Священника не было, распорядителя тоже. Представитель кладбища неуверенным голосом предложил желающим слово, но ответом стали лишь рыдания матери.

— Тогда опускаем, — скомандовало официальное лицо.

А едва могильщики уложили гроб на дно могилы, несчастная женщина вырвалась из объятий сопровождающих старушенций и прыгнула в яму.

— Лара! — охнул муж.

Собрался было за ней последовать, но с ходу не решился. Осматривался, прикидывал, как спуститься половчее.

А она обернула к нему залитое слезами лицо, закричала:

— Не тронь меня, изверг! Это ты! Ты ее погубил!

У Димы самого сердце разрывалось. Женщины бестолково метались у края могилы, мужчины (их вместе с могильщиками оказалось всего четверо) спустились в яму, оттаскивали мать от гроба, но она вцепилась в него намертво. Продолжала бессвязно кричать: муж клялся беречь ее девочку, обещал, что ни один волосок с ее головы не упадет, поэтому она и уходила спокойно в море.

Можаев — один, поддержать никто не подошел — стоял с потерянным видом, и в этот момент Полуянову его стало даже жаль. Пусть Олин тренер считал, именно отец фактически убил девочку своими чемпионскими ожиданиями. Но ведь многие, очень многие родители давят на своих детей! И часто оказываются правы. Никколо Паганини запирали на долгие часы в холодном чулане, заставляли бесконечно репетировать, жестоко наказывали за малейшее проявление лени. Фигуристку Касторную заставляли тройные прыжки делать со сломанной рукой.

Вот и Евгений Можаев хотел как лучше.

И каково ему сейчас?

* * *

В субботу у Димона в музыкалке специальность и сольфеджио, но он твердо решил: сегодня прогуляет. Он и в целом родительскую затею вырастить из себя пианиста не одобрял, а в день Олиных похорон этюды Черни играть, считал, совсем немыслимо.

Но в открытую бунтовать не стал. Взял папку с нотами и побрел шататься по городу. В одном магазинчике погрелся, в другом — наврал продавщице, что ему на днюху пять косарей подарили, и долго кроссовки разные примерял. Но в итоге сказал: ничего не понравилось.

Так время и прошло. В пятнадцать сорок — как бы после занятий — вошел в родной двор.

И из своей квартиры на первом этаже его сразу же окликнула Тимкина матушка:

— Эй, мальчик, как тебя, Дима?

— Ну.

— Это ведь ты Тимоху каждый день навещаешь?

— Ага.

— Иди тогда к нему прямо сейчас. Из больницы звонили. Он в сознание пришел. А я не могу сейчас. Занята.

Димон обрадовался. Быстро закинул домой папку с нотами, обедать отказался, погнал к другу.

Тот лежал в постели — наконец-то с открытыми глазами. Димон молча протянул ему пятюню. Тимоха постарался ответить крепко, по-мужски, но рука слабая, ледяная.

Взглянул виновато:

— Нафигачил я. Олька-то как? Подставил я ее. Небось перепугалась до смерти. И видеть меня после такого не захочет.

У Димона душа в пятки, глаза забегали. Тим побледнел:

— Она, что ли, с другим уже гуляет?!

Все равно ведь узнает.

Димон зажмурился и отчаянно произнес:

— Нет, Тим. Все гораздо хуже.

* * *

На кладбище Полуянов отчаянно промерз, но не мог понять: то ли ветер настолько промозглый, то ли это внутренний холод.

Зато получилось поговорить с Олиным отцом.

С его женой — когда ту наконец вытащили из могилы — случилась сначала истерика, а потом она начала задыхаться, пришлось вызывать скорую.

Врачи примчались быстро, увели женщину в машину — оказывать первую помощь. Можаев попытался последовать за ними, но жена истошно закричала:

— Уберите его!

Выглядел мужчина совсем одиноким и потерянным, так что Полуянов решился подойти. Изображать из себя случайного прохожего не стал — признался, что журналист. Тот самый, кто звонил.

Можаев взглянул жалобно:

— Вы ведь не будете? Писать про то, что Ларка на кладбище творила?

Дима заверил, что нет.

Вопросов задавать не пришлось: Евгений, будто в бреду, заговорил сам. Ларка на самом деле права и он виноват, кругом виноват. Недоглядел. Не забеспокоился.

Полуянов выслушал про Тима, про «Остров смерти». Осторожно спросил про теннис.

Отец всхлипнул:

— И тут… я неправ был. Хотел из Олечки чемпионку вырастить, все для этого делал! Не мог никак признать, что не получится из нее… А я надеялся. Заставлял. Кричал. Как было отступиться, когда все говорили: у девчонки способности?! Вот и не выдержала. В школе травят, Тимофей этот голову дурит, я — тренироваться заставляю… Должен был помочь ей. Поговорить хотя бы. Но не уберег.

Задняя дверь скорой помощи распахнулась. Врачи помогли спуститься его жене. Слезы на ее лице подсыхали, губы кривились то ли во всхлипе, то ли в странной улыбке, глаза пустые. Дима понял: успокаивающим накачали под завязку.

