С отъездом Нины мои будни стали более тихими и размеренными. Никто не уговаривал меня сходить на танцы, не посвящал в перипетии отношений с женатым мужчиной и не заходил в часы приема в мой кабинет, чтобы обсудить, не смущаясь присутствия пациента, сложный случай из своей практики. Компанию за обедом в стационаре и за вечерним чаепитием в общежитии мне составляли Оля и Нана, поэтому одиночества я не ощущала. Да и невозможно было чувствовать себя одиноко в таких условиях.

Мне не хватало Нининых эмоций, ее язвительных комментариев и жизнерадостности, но все же не настолько, чтобы я грустила из-за ее отъезда. К Кате, продавщице из продмага, я не обращалась – покупала продукты на общих основаниях. Однажды я зашла в магазин в Катину смену; узнав меня, она кивнула в сторону подсобки, но я покачала головой и встала в очередь.

К счастью, Мартынюк перестал попадаться мне на глаза – насколько позволяли обстоятельства, конечно. Я боялась, что он не оставит попыток завоевать мое расположение, но прошла неделя, другая, и я с облегчением поняла, что моя отповедь в тот вечер, когда я шла с танцев, достигла цели. Денисов тоже меня избегал (из мужской солидарности или из-за понимания, что его шансы тоже равны нулю, а может, из-за того и другого).

Почти каждый день я ходила в приемный покой на аварии и травмы. Мартынюк держался со мной с отстраненной вежливостью, я отвечала ему тем же. Сталкиваясь в вестибюле или на лестнице, мы вели себя словно незнакомцы.

Несмотря на то, что мои дни были почти полностью заняты работой, выпадали свободные часы, которые я старалась использовать с максимальной пользой, понимая, что зима, которая в этих краях наступает рано, существенно ограничит перемещения по поселку и окрестностям.

С каждым днем я все лучше узнавала ареал своего обитания, преодолевая пешком большие расстояния, запоминая расположение улиц и зданий, выбираясь в выходной день в лес или на берег реки, открывая красоты таежной природы с ее сочными, яркими, словно сошедшими с полотен импрессионистов красками: изумрудно-зеленой хвоей, огненно-рыжими сполохами лиственных деревьев, рубиновыми ягодами спелой костяники, пронзительно-голубым небом. Даже воздух, казалось, имел окраску: хрустально-прозрачную, с едва уловимым оттенком аквамарина, как ледяная вода в горном ручье.

Дни стояли на удивление погожие; хотя с середины августа температура заметно снизилась, дождей не было, и я пользовалась этим затишьем перед затяжным ненастьем, ожидавшимся с началом осени. По совету коллег я купила резиновые сапоги и непромокаемый плащ, а маленький складной зонтик убрала в шкаф, чтобы его не сломало первым же порывом сибирского ветра.

На работе я усиленно осваивала непривычный симбиоз должностных функций, состоящий из консультирования стационарных пациентов, амбулаторного приема и выездов на производственные травмы.

Фаина Кузьминична обращалась со мной дружелюбно, с ее фронтовой подругой, сестрой-хозяйкой Глафирой Петровной, я почти не контактировала, вежливо здороваясь при встречах, а она обычно не удостаивала меня даже кивком. После того как у Ани, пациентки педиатрического отделения, подтвердилась доброкачественная опухоль, коллеги-врачи признали меня за равную, не без участия Юлии Марковны, публично поблагодарившей меня на очередной летучке за грамотную постановку диагноза. Ее благодарность не была надуманной или преувеличенной. Без моей консультации Юлия Марковна еще нескоро догадалась бы о причине Аниного недомогания. Окажись опухоль злокачественной, драгоценное время было бы упущено.

Я без ложной скромности считала себя неплохим диагностом, а то, что не всегда находила общий язык с больными, объясняла отсутствием опыта «на приеме».

Пациенты амбулатории были по большей части люди малограмотные, занимающиеся самолечением и попадающие к врачу, только когда «совсем припрет», как выразилась, охая от боли и держась за перевязанную шалью поясницу, школьная вахтерша с острой невралгией. При этом пациенты ждали от врача чуда исцеления на первом же визите, потому что на повторный прием приходить им «недосуг», а когда чуда не случалось, открыто выражали свое недовольство; наиболее склочные не ленились писать жалобы на имя главврача. Коллеги меня успокаивали, говорили, что давно к такому привыкли и чтобы я не принимала это на свой счет, но я не могла спокойно относиться к такому положению вещей.

Необходимо было менять систему, заниматься просветительской работой среди населения, рассказывать о пользе ранней диагностики, о том, что болезнь проще предупредить, чем лечить на запущенной стадии.

