И Диме вдруг очень захотелось и ее порадовать, и себя. Сколько можно, в конце концов, — только дом и работа?
Сказал:
— Почему бы джип не взять напрокат?
— Я боюсь, все-таки девочка. Да и за детей несу ответственность.
— Ой, Тань, да ты машину водишь лучше меня! Но я готов к вашей экспедиции присоединиться и сесть за руль.
— Круто! — обрадовалась. — Вместе куда веселее будет. Скучаю, Дим, я иногда по прежним нашим беззаботным временам. А ты?
— Конечно!
Прося и Ян
Многие коллеги рвались в поездки чисто от семьи отдохнуть, из рутины вырваться, но Прося конференции искренне любила. Когда в одном месте десятки талантливых мастеров, сколько всего перенять можно. Жаль только, на все мастер-классы не успеешь — а хотелось и на креативный груминг с практикой «объемная шерсть», и на азиатский стиль для мальтийских болонок, и с кошками давно пора начинать работать — с ними куча своих хитростей.
Голова сегодня, правда, тяжелая. И в теле опять слабость, ноги прямо не держат.
Накануне они до рассвета просидели с Яном на верхней палубе. Разговор тек свободно, беспечно. Перескакивали с книг на музыку, с ее собак на его частных учеников, с московских пробок на вымиравшие зимой улочки поселка Абрикосовка.
Прося — москвичка — столичными возможностями почти не пользовалась, но почему-то считала: в провинции жизни нет. Однако Ян ей столько всего интересного рассказал! Про осеннюю рыбалку, когда ставрида огромными косяками ходит. Как в яблоневых садах сторожа с местными в заговоры вступают — и за день до официального сбора урожая можно самые лучшие-наливные себе набирать. Про зимнюю свою работу организатора культурно-массовых мероприятий в местном санатории повествовал с юмором. Про халтурки — чего только не доводилось, один раз даже плейлист составлял для похоронной церемонии (исполнителей и последовательность композиций усопшая прописала в завещании).
А Просе и ответить нечем, хотя Ян жадно выспрашивал: о премьерах, выставках, концертах, ресторанах модных. Могла бы, наверно, отсебятины наплести, но честно призналась: культурная, как, впрочем, и светская, жизнь проходит мимо. Вечерами она на кухне. В выходные — уборка и хобби, которое похоже на работу: собачьему приюту помогает.
— Тоже, что ли, стрижешь? Только бесплатно?
— Ой, да чего только не приходилось! Недавно песика привезли, хотела ему параанальные железы почистить — а там абсцесс! Вместо груминга пришлось к ветеринару везти, потом антибиотики колоть!
— И зачем тебе это? — искренне удивлялся. — Почему красивая женщина вместо законного отдыха должна ковыряться в собачьих попах?!
— Ну… — смутилась, — я так с социальным неравенством борюсь. У собак ведь расслоение еще круче, чем у людей. Те, кто в нашем салоне клиенты, — элита, у многих прислуга собственная. А уличные, проблемные, вообще никому не нужны.
— Слушай, ты меня вынуждаешь. Пошли к роялю, я тебе еще что-нибудь сыграю. Чтобы ты окончательно поняла: жить нужно не для шавок, а ради совсем другого.
— Пойдем! — обрадовалась.
Но сквозь предрассветную дымку уже пробивалось солнце, идти в духоту салона совсем не хотелось, и он тихонько запел:
— Перемен! Требуют наши сердца![7]
Она ахнула:
— Да у тебя голос какой изумительный!
— Брось. Обычный ресторанный певец.
— Ян! — покраснела, нахмурилась. — Вы… ты… ты просто дурак! Как можно такой талант прожигать?!
— Окей, — улыбнулся. — Бросай своих собачек. Я беру тебя агентом. Попробую с твоей помощью собирать полные залы.
Смутилась:
— Какой из меня агент!
— Ох, да шучу я. Прасковья, разуй глаза. Я обычный пьющий неудачник. Который немного играет и поет.
— Нет! Вы удивительный! — выкрикнула почти с отчаянием.
А он отстраненно подумал: «Нетребовательная. И готовит, наверно, хорошо. Но о чем с ней говорить? Про собачьи задницы? Быстро надоест. Слушать, какой я великий? Тем более».
Магия ночи закончилась. Ее глаза в свете луны казались изумрудами, но сейчас утреннее солнце безжалостно высветило: обычный зеленый цвет. И морщинок полно.
Так что даже телефона не попросил.
Проводил до каюты, пожелал хорошей конференции. А швартовку вообще проспал. Пробудился, когда все пассажиры давно сошли на берег.
В Сочи, до начала следующего круиза, ему полагались полтора дня выходных. До обеда валялся в постели, к трем выполз. Как организовать досуг? Пляж? Горы? Позвонить кому-то из местных цыпочек?
