отцу записку, в которой всё объяснил, запер дверь и оставил ключи под ковриком. На моей сберкнижке скопилась приличная сумма. Мой друг через знакомых нашел комнату, которая сдавалась внаем, и в тот же вечер я перевез туда Валю. Дом стоял на окраине Москвы, до ближайшей станции метро – почти час на автобусе и столько же – до проспекта Мира, где находится Склиф. Хозяйка-алкоголичка, с сыном – инвалидом детства. Телефона в квартире не было. В комнате – только продавленный диван, стол и шкаф с отломанной дверцей. Но все же это было отдельное жилье, что, в моем понимании, перевешивало бытовые неудобства. Правда, как позже призналась Валя, даже спартанские условия общежития казались ей, в сравнении с той квартирой, утраченным раем. Мы договорились рассматривать эту комнату только как место для ночевки, пока не найдем вариант получше.

Я уговорил Валю оформить бюллетень в женской консультации, эта история сказалась на ней не только психологически, но и физически. Она вообще не очень хорошо переносила беременность. Ранний токсикоз, давление, упадок сил, потеря аппетита… В консультации ей назначили витамины, и я ставил ей уколы.

– Что было после того, как вы оставили отцу записку?

– Когда на следующее утро я приехал в Склиф, меня на проходной ждал брат. Он сказал, что отец вне себя от гнева, и посоветовал мне немедленно уехать. У Сардора был такой взволнованный вид и говорил он так горячо, что я, пообещав брату последовать его совету, пошел к заведующему отделением и попросил отпуск по семейным обстоятельствам, но ожидаемо получил отказ. График дежурств был расписан на месяц вперед, заменить меня было некем.

– И тогда вы просто уехали? Сбежали с Валей из Москвы?

Вахидов покачал головой.

– Нет. Я не мог подвести коллег. Кроме того, уволившись вот так, удаленно и постфактум, я поставил бы крест на дальнейшей карьере. Я понадеялся, что отец остынет и, по крайней мере, выслушает мои аргументы. Он не мог изменить то, что уже случилось. Но вышло по-другому. Отец приехал в Склиф, чуть ли не за руку вытащил меня из ординаторской и потребовал предъявить ему Валю. Я отказался. И тогда он…

– Что? – я напряженно подалась вперед.

– Ударил меня на глазах у коллег.

Я охнула, прижав ладонь к губам. Меня затопила волна сочувствия – не менее сильного, чем раздражение, которое я ощущала чуть ли не с первой минуты рассказа Вахидова.

– В тот день отец впервые поднял на меня руку. Даже когда я был ребенком, он никогда меня не бил – воздействовал только словами. Я не пытался сопротивляться или защищаться, настолько был потрясен случившимся. Воспользовавшись этим, отец попытался ударить меня снова, но коллеги его оттащили и заставили покинуть отделение, а меня отвели в ординаторскую и, по моей просьбе, оставили одного. Мне было так стыдно, что я просидел в ординаторской до самого вечера, пытаясь понять, что делать дальше. Мыслей совершенно не было. Я раньше не подозревал, что голова может быть настолько пустой.

– Но в итоге вы все же приняли решение.

– У меня не оказалось выбора. В Москве нам с Валей не было бы покоя. Брат вынужденно принял сторону отца, поэтому я не мог рассчитывать на его поддержку или обратиться за помощью в диаспору, поскольку нарушил главный закон: во всем повиноваться родительской воле. Нам действительно нужно было переехать в другой город. Но не в спешке, а завершив прежде свои дела. Это относилось не только ко мне, но и к Вале, которая была человеком даже более ответственным, чем я. Вначале мы хотели уехать в ее родной Норильск. Но мой друг, работавший в Министерстве металлургической промышленности, сказал, что Норильск – не лучшее место для рождения ребенка. Ранние смерти нескольких Валиных родственников и бывших одноклассников подтверждали его слова. Тогда мы с Валей подали запрос в бюро трудоустройства при Мосгорисполкоме, куда со всей страны стекалась информация о потребности в медперсонале. Нам предложили на выбор несколько мест. Краевая больница в Калмыкии, госпиталь для ветеранов в Тюмени, ЦРБ в Беломорске, была еще, кажется, больница в Черкесске… Я удивился, сколько в стране медицинских учреждений, где одновременно требуются анестезиолог и хирургическая медсестра.

