Два дня спустя, в субботу, когда я выходила на утреннюю прогулку, меня окликнула от конторки Клавдия Прокопьевна. Я справилась о ее самочувствии. Она ответила, что приступ, снятый амидопирином, больше не возвращался, и спросила, когда будет готов ее рентгеновский снимок.

Он был готов еще накануне вечером, рентгенолог Анна Борисовна, до замужества проживавшая в моей комнате, принесла его в конце приема (предварительный диагноз – левосторонний атеросклероз сосудов – подтвердился), но я не хотела назначать лечение вне стационара, поэтому попросила Клавдию Прокопьевну прийти в понедельник на утренний прием. Она заверила, что непременно придет.

– Если есть возможность вылечить мои мигрени, Зоя Евгеньевна, я все сделаю, даже в стационар на месяц лягу.

– На месяц не нужно, максимум дней на десять, и на выходные вас отпустят.

– Это хорошо. Таньку-то придется контролировать, иначе весь порядок поломает, знаю я ее, лентяйку. Она, поди, даже дверь на ночь запирать не станет, ходи кто хочешь…

– Какую Таньку?

– Спиридонову, помощницу коменданта семейного общежития леспромхоза. Я узнавала, ее на мое место назначат, пока в больничке буду лежать. Да, тут вам письмо. – Клавдия Прокопьевна положила на конторку конверт. – Еще вчера принес почтальон, только вас весь день дома не было.

Я похолодела. Неужели от отца? Но как он узнал адрес общежития, если даже Инга писала мне до востребования?..

Если не от отца, тогда от кого? От Матвея? От тети Поли? У них тем более не могло быть адреса. Тетя Поля даже не знала, что я уехала из Ленинграда насовсем. Я так и не решилась сказать ей об этом, солгав, что уезжаю в длительную командировку.

Я взяла конверт, сунула в карман дождевика и вышла во двор. Отыскала укромный уголок под разлапистой елкой, прислонилась к ее шершавому стволу, глубоко вздохнула, вынула из кармана конверт и изучила его.

Штемпеля не было. Только адрес отправителя: пос. Таёжный, улица Новая, дом 5.

Внутри лежало отпечатанное на машинке предписание гражданке Завьяловой явиться в райком комсомола в понедельник, 24 августа. Подпись: секретарь райкома Дедов С. И.

По спине пробежал неприятный холодок.

Что понадобилось от меня Дедову? Три недели назад я ответила на все его вопросы, встала на учет, подтвердила намерение в будущем году сменить комсомольский значок на партийный билет, и с тех пор не была замечена ни в чем, что могло бы…

Танцы! Воспоминание яркой вспышкой пронеслось перед глазами: я спешу к выходу, ко мне цепляется нетрезвый парень, я отталкиваю его, ловлю взгляд Дедова, выбегаю из зала…

Нина предупреждала, что секретарь райкома ходит на танцы не для увеселения, а потому, что это – часть его работы. Я знала, что ближайшие пару месяцев буду находиться под пристальным вниманием Дедова, и все равно пошла, будто мне заняться было нечем. С другой стороны, я ничего плохого в тот вечер не делала. Не пила, парням на шею не вешалась и пробыла в Доме культуры от силы пятнадцать минут.

В понедельник у меня был утренний прием в амбулатории, потом – консультации в стационаре. Райком работал до семи, так что я вполне успевала к Дедову, а до этого времени решила выбросить мысли о нем из головы, благо переживаний и так хватало.

За эти два дня, прошедшие после разговора с главврачом, я так и не смогла сосредоточиться на поставленной задаче. Меня постоянно что-то отвлекало: пациенты, вызовы в приемный покой и детский корпус, утренние летучки, заполнение медицинских карт… Суббота была самым подходящим днем, чтобы спокойно, без спешки, набросать план действий, а затем продумать его более досконально. Прогулка отлично помогала направить мысли в нужном направлении.

Но дело было не только в этом.

За рабочую неделю я сильно уставала от людей, причем не столько от пациентов, сколько от соседей по общежитию. Уставала от невозможности побыть в тишине, от толкучки на кухне и нескромных взглядов в душевой, от неизбежности того, что в любой момент и по любому поводу ко мне могли зайти, причем зачастую без стука, словно общежитская прописка автоматически лишала человека права на приватность. Единственными, кто меня не раздражал, были Нана и Оля, но и от них я порой уставала. В отсутствие Нины их внимание замкнулось на меня (Нина, образно говоря, являлась четвертым углом в нашем четырехугольнике, который с ее отъездом трансформировался в треугольник с неравными сторонами).