Но по-честному — больше всего сейчас хотелось накатить коньяку и вернуться в постель. Устал он от бесконечной круговерти. А как подумал, что завтра вечером опять надевать ненавистный смокинг и идти развлекать подвыпивших дам, — совсем захотел удавиться.
И сразу слова Прасковьи вспомнились: «Вы ведь тоже живете неправильно».
Да кто она такая — его учить?
Бутылка в тумбочке переливалась янтарными боками, манила. Посмотрел злобно — но не достал. Захлопнул дверцу.
Встал под ледяной душ. После вчерашнего вискаря в голове пошумливало. Ладно, сейчас он не станет пить. Но вечером точно не удержится. А уже назавтра начнется новый круиз — и тогда тем более играть равнодушной толпе без допинга нереально.
Может, хотя бы нынешний день провести нетипично?
Заварил себе кофе, в поисковике набрал: «Сочи. Конференция грумеров».
Молодцы, в правильном месте устроились. Недалеко от центра, где морской порт, никуда тащиться не надо.
Покопался в интернете еще. Официальные цветочные магазины в пик сезона драли несусветные деньги, но оптовые базы имеются в любом городе. Интересно, дарили ей когда-нибудь много белых роз?
А провести вечер — чтоб не было искушений — можно в вегетарианском ресторане. Когда кругом йоги и прочие не от мира сего (как его новая знакомая), легче будет удержаться и не заказывать себе спиртное.
Следствие по делу Евгения, как понимал Вадим, застопорилось. Мусолили все ту же доказательную базу — свидетельство соседки, что из квартиры Можаевых иногда доносились звуки ссор, да пресловутое видео. Никаких новых фактов. Жена Евгения — пусть заявила, что мужа-изверга больше знать не знает, — свидетельствовать против него не стала. Честно призналась:
— Да, с Олей он всегда был достаточно строг. Но при мне никогда не бил.
— А как тогда наказывал?
— Телефона лишал. Или бегать заставлял — лишних пару километров.
— Но вы ведь мама! Где ваше сердце было, когда он дочку больную заставлял тренироваться и турниры играть?
Но Лариса Можаева дома бывала от силы три месяца в году. Поэтому смогла лишь повторить: при ней ничего подобного не происходило.
Зато Вадиму удалось раздобыть немало фактов, на чем можно журналиста прижать.
Свидетельство Маши Глушенко — раз, что та и сама Олю поколачивала, и других ребят на нее натравливала. А ее папе в школу даже деньги заносить пришлось, чтобы историю замяли, за что он самой Маше карманные расходы урезал. Зоська, умненькая его помощница, мастерски девчонку развела, а разговор на диктофон записала.
Вадим попробовал свою помощницу и к Тиму Квасову отправить — но тут вышел облом. Общаться с Зосей парень категорически отказался. Заявил только, что на любом суде — хоть обычном, хоть божеском — подтвердит: Можаев — редкостный зверюга.
Но Зося считала себя знатоком психологии и уверяла: по множеству косвенных признаков она поняла — об издевательствах парень знает только с Олиных слов. Так что запросто можно против такого свидетеля выразить протест и судья, вероятно, с ним согласится.
Зато сам Вадим не просто изучил в интернете все упоминания об «Острове смерти», но придумал себе биографию (обиженная на всех и вся девочка-подросток), создал фальшивый аккаунт — и смог в сообщество вступить. Выполнил парочку идиотских заданий — Зося с восторгом согласилась помогать. И ангела смерти ей на руке рисовали шариковой ручкой, и на кладбище ночью ходили — она делала селфи, а Вадим давал подсказки по ракурсам.
Предварительный отбор прошли — и дальше последовало приглашение в закрытый чат. А там — в Олину честь целый мемориал. С хештегом онавышенас. И про Квасова тоже упоминается — что тот на пути к цели. Ну и при чем тогда отец? Явно ведь не его вина, а некий виртуальный злодей культ подросткового самоубийства формирует.
Вадиму даже жаль стало московского журналиста — писал бы лучше, что «Остров смерти» виноват. И тема горячая, и, главное, никаких потом исков.
Едва Дима поднялся в свой гостиничный номер, зазвонил телефон.
Татьяна:
— Димасик, приветствую! Мои звезды завтра оба первым запуском играют, а микст со вторника. Так что часов с одиннадцати весь день свободен. Они, правда, планировали на кладбище, к Оле. Но я предложила: лучше в пятницу. Если кубки возьмут — их и отвезем на могилу. Может, прямо завтра в Териберку и рванем?
Взглянул на часы: девять вечера. Где он в такое время джип в аренду найдет?
Но Таня продолжала:
— Контору прокатную я нашла, машину забронировала. Завтра с десяти утра можно забрать. Еще морскую прогулку заказала и ресторанчик, где пообедать, выбрала.
Дима обычно сам всегда находил, выбирал и заказывал, но когда женщина проявляет инициативу — что сказать, тоже приятно.
Ответил: план прекрасный, готов на все.