– Почему вы выбрали Таёжный?

– Мы не выбирали. Мы тянули жребий. Написали города на бумажках, сложили в шапку, и Валя вытянула Таёжный.

– Не самый близкий путь для беременной женщины.

– Да, – мрачно кивнул Вахидов. – Лучше бы мы выбрали Беломорск и поехали поездом. К сожалению, я слишком поздно это понял.

– Что произошло?

– В самолете у Вали открылось кровотечение. Когда мы приземлились в Красноярске, на взлетно-посадочной полосе ее ждала скорая. Валю экстренно доставили в больницу, но сохранить беременность не смогли.

– Рустам, мне так жаль. Это…

– Не надо. Всё уже прошло. Как бы ужасно ни звучало, теперь я думаю, это к лучшему.

– Вы имеете в виду…

– Да. Что ребенок не родился. Иначе сейчас я или был бы отцом-одиночкой, или не знал, где находится мой сын и кто его воспитывает.

– Валя от вас ушла?

Вахидов кивнул.

– Надо отдать ей должное: она продержалась два с половиной года. И неоднократно пыталась убедить меня переехать в Красноярск. Однажды, в очередной раз услышав мое «нет», Валя прямо сказала, что уедет в любом случае, со мной или без меня. Но я, самонадеянный осел, подумал, что она это не всерьез.

– Ей настолько тут не нравилось?

– Вале было тесно в маленьком поселке, окруженном тайгой. Она уехала из Норильска, бросив первого мужа, за которого вышла замуж сразу после школы, потому что хотела жить в столице, со всеми ее возможностями, развлечениями, достопримечательностями… Валя прожила в Москве семь лет, прежде чем познакомилась со мной, и успела привыкнуть к тому, что может дать этот город человеку активному, любознательному, целеустремленному. Возможно, она оказалась не готова к тому, что, переехав в Таёжный, мы постоянно будем вместе – и на работе, и дома. Одно дело – многоэтажный многокорпусный Склиф, и совсем другое – наш стационар, с ежедневной работой бок о бок. Но в нашем переезде были и положительные моменты. Нам дали комнату в семейном общежитии, поставили в очередь на отдельную квартиру, положили неплохие зарплаты – конечно, более скромные, чем в Склифе, но ведь здесь и тратиться особо не на что: из развлечений только кино и танцы, ассортимент в магазинах ограничен, да вы и сами знаете. Если бы Валя родила, ребенок на первое время стал бы центром ее жизни, отвлек от ощущения добровольного заточения, которое она испытывала почти постоянно, а потом она или втянулась бы в местную жизнь, или мы уехали бы вместе…

– Почему вы не попытались снова завести ребенка?

– Мы пытались, но безуспешно. После обследования выяснилось, что после того выкидыша Валя не способна беременеть. Я думаю, это стало еще одной причиной, почему она решила уехать. Чтобы я мог жениться на женщине, способной родить мне детей. Она знала, как важно для меня, человека восточного, иметь сына, наследника.

– Для вас это действительно так важно?

– Конечно. Но я и мысли не допускал, чтобы расстаться с Валей. Я очень ее любил. Эх, да что говорить! – Вахидов яростно взъерошил волосы. – Я продолжаю ее любить и надеюсь, что она вернется.

Я писал ей, предлагал усыновить ребенка. Но в ответном письме она прислала документы на развод.

– И что вы сделали?

– Подписал согласие о заочном расторжении брака и отослал обратно.

– Но зачем? Если вы надеялись на ее возвращение…

– Зоя, вы же не думаете, что человека можно удержать штампом в паспорте?

Я подумала о Матвее и покачала головой:

– Нет. Конечно, нет.