По этой причине я старалась проводить в общежитии как можно меньше времени. В свободное время совершала длительные прогулки, занималась в читальном зале, ходила по магазинам – поиск дефицитных товаров стал своего рода развлечением.

К этому времени я неплохо изучила окрестности и знала несколько тропинок, начинающихся за домами окраинных улиц и, словно нити гигантской паутины, разбегающихся в разные стороны. Одни вели в тайгу, на лесоразработки, на ягодные и грибные поляны, другие – к берегу реки, еще одна – к маленькому озеру, прятавшемуся среди лиственниц и, словно перевернутое зеркало, отражавшему небо в обрамлении золотистых крон, готовящихся сбросить на зиму порыжелые иголки.

Я неторопливо брела, прислушиваясь к визгу бензопил с ближайшей делянки, стуку дятла, протяжному гудку локомотива, тянущего от станции Карабула бесконечные вагоны с древесиной. В прохладном воздухе разливался запах осени, хотя формально лето еще не кончилось. Опавшие листья шелестели под ногами, словно осторожно переворачиваемые страницы старинной книги. Небо было затянуто тучами, обещавшими скорый дождь.

Я вошла в березовую рощу и направилась по тропинке, петлявшей между деревьями, к поляне, которую местные жители приспособили под место отдыха, вкопав пару скамеек и стол под струганым навесом. В хорошую погоду там отмечали дни рождения или без всякого повода приносили бутерброды и чай в термосе, чтобы перекусить на природе. Но сейчас, хмурым субботним утром, на поляне вряд ли кто-то был, что давало возможность подумать над заданием Фаины Кузьминичны; для этой цели я захватила с собой блокнот и ручку.

Услышав голоса, я остановилась. До полянки оставалось совсем немного, она уже была видна в просвете между деревьями. Первой мыслью было развернуться и пойти в другую сторону, чтобы не мешать тем, кто меня опередил, однако один из голосов показался мне знакомым. Движимая любопытством, я сошла с тропинки и, стараясь ступать бесшумно, укрылась за кустом бузины, из-за которого была видна зона отдыха.

Двое сидели на скамейках по разные стороны стола. Напряженность их поз говорила о том, что беседа ведется не из приятных. Мартынюк – а это был он – с хмурым видом слушал, как его собеседница, молодая женщина в красном плаще и розовом беретике, обиженно говорит:

– А что, по-твоему, я должна думать? С тех пор, как я вернулась, мы почти не видимся, а если и видимся, ты ведешь себя так, словно делаешь мне одолжение. И пока я была в отпуске, ты всего на одно мое письмо ответил, а я их тебе четыре написала.

– Ты знаешь, я не любитель писем. И мне, вообще-то, некогда было их писать. Я работал.

– А может, дело не только в работе? До меня тут дошли слухи…

– Какие слухи?

– Сам знаешь – какие.

– Вот что, Люда. Если тебе есть что сказать – говори. Если нет – пошли обратно в поселок.

– Это правда, что ты к новой докторше неравнодушен?

– К какой докторше?

– К той, которая из Ленинграда приехала и в вашей общаге поселилась.

Я вздрогнула и отступила назад. Хотя меня не могли увидеть, я ощутила опасность и хотела уйти (что, несомненно, было бы самым правильным с моральной точки зрения), но любопытство вновь пересилило.

– Кто тебе сказал? – неприязненно спросил Мартынюк.

– Мир не без добрых людей.

– Добрых ли…

– Не уходи от ответа.

– Ты и в самом деле хочешь знать?

– Конечно, иначе стала бы я спрашивать.

– Ну так это правда. Я к ней неравнодушен. К Зое Евгеньевне. Так ее зовут.

– Хочешь сказать, между нами все кончено?

Вид у Людмилы был такой расстроенный, что мне стало ее жаль. Тот факт, что Мартынюк, не отпираясь, подтвердил слух, который мог легко опровергнуть, говорил о том, что ему было наплевать на ее чувства и переживания. Видимо, он нисколько ее не любил.

– Пойдем. – Мартынюк поднялся. – Сейчас дождь начнется.

– Никуда я не пойду, пока ты не скажешь, кончено между нами или нет!