Можаев с видом побитой собаки кинулся к ней.

— Отойди от меня, — буркнула.

Но вяло, без прежней ярости.

Позволила опекавшим ее старушкам взять себя под руки. Медленно поплелась к катафалку. Муж, понурив голову, потрусил за ней.

Дима, прежде чем уехать, убедился: знакомый его выпивоха в порядке — мертвецки пьян, но в тепле. Каменщики уложили в своей каморке и заверили: пока в себя не придет, выгонять не будут.

А Полуянов, очень удачно, обнаружил на стоянке перед кладбищем пустой каршеринг.

Дальше по плану у него было поговорить с соседями, ту самую Маруську из квартиры снизу найти, но понял: ему нужен тайм-аут. Хотя бы в виде обеда.

А едва открыл телефон, чтобы проложить путь к «Тундре» — самому известному мурманскому ресторану, — аппарат затрезвонил.

Димон.

— Привет, тезка, — доброжелательно отозвался Полуянов.

— Дим! Дядь Дим. — В голосе юного знакомого звучала откровенная паника. — Гони срочно в больничку! Тимка в себя пришел! Сразу про Олю стал спрашивать. И я… не смог, короче, скрывать. Тимка сначала плакал. А потом объяснил мне все. Он знает, кто ее довел.

* * *

В гостиницу Полуянов в итоге вернулся к десяти вечера — без обеда и без ужина. Но есть и не хотелось.

Слишком шокирующим оказалось то, что поведал ему Тим.

Диме случалось брать интервью у подростков, и он прекрасно усвоил: слова их обычно надо делить минимум на два. И даже то, что кажется правдой, обязательно проверять.

Однако Тим предъявил не рассуждения — факты. Голые факты. И неубиенное доказательство.

По-хорошему, прямой и самый верный путь — идти с ними в полицию.

Немедленно.

Но только, если возбуждают уголовное дело, журналисту мигом перекрывают кислород.

А молчать об истинной подоплеке дела нельзя никак. И Тимка, и Димон с ним были полностью согласны.

Тогда Полуянов после недолгих раздумий вступил с мальчишками в сговор.

Сегодня ночью — рейсом в 2:55 — он улетит в Москву.

— Часов в семь утра буду дома, за воскресенье отпишусь. Текст могу вам прислать — чтоб убедились: все правильно, не наврал. А как только статья выйдет — в понедельник или вторник, — все материалы сразу в полицию направлю. Сможете до этого времени язык за зубами держать?

— Я бы лучше пошел и убил его. Сам, — мрачно сказал Тимоха.

— Тогда преступником станешь ты. А нам надо — чтобы он пострадал и поплатился. У «Молодежных вестей» тираж почти миллион. Поверь: слово его ударит гораздо больнее.

* * *

Вкусности в Мурманске советовали покупать в отдаленных от центра, нетуристических магазинах. Полуянов туда, конечно, не попал. И на самолет опаздывал — так что еле успел похватать первое, что попалось, в зоне вылета.

К счастью, икра и соленая треска оказались вкусными. Надя была довольна.

И радовалась, что Дима всего два дня отсутствовал — улетел в четверг, вернулся почти что в субботу. А воскресенье у них традиционно «семейный день».

Когда Полуянов объявил, что все совместные мероприятия отменяются, ему отписываться надо, возмутилась:

— А в понедельник нельзя?

Стал объяснять: тема горячая, нужно действовать срочно, — обиделась, расплакалась. Ледяным тоном отрезала:

— Ладно. Делай что хочешь.

Отдыхать после перелета и бессонной ночи Дима не стал. Половину воскресенья сидел за компьютером. Дальше — отправил текст главному и поехал к нему домой. Убеждать, что публикация материала не терпит отлагательств.

Главнюга долго ворчал. Колебался. Предрекал:

— Подставишь ты газету. Под иск за клевету.

— Да. Не исключено. А что делать?

— Ну надо как-то краски смягчить… сказать, что версий все-таки несколько…

— Вы читали статью? Сами как считаете — кто виноват?

Главнюга насупился. Дима прекрасно понимал, что у него на душе. «Бомбу» — да, хочется. А неприятностей потом — нет.

— Ничего смягчать я не буду, — твердо сказал журналист. — Хотите — печатайте. Нет — в «XXL» отдам. Они с руками оторвут.

— Ты мне не угрожай, — проворчал.

Поразмышлял пару томительных секунд и принял решение:

— Ладно. Езжай в редакцию. Ставь срочно в номер — на завтра.

В итоге домой Дима вернулся совсем поздно.

А Надюха, видать, весь день копила обиду и с порога ему сделала предъяву.

Из множества ее нелепых обвинений Дима признал единственное: он действительно уделяет их ребенку не так много внимания. И опрометчиво пообещал: в эту ночь у Нади «отсыпной», а сына он полностью возьмет на себя.

