— Ты на похороны пойдешь?

Полуянов немедленно подошел к пьянчуге. Спросил:

— Олины?

— Ну.

— А когда хоронят?

— Завтра, сказали. Я думал, со двора будут выносить. Как положено. Но сегодня узнал: с морга прямо на кладбище повезут.

Полуянов рассмотрел собеседника повнимательней. По виду — профессиональный алкаш. Нос в красных прожилках, веки набрякли, но мутные глаза смотрят приветливо — то ли за кого из соседей Диму принял, то ли просто весь мир готов обнять.

Закашлялся, сплюнул, отер рот грязной рукой, выдохнул:

— Жалко девчонку.

— Жалко, — согласился Дима. И осторожно добавил: — А главное, непонятно: зачем она?!

— Я так считаю: родители довели, — авторитетно заключил алкоголик.

— Да ну, — нарочито возмутился Полуянов. — Хорошая семья. Для дочки все делали.

— И что они для ней делали? — отозвался с сарказмом. — Ни разу девчонку во дворе не видел! Чтоб с подружками там, или в салочки, или озоровать. Утром, до школы, — на стадион. Дождь, снег — отцу плевать. Три километра — это всегда, чаще больше. Потом учиться. С занятий пришла — через час уже тренировка. И домой всегда только поздно ночью.

— Зато при деле, — упорствовал журналист.

— А ея-то саму спросили: нужно ей это дело? Сколько ни встречал ее, ни разу не видел, чтоб веселая была, улыбалась! Худышка, в чем душа только держится, вечно сумку эту свою спортивную волочет! Хотя ей в куклы бы надо!

— Я так понимаю, Оля хотела чемпионкой стать.

— Ой, да не гони ты! Годилась бы в чемпионки — ее б государство на обеспечение взяло. Но не брали. А отец вечно орал: мол, только деньги зря на тебя трачу, тварь ленивая!

— Ты прямо слышал, как орал?

— Ну, может, про тварь — это я приукрасил. Но что один с ней расход, а толку никакого — точно говорил.

Алкаш потянулся за кресло, бережно извлек бутылку — на донышке плескалась мутная жидкость. Предложил:

— Помянем?

— Самогон?

— Ну.

— Допивай.

Дима извлек из кармана тысячную купюру, протянул:

— А это на догнаться.

— Эт-то хорошо, эт-то мы и беленькой возьмем, и закуси разной, — обрадовался собеседник.

Попытался сфокусировать мутный взгляд на лице Полуянова:

— Что-то не признаю я тебя, ты с девятиэтажки, что ль?

— Ну да. Соседи, — неопределенно ответил Дима.

Алкаш смачно отхлебнул из бутылки, протянул журналисту, укорил:

— Да ладно тебе, не кипишуй. Продукт качественный.

— Не, брат. — Полуянов взглянул на часы. — Спасибо. Я спешу.

— Как знаешь. — Уговаривать не стал.

Жадно допил последние капли. Попытался встать, но не удержался, снова плюхнулся в кресло, ругнулся беззлобно:

— От сука, плывет все. Но это я готовлюсь. Как иначе завтра девочку в гробу увидеть? А вот отец Олькин — тот нехороший. У него дочь единственная с собой покончила, а он трезвый ходит. Верно Маруська говорит: истинный душегуб!

— А кто есть Маруська?

— Ну Марь Михайловна, соседка ихняя. Сколько раз, грит, слышала: и орал на дитя безвинное, и бил ее — визжала девчонка как резаный поросенок!

— Это с их этажа соседка?

— Та нет, с нижнего! Прям под ними квартира! Она ему и замечания делала, и полицией грозилась, а тот все одно: причудилось вам. Маруська один раз и правда ментов позвала, только Олька, видать, боялась его. Наврала: не трогал. А что кричала — так это роль учила для спектакли школьной.

— А мать Олина что? — спросил Дима.

— Та то разве мать, — отмахнулся алкаш. — Ее дома и нет никогда, вечно в разъездах. Вроде работа ответственная на корабле, но я так думаю: спит она там с кем-то. С чего б иначе бабу вторым помощником капитана взяли?

Икнул. Закашлялся. Снова сплюнул. Пожаловался:

— Зябко стало.

Полуянов заглянул в приоткрытый гараж за его спиной, приметил в свалке тряпья промасленный бушлат. Вынес, накинул пьянчуге на плечи. Сказал заботливо:

— Ты посиди, согрейся, вздремнешь может. А потом и силы появятся.

— И то верно, — согласился алкаш.

Укутался поплотнее, закрыл глаза.

А Полуянов поспешно пошел прочь со двора: он уже опаздывал на встречу с Олиной одноклассницей.

* * *

Холм на Зеленом мысе, где стоял огромный каменный Алеша (официально — мемориал защитникам советского Заполярья в Великой Отечественной войне), возвышался над городом и продувался всеми ветрами.

«Убитая морковкой» явилась на встречу вместе со старшей сестрой. Та смущенно улыбнулась Полуянову. Вытащила из портфельчика — глазам своим не поверил! — его же собственную книгу, «В Питер вернутся не все». Попросила робко:

— Подпишете мне? Я ваша поклонница.