– Если ты так ставишь вопрос… Да, кончено.

– Ты хочешь жениться на ней?

– Твой допрос становится утомительным! Я ухожу.

Мартынюк размашистым шагом направился к тропинке, по которой я недавно пришла. Я вжалась в куст и закрыла глаза, совершенно по-детски надеясь, что так он меня не заметит. Он пронесся мимо, что-то бормоча себе под нос; его синяя куртка мелькнула за деревьями и пропала из виду. Я облегченно выдохнула, но укрытие решила не покидать, пока не уйдет Люда.

Прошло несколько минут. Начался дождь. Чувствуя, как проникает сквозь плащ лесная сырость и зябнут руки, я осторожно выглянула из-за куста.

Люда плакала, уронив голову на руки, лежащие на столе.

Это было уже слишком. Подглядывать за чужим горем, к тому же являясь причиной, пусть и невольной, этого горя… Я сама себе стала противна.

Вернувшись в общежитие, я еще долго не могла прийти в себя и остаток дня провела, не покидая комнаты. Но нет худа без добра: поскольку заняться мне было совершенно нечем, я не вставала из-за стола до тех пор, пока не исписала добрую половину блокнота.

К вечеру план медликбеза был готов – и не схематичный набросок, как я вначале планировала, а подробная поэтапная выкладка, хотя еще утром мне это казалось неосуществимым. Я перечитала написанное, внесла несколько правок, кое-что вычеркнула и отложила блокнот до утра, чтобы завтра прочесть снова, на свежую голову.

Мне бы радоваться, что дело сдвинулось с мертвой точки, но настроение было хуже некуда. Мысли постоянно возвращались к утренней сцене на поляне. В обманутой Люде я видела себя. Два месяца назад, вот так же, застав меня врасплох, Матвей сообщил о своей измене.

Расстраивало и то, что в понедельник мне предстояло явиться к Дедову, который, очевидно, собирался устроить разнос несознательной комсомолке, позорящей ряды ВЛКСМ. Я вспоминала его льдистые глаза и холодела от предчувствия неприятностей.

В дверь несколько раз стучали, но я продолжала сидеть взаперти, несмотря на определенные физиологические потребности. Лишь поздним вечером, когда этаж угомонился, а терпеть не осталось сил, я выскользнула в коридор, добежала до туалета и так же быстро вернулась обратно, словно самозванка, незаконно занимающая ведомственную жилплощадь.

В понедельник на прием пришла Клавдия Прокопьевна. Я показала ей снимок и рассказала о заболевании, способах лечения и перспективах выздоровления, подчеркнув, что прогноз благоприятный при условии, что она пройдет обязательный курс уколов и капельниц.

Комендантша вела себя совсем не так, как в общежитии при исполнении. Она внимательно слушала, задавала вопросы, заглядывала мне в глаза и через слово благодарила. В какой-то момент мне даже стало неприятно, и я довольно резко попросила ее перестать.

– Да как же, Зоя Евгеньевна? Как вас не благодарить, если вы – моя спасительница?

– Я еще ничего не сделала, – сухо возразила я. – Место в стационаре освободится только через неделю. Пока попьете таблетки, вот рецепт. Начинайте принимать сегодня. В нашей аптеке это лекарство есть, я узнавала. Обязательно соблюдайте прописанную дозировку.

– Хорошо-хорошо, – закивала комендантша, убирая рецепт в сумку. – Вы уж извините меня, Зоя Евгеньевна! – неожиданно с чувством сказала она.

– За что?

– Ну как… – Клавдия Прокопьевна неловко улыбнулась. – За мою грубость, за то, что тогда ворвалась в вашу комнату, и…

– Пожалуйста, пригласите следующего пациента.

В конце приема, пользуясь временной передышкой (очередь имела странную тенденцию внезапно рассасываться, а потом так же внезапно образовываться вновь), я вынула из ящика стола отпечатанную на машинке стопку листов, пробила их дыроколом, вложила в папку-скоросшиватель и подписала фломастером: «План по медицинскому ликбезу в п. Таёжный. Автор: З. Е. Завьялова». Печатную машинку я одолжила у Арины Петровны, сотрудницы регистратуры. Мне хотелось, чтобы план был надлежащим образом оформлен – так он выглядел более солидно.

