— Не смешите. Консерватория рядом. Сходите на Даниила Трифонова или Костю Хачикяна. Сразу увидите разницу.

— Да как вы не понимаете! У них у всех — официальная музыка. Такая, как положено. Только души в ней нет. А в вашей — есть!

Официант Владик наконец явился с пина коладой и виски для него. Иронически спросил:

— Дама заплатит?

— Иди ты, — цыкнул Ян. — На мой счет запиши.

Халдей взглянул с удивлением. Вкус Яна знал, и Прасковья, с единственным своим богатством — глазами-изумрудами, на достойную пару, по его мнению, не тянула.

Она осторожно сделала глоточек коктейля. Похвалила:

— Вкусный.

И вдруг брякнула:

— Ян. А вы ведь тоже неправильно живете.

Он одним махом закинул в себя вискарь. Насмешливо спросил:

— Ты про алкоголь?

— Алкоголь — следствие. Я про причину. Не здесь вам место.

— А где же? Концертные залы музыкант моего уровня собрать не сможет. Если ты сама не понимаешь.

— Как по мне, лучше в ДК. В любой глухой деревне. Но где вас слушать будут, а не сэндвичи жевать.

Он внезапно разозлился:

— Прасковья. Ты вроде говорила, что грумер. Чего вдруг за психоанализ взялась?

— Не сердитесь, пожалуйста. Я и правда никто, чтоб вас учить.

— Я отсюда, из Краснодарского края. И у нас в поселковом ДК, и во всех окрестных выступал неоднократно. Только уверяю тебя: счастья и в этом не нашел. Где-то в другом месте оно.

— Но почему мы тогда такие глупые? — почти вскричала. — Почему не ищем его? Почему по течению плывем?

— Живем так, как проще, — пожал плечами. — Ладно, мне пора за рояль. Еще час лабать. Дождешься? Потом пойдем на верхнюю палубу. На звезды смотреть.

Перехватил снова ставший испуганным взгляд, заверил:

— Приставать не буду. Не беспокойся.

…Имелась среди посетительниц музыкального салона и еще одна — не слишком распространенная — категория. Дамочки, что ломались, цену себе набивали. От таких Ян отваливал после первой атаки. Корабль — точно не место для исключительно платонических свиданий. Но с этой странной Прасковьей ему действительно хотелось просто стоять рядом и смотреть, как лунный свет играет в ее изумрудных глазах.

* * *

Из школы Полуянова попытались выдворить немедленно. Едва вышли вместе с Оксаной Юрьевной из ее кабинета — под дверью на диванчике бугай-охранник. Тон безапелляционный:

— Пойдемте, я вас провожу.

— Мне нужно с Олиными одноклассниками поговорить.

— Никак невозможно, — твердо сказала Оксана Юрьевна. — Дети и без того травмированы. Родители тоже категорически против. Мы никого из журналистов на пушечный выстрел не подпускаем к школе. Только для «Молодежных вестей» сделали исключение. Но, пожалуйста, не злоупотребляйте.

Шел урок, в коридорах никого. Дима притормаживал у портретов выпускников или наглядной агитации, но сопровождающий мигом подталкивал в спину:

— Велено не задерживаться.

А когда внизу вновь показался мемориал в память Оли, попытался переместиться, закрыть фотографию в россыпи цветов и игрушек своей массивной тушей. Но тут Дима настоял на своем. Отодвинул хранителя школьного покоя. Сделал несколько снимков.

«Предъявили лишь то, что сочли нужным», — усмешливо подумал, когда оказался за дверью.

Похоже, Оксана Юрьевна не сомневается: текст он напишет исключительно с ее слов.

Надо было двигаться дальше — запланировано на сегодня немало. Однако Дима продолжал стоять на промозглом ветру. В классах все окна светились: полярная ночь в Мурманске пока не началась, но утро (на часах одиннадцать) скорее походило на поздние сумерки. Район ему показался довольно унылым: одинаково серые девятиэтажки, тротуары хоть без мусора, но в раскисшей осенней грязи, редкие прохожие дружно прячут лица под воротниками.

Если рай существует, возможно, Оле там лучше. Самоубийц, правда, в кущи не пускают, но вдруг для девочки сделали исключение?

В школе прозвенел звонок. Здание наполнилось отдаленно слышимым гулом — дети бегали, шумели, смеялись. Будто ничего не случилось.

Полуянов медленно побрел прочь. Вот и каршеринг пустой, потянулся было открывать приложение. Но вместо того чтоб сесть за руль, двинулся дальше. Буквально в квартале, за изрисованным граффити забором, чернел недострой — пять этажей из серых блоков, крыши как таковой нет — только стропила. Вероятно, здесь Оля с Тимом и снимали свои опасные селфи. И отсюда же Квасов упал. Кто, интересно, вызывал скорую помощь? Была ли девочка с ним рядом?