В поклонниках у Димы в основном ходило совсем старшее поколение — те, кто бумажным газетам верность хранил. Не думал, что среди них и зумеры имеются.

Но было приятно. Подписал.

— Я сюда пришла, потому что очень вас уважаю, — решительно сказала старшая девочка. — И хочу вам помочь — докопаться до правды.

Младшенькая попыталась вмешаться в разговор, но сестра на нее прикрикнула:

— После меня будешь говорить.

Каменный Алеша равнодушно взирал на них с высоты, вокруг памятника гулял промозглый ветер. Одиннадцатиклассница горячо убеждала:

— Я не оправдываю эту Машку. Сволочь она, и Олю правда в классе гнобили. Но я видела ее — в понедельник, сразу после драки. Да, в глазах слезы — но она точно не собиралась из-за этого с собой кончать. Наоборот, хотела бороться. Отцу пожаловаться или самой к директору пойти. Добиться, чтобы запись с камеры посмотрели. Приняли меры. Так что железно вам говорю: не поэтому она… решила уйти. Что-то еще у нее случилось.

— Но что?

Младшенькая, словно на уроке, подняла руку:

— У нас все девочки в школе говорят: она состояла в секретной организации. И это ей такое задание было. С собой покончить.

— Фу, да замолчи ты, глупая! — возмутилась старшеклассница.

— Я не глупая! И про «Остров смерти» все знают!

— Послушай, морковка. — Голос старшей сестры потеплел. — Ну вот представь. Допустим, ты тоже состоишь в этом «Острове». И делаешь их дурацкие задания. Что там надо — на кладбище сходить? Фильм ужасов одной посмотреть ночью? Представила?

— Ну да… Прикольно.

— А потом тебе говорят: пойди и прыгни с крыши. Пойдешь?

— Зачем? — захлопала глазами.

— Как зачем? Ты состоишь в секретной организации. И тебе дали задание.

— Да что я, дурочка?!

— Вот и Оля дурочкой точно не была, — назидательно ответила старшая.

— Но она могла быть на грани. Из-за проблем. В школе, в семье. Возможно, в клубе спортивном, — вмешался Дима.

— После Машки она на грани точно не была, — упорствовала старшеклассница. — Значит, нужно другую причину искать.

— Пожалуй, я согласен с тобой, — кивнул Дима. — Надо узнать, что Оля еще делала в тот понедельник. И в ночь на вторник.

— В понедельник сразу после уроков она всегда на тренировку спешила, — доложила младшенькая.

— И в этот день пошла?

— Не знаю. Я в школе осталась, на кружок. Но утром вроде говорила, что собирается.

— А вечером не звонила она тебе?

— Не-а. Я сама набрала — в половине девятого, когда Оля обычно из клуба возвращалась. Но она не ответила.

— Скажи, пожалуйста, а в клубе спортивном у нее не было с кем-то конфликтов?

— Не. Правда, и не дружила ни с кем. Говорила: все теннисисты тупые.

— Так сама ведь тоже теннисисткой была?

— Была, потому что заставляли, — серьезно ответила малышка. — Отец в нее верил, и она не хотела его подводить.

«Третий человек, — мелькнуло у Димы. — Третий человек подряд упоминает: достижения самой девочке не нужны были. Не пойду-ка я, пожалуй, пока к ее отцу. Надо сначала в клуб, где она тренировалась».

* * *

Если в школе Полуянова встретили более чем прохладно, то в теннисном центре будто ждали — хотя он о своем визите и не предупреждал.

Администратор немедленно пригласила Олиного тренера.

Немолодой уже мужчина Виктор Олегович на спортсмена походил лишь поджарой фигурой, а лицо, манеры, стиль речи скорее как у ученого. Дима сразу почувствовал к нему симпатию. Да и — приятный контраст со школой — тот не старался отделаться от журналиста как можно быстрее и даже ждать не заставил. Только пару минут, пока себе замену искал.

Отправил на теннисный корт помощницу, а Диму увел в тренерскую.

Спросил:

— Можно я без ваших вопросов сначала сам скажу?

Дима удивился, но кивнул.

А Виктор Олегович с ходу рубанул:

— От таких, как Олин отец, весь наш спорт страдает. Сейчас поясню. Беда тенниса в том, что родители здесь излишне вовлечены в процесс. Если хоккейная команда, условно, едет на матч всем коллективом и папа с мамой в лучшем случае наблюдают за игрой с трибуны, то здесь все ложится на их плечи. А раз сами ребенка возят и участие в турнире оплачивают, то считают: они полностью вправе и советы давать, и в тренировочный процесс вмешиваться.

Олин папа Евгений Можаев стал меня беспокоить, еще когда девочка только делала первые шаги в спорте. Ей пять-шесть лет. Да, шустренькая, старательная, только сказать, насколько далеко она пойдет, в этом возрасте невозможно. Но у отца настольная книга — биография Марии Шараповой. Машин папа Юрий в теннис хотя бы сам всю жизнь играл, а Можаев — только в детстве. К шестнадцати годам со спортом завязал, серьезных результатов показать не смог. Не первый раз в моей практике родители-неудачники пытаются реализовать свои собственные амбиции в детях.