Когда я озвучила эту идею в ординаторской во время чаепития по случаю дня рождения одного из врачей, коллеги едва не подняли меня на смех. Уролог Согомонян, пожилой армянин с изысканными манерами и вальяжной речью, сказал, что этот вопрос поднимался на летучках неоднократно и каждый раз Фаина Кузьминична обещала над ним подумать, но дело так и не сдвинулось с мертвой точки, чему причиной – нехватка свободного времени и персонала, да и просто нет желания заниматься этой неблагодарной работой, которая не факт что принесет плоды.

– Но такую работу и не делают ради благодарности, – возразила я. – Мы не только облегчим себе жизнь, сократив количество запущенных случаев, но и населению принесем пользу. Тут важен еще и экономический фактор. Просветработа сэкономит денежные средства леспромхоза, вынужденного оплачивать бюллетени своих работников, попадающих в больницу по причине не выявленных вовремя заболеваний. Надеюсь, вы согласитесь, Армен Оганесович, что пока мы не попробуем, вряд ли узнаем, будет ли работа эффективной. Хотя нужно сделать все от нас зависящее, чтобы эффект был. Конечно, это вопрос не нескольких дней и даже не нескольких месяцев. Но Гиппократ тоже не сразу основал свою медицинскую школу. Как говорится, под лежачий камень вода не течет.

– Вот и займитесь этим, Зоя Евгеньевна! – то ли в шутку, то ли всерьез предложил кто-то.

Послышались сдержанные смешки. Я прикусила язык, запоздало вспомнив, что инициатива наказуема, и хотела малодушно дезертировать из ординаторской, но добросердечная Оля пришла мне на помощь и стала рассказывать забавный случай из недавней практики. Я признательно ей улыбнулась и осталась на месте, делая вид, что пью чай, хотя моя кружка давно опустела.

Посмеявшись над Олиной историей, коллеги стали расходиться. Армен Оганесович покидал ординаторскую последним. Остановившись в дверях, он сказал:

– На правах более опытного и старшего товарища, Зоя Евгеньевна, позвольте дать вам совет. Подобные идеи следует озвучивать только в двух случаях: если вы уверены в успехе реализации и если самолично готовы этим заняться. В противном случае ваши сентенции можно воспринять как желание преподнести себя в более выгодном свете и поскорее утвердиться на новом месте.

Я успела забыть об этом случае, когда спустя несколько дней меня неожиданно вызвала Фаина Кузьминична.

– Присаживайтесь, доктор Завьялова, – предложила она.

Хотя ее тон был доброжелательным, я ощутила беспокойство, как всегда, когда оказывалась в ее кабинете. Главврач, по обыкновению, визировала документы, а я гадала, зачем ей понадобилась. Она не отрывала врачей от работы без весомого повода.

– Так вы считаете, мы недостаточно делаем для наших пациентов? – неожиданно спросила Фаина Кузьминична, откладывая ручку.

Вопрос застал меня врасплох. Я почувствовала, что заливаюсь краской, и пробормотала:

– Нет, почему же…

– Мне известно о вашей недавней полемике с Арменом Оганесовичем, который…

– Я не вступала с ним в полемику. Точнее…

– Позвольте мне закончить.

– Простите.

– Зачем вы настраиваете против себя коллектив, который совсем недавно принял вас в свои ряды? После неудачи с доктором Дегтяревым ваши коллеги весьма осторожно относятся к новым сотрудникам, и их можно понять. Вы заслужили их доверие добросовестным отношением к делу, но этого мало, чтобы удержать позиции.

– Я не понимаю, на что вы намекаете, товарищ главврач. Скажите прямо, в чем моя вина. Очевидно, в том, что я позволила себе высказать мнение, с которым молчаливо был согласен каждый из тех, кто присутствовал в ординаторской?

– Нет. В том, как вы его высказали. Поучительный тон превосходства – не лучший способ привлечь единомышленников, особенно из числа тех, кто убелен сединами.

– Вас, кажется, не было в тот момент с нами. Вы ведь не слушали за дверью?

На щеках Фаины Кузьминичны вспыхнули два алых пятна. Ее лицо осталось бесстрастным, но я видела, что она задета моим вопросом и моей непочтительностью и, очевидно, ждет, что я извинюсь, но я не собиралась этого делать.

– М-да… – наконец задумчиво произнесла главврач. – Значит, все, что о вас говорят, – правда.