Положил трубку, достал из холодильника пиво — но открыть не успел. В дверь сдержанный стук. Отпер, удивился: на пороге — очень пожилая дама. Лицо, глаза — на добрых восемьдесят. А фигурой — с Татьяной может посоперничать. Подтянутая, ноги бесконечные, осанка царственная.
— Э… чем могу? — слегка растерялся.
Протянула сильную сухую ладонь:
— Эмилия Львовна. Простите, Дмитрий Сергеевич, что нарушаю ваше личное пространство. Но очень хотелось пообщаться, поэтому специально разыскала вас. Я — тренер Можаева.
— Кого?
— Жени Можаева. Отца Оленьки. Я знаю: вы не на его стороне. Только все равно мне бы очень хотелось, чтоб вы не простили его, нет. Но хотя бы поняли немного.
Конечно, Полуянов пригласил Эмилию Львовну пройти. Усадил в кресло, предложил чаю-кофе (принадлежности в номере имелись).
— Нет-нет, не хочу вас задерживать надолго. Постараюсь быть краткой. Если старческая болтливость возобладает — прошу вас, не стесняйтесь. Сразу прерывайте.
Первым делом поведала о себе: семьдесят шесть лет, из них шестьдесят девять — на корте.
— Сейчас тоже. Преподаю ОФП малышам.
Мастер спорта, но «до заоблачных вершин не дошла. Тут особый склад характера нужен». Окончила физкультурный и стала работать тренером.
— В те времена детки начинали позже, лет с восьми, но Женечка совсем опоздал. Пришел ко мне, когда ему было десять. Это еще социализм, в группы строгий отбор. Но по возрасту ограничений не ставили. Выполнил нормативы, спортом горишь — пожалуйста, играй. Он такой дылда был, в группе всех сильно выше, нескладный, дети над ним посмеивались. Да и физическими данными не блистал. Но работоспособность, желание — никогда ничего подобного у ребенка не видела. На тренировку всегда приходит за час — разминается, имитацию ударов делает. Книжки все, какие у меня были, перечитал: видео-то в те времена только начиналось, на кассетах боевики да ужастики, а по телевизору теннис редко показывали.
Начальство мое его считало неперспективным, но я в Женю верила. Талант, знаете ли, хорошо, только терпение куда большие плоды может дать. И не прогадала. Лет с двенадцати Женя начал очень быстро прогрессировать, всех недавних своих обидчиков победил. А в тринадцать — в сборную области отобрался, ликованию нашему не было предела. Он мечтал: быстрее, выше, сильнее, победить на России, представлять страну на международных турнирах!
Я его всячески поддерживала. Занималась индивидуально — без оплаты, конечно, у нас тогда коммерциализации не было, да и что с него взять — мальчик из рабочей семьи. Многое ему тяжело давалось — гораздо сложнее, чем другим. Но брал упорством, терпением немыслимым. Когда не ладилось с подбросом мяча для подачи — не расставался с ним. И в школе, и дома, и в клубе мог до полуночи оставаться: тогда-то по-другому было, деньги за каждый час на корте не брали.
В четырнадцать — поехал наконец на Россию. Я переживала за него, каждый вечер бегала на переговорную, подсказывала, поддерживала. Но Жене чуть-чуть не повезло. Проиграл в одной восьмой — а в сборную страны только четвертьфиналистов, восемь лучших брали. Я утешала, убеждала: надо трудиться и снова пробовать — на следующий год. Другие дети — в его-то лета — влюбляются, с девочками гуляют, видеосалоны всякие, игры компьютерные начали появляться. А Женечка все дни-вечера на корте. И в стране — перестройка вовсю. У нас в клубе тоже взялись все переиначивать. Первые платные группы появились, турниры для взрослых со взносами. Спортсменов стали потихоньку выжимать. Бывало, только и получалось с шести до восьми утра потренироваться, когда других желающих нет. Но ничего, он находил возможности. В школе своей в спортивном зале о стенку стучал, летом нашим коротким — все дни на улице.
Через год снова поехал на Россию. И снова — в одной восьмой осечка. А дальше-то по другой возрастной категории, по старшим — еще сложней будет! Но я все равно настраивала его: надо бороться, терпеть. Только из Москвы в этот раз Женечка вернулся совсем смурной. Говорит мне: «Теть Эмилия (мы с ним уже так, по-братски), нет у меня шансов, похоже. Там все ребята, кто дальше меня прошел, и тренируются больше, и за границу ездят за опытом».
А как тренироваться больше — если корты платными стали? И за границу, даже тут, по соседству, в Норвегию, — это ведь за доллары. У Жени оба родителя на заводе, зарплату третий месяц не платят, девяносто четвертый год. Что мы с ним только не пробовали! И Ельцину писали, и спонсоров пытались найти. Будь ближе к столице, может, и вышло бы что путное. Но здесь, в Мурманске, как рыбы об лед бились.