Я всячески старался его охолаживать. Объяснял: для маленького ребенка теннис — это всего лишь интересная игра с мячиком. Нельзя лишать его детства, допускать, чтобы любимое развлечение превращалось в работу или рутину. Да, в спорте есть прецеденты, когда с самых юных лет теннисисту дают серьезную нагрузку. Но такое обычно случается, когда родители сами тренеры. И если они видят: ребенок действительно очень способный и «горит» теннисом. Но те же Мирра Андреева или Карлос Алькарас — одни на миллион. А Оля всегда была пусть подвижным и активным, но обычным ребенком. Никогда не стремилась после утомительной тренировки остаться на корте исправлять ошибки — убегала вместе с остальными девочками играть в телефон и болтать в раздевалке. Но отец упорно пытался делать из нее звезду. Разработал индивидуальную программу по физической подготовке. Настаивал на дополнительных тренировках. Не делал поправку на то, что девочка серьезно больна.

А когда Оля легко выиграла пару клубных турниров, окончательно уверился: его дочь в скором времени сменит на пьедестале Игу Швентек или Арину Соболенко. Я тщетно пытался его убедить, что он ошибается. Но три подряд победы на турнирах для малышей полностью застили Можаеву глаза.

Система детских соревнований в большом теннисе специфическая, — продолжал Виктор Олегович. — На клубные турниры ребенка допускают в любом возрасте — хоть с трех лет. Участвует в них совсем разношерстная публика, и, конечно, не совсем справедливо, когда ребятки с серьезной спортивной подготовкой соревнуются с теми, кто только по разу в неделю в группу ходит. Олечка Можаева тренировалась много, поэтому на малышовых соревнованиях начала сразу побеждать. И ее отец окончательно уверился: раз здесь выигрывает, значит, и Большой шлем в кармане.

Хотя у самого спортивное прошлое и я ему сколько раз напоминал: нужно подождать, пока Оля начнет играть серьезные турниры — те, которые входят во всероссийский календарь.

Бороться за рейтинг можно начинать только с девяти лет, и конкуренция здесь сразу становится в разы серьезнее. Задача родителей — плавно вводить своего ребенка в соревновательную жизнь и ни в коем случае не ругать за неизбежные поначалу проигрыши.

Однако Евгений Можаев был уверен: Оля будет теперь побеждать всегда и везде. Я его спросил: «А если она все-таки проиграет?» Можаев фыркнул: «Ну максимум один раз». — «Почему вы так уверены?» — «Потому что я душу в нее вложил. И не сомневаюсь — моя дочка будет только победительницей».

Виктор Олегович грустно вздохнул и добавил:

— Я считаю, Оля потому и погибла. Что не оправдала надежд своего отца.

* * *

Дима зря спешил в морг к девяти утра.

Церемонию прощания, по настоянию родственников, сделали строго приватной. В ритуальный зал допускали по списку — фамилий в нем значилось не больше двадцати, Полуянов смог подглядеть.

В толпе тех, кого не допустили — по виду зевак и местных коллег по перу, — Дима углядел своего вчерашнего знакомого-пьянчугу.

Встретились как добрые друзья.

— Ох, злыдень ее батя, вот злыдень! — причитал мужичок. — И доченьке ничего не разрешал, и даже последнее «прости» людям сказать не дает.

— Так на кладбище кто нам запретит? — сказал Дима будто в пространство.

— Ее на новом хоронят, это аж в Колу переть. На рейсовом не успеем.

— На такси давай.

— Пятьсот рублей возьмут. А то и косарь.

— Я заплачу.

— Так и помянуть надо, тоже деньги!

— Помянем. Не беспокойся.

В машине (дымящей и трясущейся «Ладе») его попутчика совсем разморило. Таксист ворчал, грозился высадить. По счастью, ехать оказалось всего километров двенадцать и прибыли они раньше катафалка.

Новый Димин приятель немедленно свел знакомство с парочкой мрачных сотрудников гранитной мастерской, что курили на улице, и объявил Полуянову: поминать новопреставленного ангела все трое готовы немедленно. Журналист почти с радостью расстался еще с тысячей рублей — зато к свежевырытой могиле подходил уже один.

Наблюдательный пост занял буквально в паре метров — зашел за соседнюю оградку (ухоженная территория нашей дорогой мамы, жены и бабушки).

Чувствовал он себя препаршиво: в далеком детстве, в отличие от безбашенных товарищей, покойников побаивался, а когда вырос — смерти стал переносить еще тяжелее. Особенно после безвременной гибели матери[3].

А когда процессия подъехала и из катафалка выгрузили маленький белый гробик, его вообще начало трясти. Заставил себя отвернуться от домовины, принялся разглядывать провожающих. Мать, от горя еле стоящая на ногах (рядом хлопочут две старушенции, вряд ли родственницы: слишком любопытные лица). Отец с трехдневной как минимум щетиной и красными от слез глазами. Прочие провожающие имели лица пусть скорбные, но во всех них Дима читал: «Слава богу, что не у нас в семье такое горе».