– Не знаю, что обо мне говорят, но я действительно считаю, что на базе стационара нужно организовать просветработу с населением. И если вы хотите знать мое мнение – да, мы недостаточно делаем для наших пациентов. И это не пустопорожние размышления. Вот факты: за три недели амбулаторного приема я диагностировала не менее двадцати запущенных неврологических заболеваний, не выявленных вовремя лишь потому, что пациенты боялись идти к врачу и лечились дома народными средствами, включая обертывание детской уриной опухших от артроза суставов. Двоих пациентов пришлось отправить на освидетельствование по инвалидности, пятерых – на экстренные операции, еще нескольких – на длительные бюллетени с последующей реабилитацией. И так у всех врачей: у окулиста – катаракты на поздней стадии, у уролога – пиелонефриты, у эндокринолога – диабеты и опухоли щитовидки, у гинеколога – кисты размером с кулак… то есть, конечно, не у них самих, а у их пациентов. И это в конце двадцатого века, в населенном пункте на пять тысяч жителей! Если цель стационара состоит в том, чтобы загружать врачей с утра и до вечера изматывающей работой, требующей постоянного напряжения моральных и физических сил, – что ж, эта цель вполне достигнута. Но если она не в том, чтобы бороться с запущенными болезнями, а в том, чтобы предупреждать их появление, тогда мы все, здесь работающие, должны объединиться и сдвинуть наконец дело с мертвой точки. Можете уволить меня, если хотите, но своего мнения я не изменю!

Я встала и направилась к выходу.

– Вернитесь, доктор Завьялова! – последовал властный приказ.

Поколебавшись, я вернулась к столу, но садиться не стала.

Фаина Кузьминична разглядывала меня так, словно столкнулась со сложным случаем, не имевшим аналогов в ее многолетней практике.

– Значит, вы хотели бы работать, не особо утруждаясь? – наконец спросила она.

– Не переиначивайте мои слова, товарищ главврач! Я не боюсь работы и готова вовсе не покидать рабочее место, если от этого будет толк. Но пока пациенты не овладеют элементарными знаниями, позволяющими им понимать разницу между урологом и венерологом, толку не будет. Вы и сами это знаете, только почему-то отчитываете меня как школьницу, вместо того чтобы признать очевидный факт: населению требуется ликбез, особенно тем, кто не имеет высшего или средне-специального образования. Я ни в коей мере не хочу принижать рабочих, лесорубов, шоферов или уборщиц, но статистика – вещь беспристрастная и говорит сама за себя. Вы, наверное, считаете меня выскочкой из большого города, но я, как человек здесь новый, более ясно вижу то, на что у вас, как говорится, замылен глаз. Будь я лаборанткой или процедурной сестрой, сидела бы себе и помалкивала. Но я квалифицированный врач и не могу относиться к работе с равнодушием, которого вы, судя по всему, от меня ждете.

– Займетесь этим? – неожиданно спросила Фаина Кузьминична.

– Что? – Я удивленно моргнула.

– Я спросила, готовы ли вы взяться за это дело. Присядьте. Хотите чаю?

– Нет, спасибо, – машинально ответила я, хотя очень хотела пить.

– Давайте все-таки попьем. – Главврач включила электрический чайник, вынула из тумбочки кружки, заварку и кулек с печеньем. – Как вы себе это видите? С чего можно начать?

– Честно говоря, я не продумывала это в деталях.

– Значит, пришло время продумать. Не спешите, но и не затягивайте: вы сами сказали, что вопрос назрел остро. Десяти дней вам хватит? Сегодня двадцатое августа. Тридцать первого приходите с развернутым докладом по организации народного медликбеза. Давайте пока так называть наше начинание, это, мне кажется, наиболее емко отражает суть дела.

– Вы уверены, что я справлюсь?

– Вот вы уже и сомневаетесь в своих силах.

– Дело не в этом. Я приступила к работе совсем недавно, местные жители меня не знают, а многие из тех, кто успел побывать на приеме, составили обо мне не самое приятное впечатление.

– Опять не хватает авторитета?

– Не только поэтому. Я ругаю их за то, что они тянут до последнего, занимаются самолечением или надеются, что само пройдет…

– Вот вам очередной урок, Зоя Евгеньевна: нельзя так обращаться с пациентами, даже если вы правы, а они – нет. Люди приходят к вам не только за исцелением физических недугов, но и за моральной поддержкой. Пациент не должен бояться врача, он должен ему доверять. Этому, насколько я помню, учат еще на первом курсе мединститута. Я понимаю ваши сомнения, но вы должны их перебороть и взяться за дело, каким бы сложным оно вам ни казалось. Отступить вы уже не можете, и не только потому, что в этом случае приобретете сомнительную славу пустопорожнего демагога и упадете в глазах коллег, но прежде всего потому, что вам не позволит это сделать ваша кипучая энергия, которой непременно нужно дать выход, иначе вы перегорите, а нет ничего страшнее для врача, чем перегореть на своем поприще. Не бойтесь, я вам помогу. Я давно уже думаю над этим вопросом, только руки всё не доходят, да и человека, способного взвалить на себя этот груз, не так просто найти. Я, как вы понимаете, не могу всё делать сама, из-за большой загрузки и в силу возраста.

– Я понимаю.

– Вам придется выкроить время, очевидно, из своего личного, поскольку я, разумеется, не отменю ни ваш амбулаторный прием, ни часы в стационаре. Да, Зоя Евгеньевна, для вас это будет дополнительная нагрузка. Но тут многие врачи работают с такой нагрузкой. Кто-то посещает пациентов на дому, кто-то организует коллективный культурный досуг, кто-то выполняет функции наставника… Налить вам еще чаю?

– Нет, спасибо.

– Тогда можете идти. И помните о том, что я сказала: будьте снисходительны к пациентам, прощайте им недостатки, ведь никто из нас не идеален. Теперь, когда вы знаете, что вскоре ситуация начнет меняться к лучшему, вам будет легче проявлять себя тем врачом, к которому хочется прийти на повторный прием, которого не надо бояться. Обдумайте всё хорошенько, прежде чем сядете за составление плана. Только коллегам пока ничего не говорите. Представим им уже готовые тезисы.

Я вышла из кабинета словно в тумане. Кто тянул меня за язык и как теперь из этого выпутываться?..

Надо отдать Фаине Кузьминичне должное – она мастерски умела играть на слабостях подчиненных. Главврач решила использовать мою импульсивность во благо стационара, а заодно преподать мне хороший урок. Существовал лишь один способ выпутаться: написать заявление об уходе. Но об этом, разумеется, не могло быть и речи. А значит, я должна принять этот вызов.

Я совершенно не понимала, с чего начать, поскольку не имела опыта организации подобных проектов. Предстоящее испытание казалось тяжелым, запутанным и, в конечном итоге, провальным. От отчаяния хотелось плакать, от злости на саму себя – кричать.

Сев за стол в своем кабинете, я уставилась в одну точку и сидела так, должно быть, довольно долго, очнувшись, только когда заглянул пациент и спросил, можно ли ему уже войти. Я решила обдумать свое положение после работы, на спокойную голову, а пока попросила мужчину присесть и рассказать, что его беспокоит. С этой минуты я твердо решила проявлять к пациентам большую терпимость и доброжелательность; в конце концов, это было распоряжение главврача, пусть и завуалированное под добрый совет.

Покинув стационар, я не сразу отправилась в общежитие, а решила заглянуть на почту, чтобы узнать, не пришло ли письмо от Инги. Я написала ей три недели назад, и ответ уже должен был прийти. Я не ошиблась: в окне «До востребования» меня ждало письмо из Ленинграда.

Я села на скамейку и нетерпеливо вскрыла конверт.

«Дорогая Зоя!

Прости, что отвечаю с такой задержкой, но я получила твое письмо только сегодня (одиннадцатого августа) и сразу села писать ответ. Через три дня после твоего отъезда мне пришлось срочно вылететь с труппой на гастроли вместо заболевшей коллеги, вернулась я вчера вечером и не сразу заметила твое письмо, оно затерялось среди газет и журналов, которые мама все это время складывала на мой стол.

Я рада, что ты благополучно добралась и хорошо устроилась, но я как-то слабо верю, что тебе комфортно в общежитии. Хотя в любом случае ты не можешь сразу рассчитывать на отдельное жилье, так что выбирать не приходится. Желаю поскорее привыкнуть к новым условиям, особенно к погодным (у вас там, наверное, скоро выпадет или уже выпал снег?). В Ленинграде сеет противный мелкий дождь, но до снега, конечно, еще далеко. Ты спрашивала, как у меня с Мишей. У нас все хорошо, он встречал меня в аэропорту с охапкой георгинов, и намерения у него в отношении меня самые серьезные.

Кстати, тебя разыскивает Евгений Юрьевич. Он приезжал накануне моего отъезда, требовал сказать, куда ты подевалась, но я держалась как твоя тезка Космодемьянская. Он ушел расстроенный, попросил сообщить, если ты объявишься. Мама сказала, что, пока меня не было, он звонил несколько раз, так что в конце концов она потребовала оставить нас в покое. Боюсь, она, в своей обычной манере, не особо выбирала выражения, но, с другой стороны, только это и могло сработать. Во всяком случае, больше твой отец не звонил.

Вот, пожалуй, и все новости. Пиши, как ты живешь, как строишь отношения с коллегами, а главное – не встретила ли ты в таежной глуши новую любовь (помню-помню, ты клялась, что больше никаких мужчин, но ведь мы предполагаем, а бог судьба располагает!).

Письмо не обрадовало меня, а расстроило.

Я оказалась совершенно не готова к тому, что отец вновь возникнет в моей жизни. Да, я продолжала думать о том, как он со мной поступил (забыть об этом было невозможно), но смотрела теперь на ситуацию отстраненно, как бы со стороны, не позволяя воспоминаниям управлять эмоциями. Письмо Инги всколыхнуло недавнее прошлое, воскресило события, заставившие меня уехать.