Не было смысла ждать еще неделю до назначенного Фаиной Кузьминичной срока. Составляя план, я настолько прониклась идеей ликбеза, что хотела поскорее приступить к ее реализации. Задача, вначале кажущаяся невыполнимой, обретала вполне конкретные очертания.

Я могла бы встретиться с главврачом уже сегодня (Фаина Кузьминична засиживалась в стационаре допоздна), но после работы меня ждал Дедов.

В райком комсомола я успела почти к самому закрытию. Незадолго до шести скорая привезла ущемление позвоночной грыжи. Понадобилось полчаса, чтобы стабилизировать пациента и подготовить его к транспортировке в Богучанскую больницу для экстренной операции.

Дедов поливал из лейки фикус, стоявший в простенке между окнами. Обернувшись, он бросил на меня быстрый взгляд и позволил себе намек на улыбку.

– Добрый вечер, товарищ Дедов. Извините за опоздание, у меня был срочный…

– Не извиняйтесь. Я не сомневался, что вы придете.

Дедов указал на два кресла, стоящие в стороне от стола и стульев для посетителей и образующие, вместе с журнальным столиком, своего рода неофициальную зону.

– Присаживайтесь, Зоя Евгеньевна. Вы, я вижу, запыхались. Хотите воды?

– Нет, спасибо.

– Чаю?

Я покачала головой и села на краешек неудобного кресла с деревянными подлокотниками. Меня не покидало ощущение, что я пришла на допрос.

Дедов уселся в другое кресло, закинул ногу за ногу и впился в меня бесцеремонным взглядом, очевидно, давая мне возможность покаяться самой и тем самым облегчить свою участь. Я хранила молчание, с преувеличенным любопытством разглядывая неказистую обстановку кабинета, которую успела изучить в прошлый раз. Мне нужно было куда-то девать глаза, ведь не могла же я, в конце концов, ответить ему таким же прямым взглядом.

Пауза затягивалась, и в какой-то момент я почти уверилась, что мы так и будем сидеть и молчать, пока Дедов не решит, что пора расходиться по домам.

– Как ваши дела, Зоя Евгеньевна? – неожиданно спросил он.

– Хорошо, спасибо.

Мое замешательство не укрылось от внимания Дедова. Он снова улыбнулся, на этот раз вполне искренне. Это, вероятно, должно было разрядить обстановку, но подействовало на меня с точностью до наоборот. Я хотела уйти как можно скорее, поэтому ринулась на амбразуру.

– Тогда, в Доме культуры, на танцах…

Дедов внезапно оживился. Весь его вид, казалось, говорил: «Ну-ну!», побуждая меня продолжать, но я умолкла на полуслове, кляня себя за косноязычность, вызванную подспудным страхом, передавшимся мне, в прямом смысле слова, с молоком матери.

Я никогда не забывала о довольно неприятном факте из маминой биографии, из-за которого она не смогла поступить в мединститут сразу после школы, а сделала это лишь спустя семь лет (все это время ей пришлось работать санитаркой в психиатрической больнице; позднее она вернулась туда уже в качестве специалиста).

Маминых родителей расстреляли в 1940 году по доносу соседа по коммуналке, претендовавшего на лишние квадратные метры в историческом центре Ленинграда. Маме было тогда восемь лет. Она, несомненно, попала бы в детский дом для детей врагов народа, если бы не ее сестра Пелагея, годом раньше вышедшая замуж за номенклатурного чиновника, который добился для жены права опеки над девочкой. Благодаря покровительству дяди Олега мама смогла окончить десятилетку, но поступить в институт ей не дали. Она сделала это только в 1956 году, когда бабушка и дедушка были посмертно реабилитированы, а мне исполнилось два года.

Меня отдали в ясли. Мама училась на дневном отделении и подрабатывала в больнице, отец преподавал литературу в техникуме. Когда мама получила диплом, а я пошла в первый класс, карьера отца взлетела стремительно и неожиданно. В течение шести лет он стал сначала доцентом, а потом профессором кафедры ЛГУ. Наша жизнь значительно улучшилась. Каждое лето мы ездили на море: в Крым, Абхазию, Ейск, Дербент…

Родителей ждала долгая счастливая жизнь, если бы не тот роковой вечер, который навсегда изменил жизнь мою и отца.

Я была уверена, что Дедов знает и о том, что случилось с мамиными родителями, и о том, при каких обстоятельствах я сама лишилась матери. В самом этом факте не было ничего постыдного, но я всё равно ощущала вину, словно моя биография не была такой кристально чистой, как полагается комсомолке.