Митрофанова победоносно усмехнулась. И прибавила (довольно злорадно):

— Ну тогда держись. У Игната, кажется, зубки режутся.

— А ему не рано? — удивился Полуянов.

— По науке положено от четырех до семи месяцев. Но наш ребенок, похоже, вундеркинд. Да и десны у него набухли.

Дима, перед ночью на боевом дежурстве, выпросил дополнительный час свободы. Произвел закупки. Себе крошечный коньячок в пятьдесят миллилитров, а сыну — новую погремушку и детский гель с анестетиком.

— Пф, — хмыкнула Митрофанова, когда увидела. — Спросил бы. У меня такой есть. Игната не берет.

— Слушай, а может, по старинке? В деревнях вон капельку самогона в молоко добавляют — и спит ребенок спокойно.

— Ты издеваешься?

— Вообще ни разу. Мальчику скоро во взрослый мир, пусть с пеленок привыкает к соблазнам.

— Дима! Какой самогон?!

— Я и предлагаю — вместо него хороший коньяк.

— У него нервная система сейчас формируется!

— Да все у него сформировалось давно, а одна капелька — в терапевтических целях — не повредит.

— Вот это да, вот это называется помощь, — сразу начала возмущаться. — В жизни я на тебя ребенка не оставлю, если ты его спаивать собираешься!

Надя всегда была — на взгляд Полуянова — излишне правильной. Но раньше хотя бы шутки понимала. Так что пришлось клясться: никакого, конечно, коньяка — и жесткие методы доктора Спока он тоже применять не будет. Только укачивать и уговаривать.

Отбой у Игната строго по режиму — в двадцать один ноль-ноль, час перед сном ребенку полагалось гулять.

Полуянов отказался от ужина и приложил все силы, чтобы прогулка получилась максимально насыщенной. Никакой дремы в коляске — таскал на руках, вот, Игнатушка, птичка, бибика, собачка. Сын с удовольствием вертел головой, не капризничал и уже через полчаса начал позевывать. Однако Дима продолжал его «грузить» — в итоге умотал настолько, что младенец отключился, даже не закончив вечерней трапезы у Надиной груди.

Она сразу затрепыхалась:

— Не наелся. Плохо спать будет.

— Зато точно без колик, — утешил Дима.

Переместил мирно сопящего Игната в кроватку и снова пожертвовал ужином — в этот раз без сожалений. Соскучился он по Надьке и ее налитым молоком персям. По счастью, любимая чувствовала себя виноватой за сегодняшний скандал и с удовольствием ответила на его ласки. Когда отдыхали рядышком в постели, широко зевнула:

— По-моему, твои «сонные капли» начинают действовать.

— Спи, спи, любимая. Я на посту.

Кроватку Игната он заранее перекатил в гостиную — чтобы сегодня ночью малыш Надю точно не потревожил.

— Молоко в холодильнике, прямо в бутылочке. Разогревать его надо до температуры…

— Да знаю я, знаю. Отдыхай.

Перебрался в большую комнату. Игнат скривил во сне недовольную рожицу, заворочался. Дима покачал кроватку, сказал ласково:

— А ну-ка, цыц.

Словечко, давно приметил, на сына действовало успокаивающе.

Сейчас малыш тоже улыбнулся, успокоился, раскинул ручки, засопел.

А Полуянов разогрел давно остывшие отбивные, открыл кроху-коньячок и уткнулся в телефон.

Начал с того, что снова внимательно просмотрел верстку статьи, придраться ни к чему не смог. И только собрался минут на двадцать отвлечься любимой старенькой игрой-стрелялкой, как Игнат завопил. По традиции громогласно и без предупреждения. Дима от неожиданности пропустил удар, потерял «жизнь» — ладно, плевать, — кинулся к ребенку. Но, вероятно, недостаточно быстро — децибелы за какие-то секунды успели достигнуть максимума.

— Не злись. Тут я. — Взял на руки.

Личико окончательно скислилось, визг начал переходить во все более оглушительный скрежет.

— Да, я не мама. Но она спит. Не надо ее будить, — строго сказал Полуянов.

Сын вроде понял — визг сменился смешным похрюкиванием.

— Ты поросенок?

Обиделся, распахнул рот для нового вопля — Дима успел всунуть соску. Выплевывать, к счастью, не стал, но сосал яростно. Может, и права Надька — действительно зубы режутся.

— Пойдем в Counter Strike играть, — предложил Дима.

И пару минут умудрялся воевать с Игнатом на руках. Но мальчику быстро надоело, начал извиваться — Полуянов потерял концентрацию, а с ней и еще одну жизнь. Стрелялку пришлось выключать. Полчаса бродили по комнате, смотрели на огоньки за окном. Наконец сын доверчиво положил папе голову на плечо, уснул.

Полуянов решил больше судьбу не искушать — надо пользоваться, пока младенец присмирел, и самому вздремнуть.

Вернул Игната в кроватку, сам устроился на диване, только начал отключаться — новый взрыв сыновьего негодования. В этот раз соской не обошлось — но выручила новая погремушка.