Зачем он меня разыскивал? Между нами все было сказано, отношения выяснены, точки над «и» расставлены. Я надеялась, что Инга действительно не выдала мой новый адрес. Мне совершенно не хотелось, выйдя однажды утром из общежития, столкнуться с отцом – ситуация маловероятная, однако возможная.

Я шла домой по плохо освещенным улицам; письмо жгло ногу через сумку, болоньевую ткань плаща и твидовую юбку. Повинуясь порыву, я вынула его из сумки и выбросила в ближайшую урну. Мне сразу стало легче.

Врачи и медсестры вернулись с вечерней смены и готовили ужин. Я попыталась вспомнить, осталась ли в холодильнике макаронная запеканка с сыром, но мысли были заняты другим, да и есть особо не хотелось, поэтому я решила, что обойдусь чаем.

Периферическим зрением я заметила медсестру Риту, которая шла из кухни и держала варежками-прихватками дымящуюся кастрюльку. Я сама каждый день так же носила кастрюльку с кашей, супом или макаронами.

Я почти дошла до своей комнаты, как вдруг услышала душераздирающий крик – и тут же кинулась обратно.

На первом пролете лестницы толпились женщины, обступив подвывающую от боли Риту. Подавив неуместный возглас «Пропустите, я врач!» (тут ведь все были медработники), я протолкнулась сквозь плотное кольцо женщин и села перед Ритой на корточки.

Мне хватило пары секунд, чтобы понять, что произошло.

Оступившись и потеряв равновесие, Рита опрокинула на себя горячий суп, который вылился ей на грудь и живот. Пострадала и правая нога. На багрово-красной лодыжке стремительно зрел пузырь термического ожога второй степени.

– Помогите ее поднять.

Терапевт Светлана Юрьевна и медсестра Алла подняли Риту под мышки, но она, застонав, осела обратно.

– Пропустите! – послышался знакомый зычный голос. – Пропустите травматолога.

Бесцеремонно растолкав женщин, Денисов легко, словно пушинку, подхватил Риту на руки и понес наверх. На площадке второго этажа он обернулся, нашел меня взглядом и сказал:

– Зоя Евгеньевна, идемте со мной.

Я обогнала Денисова и распахнула перед ним дверь в комнату, которую Рита делила с тремя медсестрами терапевтического отделения. Те сидели за столом и ужинали. При нашем появлении они вскочили, заохали, показали, где Ритина кровать, кинулись за аптечкой. Они так суетились и причитали, что Денисов велел им или выйти в коридор, или сесть обратно за стол, а не путаться под ногами. Девушки предпочли выйти.

Я сняла с Риты халат. Мои опасения подтвердились: живот представлял собой сплошной ожог с наполненными жидкостью мелкими волдырями, слившимися в один большой пузырь.

– Ее нужно отнести в стационар, – сказала я.

– Сначала наложим стерильные повязки. Сбегайте за Леной, хирургической медсестрой. Ее комната через две двери от этой. В их морозилке есть пара пачек пельменей. Принесите их.

Я кинулась выполнять его поручение, мимолетно удивившись подобной осведомленности Денисова относительно продуктовых запасов медсестер. Лена оказалась у себя. Вскоре мы были в комнате Риты. Я несла пельменные пачки, Лена – стерильные салфетки, антисептик и пузырек с анальгином.

Рита стоически выдержала обработку ожогов и перевязку, но решительно воспротивилась перемещению в стационар. Однако Денисов, не слушая ее возражений, снова взял ее на руки и понес вниз по лестнице, которая к этому времени уже была вымыта соседками по этажу.

– Зоя Евгеньевна, идемте, поможете нам с Игорем. Он сегодня дежурит.

– Вы и без меня управитесь. В приемном покое есть медсестра.

– Зоя Евгеньевна, не прячьтесь вы от Игоря! Все он понял и отступился, не нужно этого противостояния, вам ведь работать вместе, – укоризненно сказал травматолог и вынес Риту на улицу.

Я с ним не пошла. Мой взгляд упал на конторку вахтерши. После восьми вечера Клавдия Прокопьевна обычно уходила к себе, вновь появляясь в вестибюле в одиннадцать, чтобы запереть входную дверь до утра. Энергия, а главное – злость (на себя, на Денисова с его обидным, но справедливым комментарием про Мартынюка) требовали выхода, и я ринулась к комнате комендантши, вход в которую был жильцам заказан, да никто бы и не подумал заходить туда по доброй воле.

Клавдия Прокопьевна ужинала и смотрела по телевизору (своему собственному, и не черно-белому, как в красном уголке, а цветному) «Место встречи изменить нельзя».

При моем появлении она начала вставать со стула, но передумала и опустилась обратно, не сводя с меня изумленного взгляда.

Надо признать, я растерялась не меньше, но отступать было поздно, да я и не хотела отступать, подстегиваемая неприятным осознанием того факта, что никто, кроме меня, не удосужился сообщить комендантше о случившемся с Ритой.

Я подошла к столу, внимательно его оглядела и язвительно поинтересовалась:

– Ужинаете, значит? Гуляш, картошечка с грибами… Хорошо вам, Клавдия Прокопьевна, не надо по лестнице с кастрюлями бегать.

– Вы что себе… Кто вам позволил…

– Знаете, что случилось, пока вы тут кино смотрите?

– Что случилось?

– Маргарита Блинник ошпарилась на лестнице. Опрокинула на себя кастрюлю с горячим супом, которую несла из кухни. У нее серьезные ожоги, и это по вашей вине!

– А я при чем? – вскинулась комендантша. – Я ее не толкала!

– А кто не разрешает переделать подсобку под столовую? Кто вынуждает нас носить по лестнице горячую еду? Особенно по утрам, перед работой, когда каждая минута на счету. Мы – врачи, нам нужно создавать нормальные бытовые условия, а вы, наоборот, их ухудшаете!

– Да кто вы такая, чтобы читать мне нотации? Кто вам позволил вламываться без стука?..

– Значит, вламываться без стука можно только вам? – парировала я. – Вы понимаете, что речь идет о должностной халатности? Маргарита проведет не меньше двух недель на больничном, у нее останутся шрамы и психологическая травма, эта лестница каждый день будет напоминать ей о случившемся. Мне придется поставить в известность районный здравотдел, и будьте уверены – я это сделаю!

Я выскочила из комнаты и понеслась по коридору, ничего не видя от злых слез, хлынувших из глаз именно в ту минуту, когда я порадовалась, что в кои-то веки не расплакалась.

Столкновение в коридоре было вполне ожидаемым, и все же я оказалась к нему не готова. Налетев на что-то (точнее, на кого-то), я потеряла равновесие и наверняка упала бы, не удержи меня этот кто-то настолько сильной хваткой, что я охнула от резкой боли в руке.

– С вами всё в порядке, Зоя Евгеньевна? – спросил Рустам Вахидов.

– Да… – Я выпрямилась, потирая предплечье. – Извините.

– Куда вы так быстро бежали?

– Не куда, а откуда…

– Неужели от Клавдии Прокопьевны? – пошутил анестезиолог, но, вглядевшись в мое лицо, сказал уже совсем другим тоном: – Зайдите и расскажите, что произошло.

Он распахнул дверь, возле которой мы стояли, и я сообразила, что налетела на Вахидова в тот момент, когда он выходил из своей комнаты.

Комната оказалась скромно обставленная, без узбекских ковров и прочих восточных атрибутов, которых можно было ожидать после яркого халата, в котором анестезиолог пришел на мое новоселье.

– Садитесь, Зоя Евгеньевна.

Вахидов указал на один из стульев возле стола, заставленного баночками со всевозможными приправами, которые в Ленинграде можно было купить разве что на рынке, да и то не все. В таёжинском продмаге продавались только лавровый лист и черный перец горошком.

– Просто Зоя, без отчества, – напомнила я.

– Забыл! – Вахидов сверкнул белозубой улыбкой. – Так что случилось, Зоя?

Я вкратце изложила ситуацию, стараясь сдерживать эмоции.

– Знаю, я в тот момент шел через вестибюль. Хотел свою помощь предложить, но Игнат меня опередил. И правильно, он ведь травматолог, а я только и умею, что наркоз давать.

– Не преуменьшайте свою значимость для стационара, Рустам. Без вас проведение экстренных операций было бы невозможно. И вы не только анестезиолог, но и реаниматолог.

– Вернемся к вашей истории.

– Да рассказывать-то особо нечего… Я вспылила и наговорила лишнего. Теперь придется выполнить свою угрозу, иначе комендантша решит, что я способна только воздух сотрясать.

– Не пишите жалобу. – Вахидов нахмурился. – Не делайте того, о чем потом будете жалеть.

– Но оставлять это так нельзя! Что еще должно произойти, чтобы она, наконец, занялась своими прямыми обязанностями?

– Клавдия Прокопьевна делает все, что в ее силах. Она часто болеет, у нее…

– Меня не интересуют эти отговорки! – возмущенно перебила я и вскочила. – Если вы на ее стороне, говорить нам не о чем.

– Сядьте, Зоя, и послушайте, что я скажу. Пока вы не узнали человека достаточно хорошо, не делайте о нем опрометчивых суждений. Я не утверждаю, что Клавдия Прокопьевна права. Безусловно, в ее силах переоборудовать подсобку под столовую. Но действовать нужно мягко. Не угрозами, а уговорами…

– То есть лестью и подхалимством? Ну нет. Нельзя издеваться над людьми только на том основании, что у них нет собственного жилья. Мы – врачи, а не бесправные попрошайки.