– Продолжайте, – подбодрил Дедов. – Вы упомянули танцы в Доме культуры…

– Я, конечно, не должна была на них ходить, но…

– Почему? – удивленно перебил он.

Это, несомненно, был вопрос-подвох, вопрос-проверка.

Дедов смотрел и ждал. Ждал, словно паук в паутине, караулящий свою жертву. Картинка оказалась такая яркая, что меня невольно передернуло. Это не укрылось от его внимания.

– Зоя Евгеньевна, не нужно меня бояться. Я позвал вас вовсе не для того, чтобы пожурить за неправильное поведение, как вы, должно быть, подумали. Наоборот, вы ведете себя безупречно… я бы даже сказал, слишком безупречно.

– Не понимаю.

– Не стоит пренебрегать скромными радостями, которые молодая незамужняя женщина может найти даже в таком глухом поселке, как наш. Вы приехали месяц назад, и за это время только один раз побывали на танцах, да и то мучаетесь угрызениями совести. С другой стороны, контингент, который там собирается… скажем так… не вашего уровня. Все эти лесорубы, шоферы, рабочие… Вам с ними даже поговорить не о чем. Я, разумеется, не разделяю людей по статусу, в СССР все профессии одинаково важны, но факты в карман не спрячешь. Вы – коренная ленинградка, дочь филолога, с отличием окончившая мединститут и за последние пару лет наверняка прочитавшая столько книг, сколько за всю жизнь не прочтет ни один местный лесоруб.

Я смотрела на Дедова, пытаясь понять, к чему он клонит. Во время нашей прошлой встречи он не был таким многословным.

– На танцы ходят не только лесорубы, – сказала я, чтобы хоть что-нибудь ответить.

– Да-да, – охотно подхватил он, – я регулярно встречаю в Доме культуры ваших коллег-медиков. Травматологов, например. Но они тоже не вашего уровня. Что до Нины Гулько, она и вовсе не может похвастаться разборчивостью в связях. Ее роман с женатым мужчиной…

– Товарищ Дедов, не могли бы вы перейти к сути дела? – перебила я.

Получилось грубо, но я не выношу, когда посторонние люди пренебрежительно отзываются о моих друзьях, тем более диктуют, с кем мне общаться.

– Прямой вопрос требует прямого ответа. – Дедов перегнулся через журнальный столик и посмотрел на меня проникновенным взглядом. – Зоя Евгеньевна, давайте вместе поужинаем.

– Так вы за этим меня позвали? – удивленно уточнила я. – Чтобы пригласить на свидание?

– Я бы не стал называть это свиданием… Но, в общем, вы верно уловили суть.

Я окончательно растерялась, не понимая, как выпутаться из этой ситуации; в глубине души теплилась надежда, что Дедов меня разыгрывает.

– Как насчет завтрашнего вечера? Я могу встретить вас после работы у стационара.

– Нет! – быстро сказала я и торопливо пояснила: – Врач не должен афишировать перед пациентами свою личную жизнь.

– Тогда встречаемся в семь часов возле кафе «Улыбка».

От Нины я знала, что по вечерам в этом кафе, расположенном в центре поселка и недавно отремонтированном, не найти свободного столика. Желающие съесть мороженое и выпить молочный коктейль записывались в очередь за два-три дня, а особо нетерпеливые, по слухам, платили за вход администратору. Но Дедова эта проблема, похоже, не касалась. Я бы не удивилась, узнав, что за ним там закреплен персональный столик.

Я в «Улыбке» ни разу не была и не испытывала особого желания. Выросшая на знаменитых слоеных трубочках и песочных корзиночках ленинградского «Севера», я не могла в должной мере оценить продукцию местной кулинарии, изобилующую кондитерскими жирами, яркими красителями и прочими сомнительными ингредиентами.

Пока я пыталась найти вежливый предлог для отказа, Дедов сказал как о деле решенном:

– Значит, договорились. Спасибо, что зашли. Рад был увидеться.

Дедов поднялся, я тоже. Он пошел к выходу, я пошла следом. Он распахнул дверь, и я вышла в коридор. Он пожелал мне хорошего вечера, я пожелала ему того же.

А потом дверь захлопнулась, и я наконец осознала, во что ввязалась.