Дима припомнил собственные школьные годы. Они с пацанами тоже вечно лазили по разрушкам. И рисковые фотки делали. На старый пленочный фотоаппарат «Зоркий С». Ощущения ярчайшие — страх и одновременно восторг.

А если бы кто мне задание дал? Залезть, допустим, на крышу и чтобы друзья засняли, как балансирую на краю?

Наверно, согласился бы.

А сигануть с крыши? Насмерть?

Это нет. Точно нет.

Когда говорили с Оксаной Юрьевной про Тимофея, та настаивала: про несчастный случай речи не идет, подросток прыгнул намеренно.

Но если они в тот момент были вдвоем с Олей — тогда, получается, Квасов не пацан. В жизни бы нормальный парень не стал подобное творить на глазах своей девушки.

Или все-таки это тоже задание — для нее? Сначала пережить несчастье с другом, а потом поставить крест на собственной жизни?

Полуянов обошел огороженное здание. Охраной и не пахло, но прорех в заборе нет. Все заделаны. По виду, совсем недавно. Как всегда у нас — уже после трагедии.

Его кто-то дернул за рукав. Дима резко обернулся. Парнишка лет двенадцати. Явно нервничает. Спросил:

— Это ты насчет Оли приехал?

— Я.

— И что писать будешь?

— Пока не знаю, — честно признался Дима.

— Нам в школе про «Синего кита» заливают. Точнее, про «Остров смерти». Я че тебя догнал. Не пиши про это.

— Почему?

— Да потому, что гонят они. Тимка с этим «Островом смерти» прикалывался просто. И прыгать ниоткуда точно не собирался.

Глаза стали жалобные, добавил:

— Тимоха слово всегда держал. А мы с ним на воскресенье договорились: всю ночь в Clash of Сlans катать. Не мог он меня кинуть.

— Ты его друг?

— Ну типа.

Полуянов протянул руку:

— Дмитрий.

— Тезка! — обрадовался паренек. — Только меня все Димоном зовут.

— Димон, а как сейчас Тима? С ним пообщаться можно?

— Ну у него там до хрена костей переломано, и он спит. Врачи как-то специально усыпили, чтобы ему не больно было.

— Искусственная кома?

— Во, вроде она.

— Слава богу!

— Почему?

— Ну раз искусственная — значит, разбудят его, когда время придет. И Тима сам все расскажет.

— Только не поверит ему никто, — тяжко вздохнул Димон.

— Почему?

— Ну аккаунт-то в «Острове смерти» есть у него.

— А у меня в «Синем ките» был. Когда-то.

Встретил изумленный взгляд парня, объяснил:

— Я писал про эту организацию. Внедрился специально.

— У Тимки дела хуже, — вздохнул тезка. — Ему по другой причине не поверят. Он… он пытался суициднуться однажды. И теперь на учете у психиатров стоит.

* * *

С Тимом Квасовым Димон жил в одном доме и знаком был с песочницы. Дружить пытались всегда — хотя родители Димона тому всячески препятствовали. Семья у Квасовых была неправильная: отца посадили за грабеж с убийством, мать сразу после суда подала на развод и с тех пор активно устраивала личную жизнь. Приходящие папы у Тимы сменялись один за другим. И — к вящему осуждению соседей — некоторые временные к мальчику были куда внимательней, чем собственная родительница. Та существовала сама по себе — словно и не было у нее сына. Ел мальчик то, что останется от бурных застолий. Одежонку-обувь ему отдавали сердобольные соседи. Опека многократно грозилась, что лишат родительских прав и заберут в детский дом. Мать особо не возражала — но сам Тимоха категорически не хотел. Знал, что проверяльщики обычно по пятницам приходят, и к их приходу убирал квартиру, забивал холодильник — тем, что удавалось из супермаркетов стащить.

Димон (с него-то родители и за успеваемость спрашивали, и в музыкалку ходить заставляли) другу завидовал: никакого контроля, хочешь — ходи в школу, не хочешь — болтайся по улицам. Спиртное Тима попробовал лет в десять. Тогда же и покуривать начал — но все по чуть-чуть, аккуратно. Понимал: начнешь светиться внаглую — мигом отправят в какой-нибудь воспитательный дом. В магазинах, когда чего тырил, тоже не зарывался. Попался однажды с батоном хлеба, рассказал честно, что с голодухи, — так с тех пор в тот магазинчик как домой ходил. Сердобольные продавцы сами подкармливали.

Однако везло не всегда, и в прошлом октябре его замели с серьезной добычей: бутылка водки под курткой, по карманам рассованы конфеты дорогие, нарезка колбасная. Вредный охранник вызвал полицию, Тимку поставили на учет и строго предупредили: попадешься снова — конец вольнице. Поедешь в спецшколу на исправление. А есть-то все равно хочется. Ну и спустя неделю снова не повезло: набрал опять много — и охранник оказался принципиальный.