– К тому же нас развели бы в любом случае, просто это заняло бы больше времени.

– И где Валя сейчас?

– Не поверите – в Ленинграде.

– Серьезно? Как все-таки тесен мир!

– Да, я тоже так подумал, когда узнал, откуда вы приехали.

– А ваши родители? Вы общаетесь? Я знаю, что родня присылает вам баранину к праздникам. Значит, они вас простили?

– Родители не знают о разводе. Со временем отец успокоился, даже написал несколько писем, но наши отношения безнадежно испорчены. Не думаю, что он когда-нибудь меня простит. Для него я – паршивая овца в стаде. Отщепенец, поставивший чувство к женщине превыше сыновнего долга. К счастью, есть Сардор, полностью оправдавший родительские надежды. Не будь Сардора, отец так или иначе заставил бы меня вернуться в Москву. А мясо мне присылают ташкентские родственники, которые не знают истинной причины моего переезда в Таёжный.

– Но им известно, что вы не женились на Шохруз.

– Разумеется, они знают, что свадьба не состоялась. Отец, дабы сохранить лицо и не рассориться с родней, телеграфировал в Ташкент, что меня срочно отправили в длительную и дальнюю командировку по линии Министерства обороны, поэтому свадьба не может состояться. Мой новый адрес явился убедительным доказательством. Учитывая, что Шохруз через несколько месяцев вышла замуж, версия отца оказалась правдоподобной и достаточной для расторжения помолвки. Вот, Зоя, такова моя история. Простите, что отнял у вас столько времени. Хотел покороче, но не получилось.

– Все в порядке, Рустам. Без подробностей ваша история не была бы такой исчерпывающей. Но что же вы?.. Как вы теперь?..

– А что теперь? – Вахидов, казалось, удивился моему вопросу. – Когда Валя уехала, я перебрался из семейного общежития сюда, и не жалею. Здесь гораздо тише, спокойнее. У меня отличные соседи: Игорь, Денис, Савелий… Да и стационар совсем рядом, через дорогу.

– Я не об этом. Вам нужно налаживать свою жизнь. Вы ведь знаете, что Валя не вернется. Как бы вы этого ни хотели.

Рустам пристально посмотрел на меня и, помолчав, спросил:

– А разве вы сами не зациклены на человеке, который разрушил вашу жизнь и из-за которого вы сюда переехали?

Вспыхнув, я резко спросила:

– Кто вам рассказал?

– Никто. Не думаю, что вы посвятили кого-то в свою историю. Возможно, знает Нина, но и в этом я не уверен. При всей своей внешней открытости вы весьма замкнутый человек.

– А если я скажу, что вы ошибаетесь и никакой истории нет?

– Тогда я отвечу, что вы лукавите.

– Даже если так, не ждите ответных откровений. Во всяком случае, не сегодня.

– Я и не жду. Тем более уже за полночь.

– Как – за полночь? – я взглянула на часы и вскочила. – Ох, Рустам, из-за вас я не высплюсь, а мне утром ехать в Богучаны! Надо быстренько тут прибрать.

– Идите, Зоя. Я вымою за нами чашки, это несложно. Все равно я еще не хочу спать.

– Хорошо. – Я направилась к двери. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Зоя.

– Рустам…

– Да?

– Спасибо, что рассказали. Для меня это очень важно.

В общежитии стояла тишина. Поднимаясь по лестнице, я поймала себя на мысли, что больше не испытываю ощущения, будто я задержалась в гостях у неприветливых хозяев.

Нет, общежитие не могло стать мне домом. Но и местом, в котором неприятно находиться, оно перестало быть. Возможно, это было связано с маленькой, но важной победой: открытием столовой. А возможно, причина заключалась в откровенном рассказе Вахидова.

Я поняла, что не одинока в своей попытке наладить новую жизнь на обломках прежней. Рядом есть люди (и наверняка не только Рустам), которые так же, как и я, продолжают двигаться вперед, как бы ни хотелось порой опустить руки и предаться отчаянию.