Анестезиолог некоторое время пристально смотрел на меня, словно что-то для себя решая, потом поднялся и мягким, но не терпящим возражений голосом сказал:

– Посидите тут немного, а я пойду успокою Клавдию Прокопьевну.

Осененная внезапной догадкой, я оторопело пробормотала:

– Так вы… Неужели у вас с ней…

– Что? – Вахидов недоуменно нахмурился, а когда понял, возмущенно воскликнул: – Как вам могло такое в голову прийти?

– Вы так ее защищаете, будто она вам… ну, словом… не посторонняя.

– Зоя, вам должно быть стыдно за такое предположение. Клавдия Прокопьевна – одинокая, несчастная женщина. Жениха убили на фронте, замуж так и не вышла. Потеряла в войну всех близких. Она ко мне как к сыну относится. Меня родители с детства учили помогать старшим и относиться к ним с уважением.

– Простите. Я не должна была это говорить.

– Не уходите, я скоро вернусь.

Оставшись одна, я встала и прошлась по комнате, с любопытством ее разглядывая. Кровать была застелена ярким домотканым покрывалом, возле нее лежал небольшой коврик с бахромой и затейливым геометрическим узором, на окне висели отутюженные штапельные занавески. Стеллаж был забит книгами на разных языках – не только на русском и узбекском, но и на английском, немецком. «Ничего себе!» – с невольным уважением подумала я, проводя пальцем по обтрепанным корешкам и читая знакомые с детства названия.

На средней полке, там, где от книг было расчищено небольшое пространство, стояла фотография в самодельной рамке из ракушек: молодая женщина в открытом купальнике, с ямочками на веснушчатых щеках и копной золотистых кудрей, рассыпанных по загорелым плечам. На заднем плане виднелось море, подсвеченное мягким светом заходящего солнца.

Интуитивно догадавшись, кто эта женщина, я хотела вынуть фотографию из рамки, чтобы посмотреть, есть ли на обороте надпись, но услышав, как открывается дверь, поспешно поставила ее на место. Хлипкая ножка подвернулась, и рамка упала на пол. Раздался звон разбитого стекла. Отколовшиеся ракушки разлетелись в разные стороны.

– Ой… – растерянно сказала я и хотела поднять фотографию, но Вахидов меня опередил.

Он поднял рамку и осторожно извлек фотографию из осколков.

– Извините, Рустам, я не хотела…

– Всё в порядке.

Его лицо красноречиво выражало обратное, и я поспешно направилась к выходу.

Что за ужасный день?!. Сперва разговор с Фаиной Кузьминичной и навязанное ею поручение, потом происшествие с Ритой и стычка с комендантшей, а теперь еще…

– Это Валя. Моя жена.

В голосе Вахидова прозвучало нечто такое, что я остановилась и обернулась.

Он смотрел на фотографию так, словно видел ее впервые. Я точно так же смотрела бы на фотографию Матвея, окажись она неожиданно в моей руке.

– Ваша бывшая жена? – осторожно уточнила я.

– Да. Да, конечно, бывшая. – Вахидов смущенно улыбнулся, продолжая разглядывать фотографию. – Уже полгода прошло, а я никак не привыкну…

– Хотите рассказать?..

– Как-нибудь в другой раз.

В переводе с вежливого языка на фактический это означало – никогда. Я не могла настаивать, я сама носила за пазухой тяжелый камень неудавшейся семейной жизни, который давно следовало выбросить, но если бы это было так просто… В этом мы с Вахидовым были похожи, хотя я и не знала его историю. Но то, как он смотрел на фотографию, красноречиво говорило о его чувствах к бывшей жене, которая вряд ли проживала в Таёжном, иначе мы бы хоть раз да пересеклись.

Шел девятый час вечера, когда я наконец оказалась в своей комнате. За окном разливалась темнота, по стеклу барабанил дождь. Было холодно и сыро. Задернув шторы, я переоделась в спортивный костюм и включила электрический чайник, который, уезжая в отпуск, оставила Нина.

Мне не хватало Нины, сегодня – особенно. Она возвращалась только через девять дней, двадцать девятого августа – накануне того дня, когда Фаина Кузьминична ждала от меня развернутый проект по медицинскому ликбезу.

Самым неприятным было то, что я ни с кем не могла поделиться своими переживаниями, не могла спросить совета у более опытных врачей. Столкнувшись с проблемой, к которой совершенно не знала как подступиться, я чувствовала себя ребенком, брошенным на произвол судьбы, и тот факт, что я сама во всем виновата, служил слабым утешением.

Я заварила чай и сделала бутерброд с сыром – не потому, что хотела есть, а чтобы отвлечься от тягостных мыслей.

Все складывалось не так, как я хотела. Я ощущала себя одинокой, окруженной чужими людьми, не приспособленной к местному менталитету. И если с соседками по этажу отношения складывались нормальные, к коллегам мужского пола это, увы, не относилось. С Мартынюком я действительно перегнула палку. Денисов, поначалу настроенный дружелюбно, в последнее время держался подчеркнуто холодно. И наконец, словно этого было мало, я умудрилась испортить отношения с человеком, которого обожало все общежитие.

Я вспомнила, с каким участием Вахидов говорил о комендантше и с каким разочарованием смотрел на меня, когда, не желая принимать его аргументов, я упорно гнула свою линию. Конечно, он не был полностью прав, но что касается меня, то я вела себя отвратительно.

Неприятный червячок, вначале едва ощутимый, точил все сильней. Повинуясь не столько импульсу, сколько потребности избавиться от этого червячка, я вернулась к комнате комендантши. Прислушалась к тишине за дверью. Потом повернула ручку и вошла.

Комната была погружена во мрак. Единственным пятном был свет от уличного фонаря, проникавший через окно. В спертом воздухе ощущался запах валерьянки. На кровати лежала Клавдия Прокопьевна, с головой укрытая покрывалом.

Значит, после ужина она преспокойно улеглась спать, а я, отчитав ее совершенно по делу, все это время не находила себе места!

«Ну и дура же ты, Зоя!» – язвительно сказала я себе и развернулась с намерением выйти, но в этот момент раздался тихий стон, и почти сразу – еще один.

Я без раздумий подошла к кровати, откинула покрывало с лица комендантши и спросила:

– Клавдия Прокопьевна, вам плохо?

– Моя голова… – простонала она.

– У вас голова болит?

– Спазм… – Комендантша втянула воздух через сжатые зубы.

Я потянулась к выключателю лампы, стоявшей на тумбочке, но она вскрикнула:

– Не надо!

– В темноте я не смогу вас осмотреть.

– Не надо меня осматривать. Это мигрень.

– Мигрень – серьезный диагноз. Вы у невропатолога давно были?

– Уходите… оставьте… покое… – глотая слова, выдохнула комендантша и всхлипнула.

Ее страдание было подлинным. Как врач, я не могла оставить ее в таком состоянии. Накинув на абажур полотенце, я все-таки включила лампу.

– Меня сейчас стошнит…

На столе стояло блюдце с нарезанным лимоном. Я дала комендантше дольку и заставила пожевать, потом помогла сесть, подложив ей под спину подушку. Лицо женщины посерело от боли, на лбу выступил пот, из закрытого левого глаза текли слезы.

– Спазм здесь, слева? – Я осторожно дотронулась до верхней части шеи, переходящей в волосяной покров головы.

Она кивнула.

– Всегда только с этой стороны?

Новый кивок.

– Часто случаются приступы?

– Почти каждую неделю, особенно если понервничаю. Вот как сегодня. – Комендантша злобно сверкнула на меня открытым правым глазом. – Из-за вас, между прочим.

Я проигнорировала ее выпад и продолжила задавать вопросы, пока не составила клиническую картину. Клавдия Прокопьевна, по всей видимости, страдала атеросклерозом сосудов шеи и головы. Все симптомы указывали на это: мигрени, головокружения, шум в ушах, онемение шеи, вспышки раздражительности.

К врачам она не обращалась, у невропатолога в последний раз была лет пятнадцать назад, когда у нее, по ее словам, «защемило поясницу».

– Что принимаете от мигрени?

– Анальгин. Но он не всегда помогает. Вот и мучаюсь… Иногда больше суток не отпускает.

– Вам нужно обследоваться и лечиться. Атеросклероз сосудов мозга может привести к инсульту. Приходите завтра на прием. Я выдам направление на рентген и затем назначу лечение. Вам придется лечь на отделение, чтобы пройти курс капельниц и физиотерапии.

– Да как я общежитие оставлю? Кто меня отпустит?

– Возьмете бюллетень. Ведь назначают же кого-то вместо вас, когда вы уходите в отпуск?

– Я уж и не помню, когда в отпуске была. Да и зачем он мне нужен, если ехать все равно не к кому. Мне ведь на пенсию через год, тогда и… Ох! – Комендантша обхватила голову руками.

Я помогла ей лечь, погасила лампу, поднялась к себе за амидопирином, дала комендантше таблетку и ушла уже окончательно, заручившись ее обещанием прийти завтра в амбулаторию.

Измотанная событиями этого долгого дня, я повалилась на кровать, не найдя сил переодеться в пижаму и почистить зубы, и моментально уснула.