Тогда инспекторша по делам несовершеннолетних твердо сказала: в исправительное учреждение. Без вариантов. Когда Тима пытался на жалость бить — не для корысти, а с голодухи воровал, — пожимала плечами: «Ну вот и будешь жить на полном государственном обеспечении».

Бороться за него оказалось некому. Мать равнодушно сказала: «Сам виноват, нечего было подставляться». Школа тоже только рада избавиться от второгодника и прогульщика.

И тогда Тимка наглотался таблеток. Все, что было в аптечке, выгреб. От головной боли, от похмелья, а еще у матери облатка сильного снотворного завалялась. Вскоре поплохело, начал терять сознание, однако не отключился — стало сильно рвать. Очередной материн ухажер вызвал скорую помощь, его увезли в токсикологию, откачали, потом перевели в психиатрию. Когда выписался и пришел в школу, всем сообщил: «Я теперь придурочным считаюсь». Болезнь (названия Димон не знал) оказалась удачная. В спецшколу с такой не отправляют. Но и в дурдоме тоже постоянно не держат.

Тимке выписали какие-то таблетки — он их немедленно выкинул. Да и по виду совсем не походил на психа. Димону сказал: не собирался он умирать, просто от казенного дома хотел отвертеться.

Интересный персонаж. И почему Оля — спортсменка, девочка из приличной семьи — с ним подружилась? Только ли для того, чтобы от Маши Глушенко ее защищал?

Задал вопрос Димону.

Тот серьезно ответил:

— Тим говорил: он с ней на одной волне.

— Это в каком смысле?

— Ну они оба никому не нужны.

— Подожди. У Оли, я так понимаю, все нормально было в семье. Спорт. И в школе — ну кроме конфликта с Машей — больше никаких проблем.

— Может, и нормально. Но они себя называли — одинокие волки. И говорили, что все эти селфи в разрушках делают, потому что у них других радостей в жизни нет.

* * *

С Димоном они расстались друзьями. И договорились: как только Тима придет в себя, отправятся к нему вместе.

— Я и без того к нему в больницу каждый день хожу. Матери-то не до него, вот меня вместо нее и пускают, — поведал тезка. — Врачи хоть говорят: Тимка без сознания, а когда я сижу рядом, базарю что-то, он сто пудов слышит. Иногда улыбается.

— А ты про Олю не говорил ему?

— Что я, больной? Я и медсестер всех, и врача попросил не говорить. Но они сказали, и сами знают: его травмировать нельзя.

— Ты настоящий мужик, Димон, — серьезно сказал Полуянов.

Распрощался с тезкой, взглянул на часы. В три сорок — вскоре после окончания седьмого урока — «убитая морковкой» обещала ждать его у памятника Алеше.

Чем забить оставшиеся до встречи полтора часа?

Время, по идее, обеденное, и в Диминых планах имелись морской еж, муксун и обязательно оленина.

Он действительно открыл навигатор. Но вбил в окошко поиска не «лучшие рестораны Мурманска», а Олин адрес.

Всего лишь четыре дня назад девочка примерно в это время вышла из школы. Глаза — после драки в раздевалке — наверняка на мокром месте. Да еще за Тима переживала, понятное дело. Что было дальше? Оля отправилась домой? Или — раз спортсменка — прямым ходом на тренировку?

Социальный педагог сказала: родители ее никогда не сопровождали, приходила-уходила сама.

Полуянов дошел до того самого перехода, где девочка едва не попала под фуру. Пересек оживленный проспект, сверяясь с пешеходным навигатором, двинулся во дворы. Притормозил у палатки с мороженым, задумался: может, Оля здесь тоже остановилась? В его собственные школьные годы, когда косячил или просто настроение ноль, шоколадный пломбир становился настоящим спасением. Хотя о чем это он — у девочки ведь диабет, нельзя ей мороженое.

Дальше путь пролегал мимо гаражей. Разномастные, по виду самострой. Иные добротные, ухоженные. Несколько, хоть и заперты, похоже, заброшены: замки ржавые, ворота изрисованы граффити и надписями разной степени приличия. Дима приблизился, принялся изучать и очень быстро обнаружил аккуратным, явно девичьим почерком: «Оля+Тима=любовь до гроба».

Как в воду смотрели.

Ниже — размашистая приписка: «Оля форева».

И картинка. Уверенной рукой нарисована черным маркером, смутно знакомая. Мрачные деревья в обрамлении скал, к ним приближается лодка с белой фигурой. Дима напряг память. Ну конечно. «Остров мертвых» Арнольда Бёклина. Изображение пусть схематичное, однако узнаваемое.

Он достал телефон. Сфотографировал.

У гаража наискосок в старом, промокшем от дождя кресле угасал выпивоха. Дима на него поначалу и внимания не обратил: если к двум часам дня голова у человека то и дело падает, значит, начал давно и принял много.

Однако тот сфокусировал на журналисте взгляд, крикнул: