— Начали вместе гулять с конца сентября — и она почти сразу взялась меня за нос водить. Причем как лихо обманывала! Возвращалась после школы домой, обедала, спортивную сумку брала. Я не сомневался: в клубе. А Оля там или не появлялась, или халтурила откровенно.
Жена (в морях давно наработала командный голос) попробовала наехать: почему раньше тревогу не забил?
Евгений отчитался: в школе бывал. С социальным педагогом общался. Дщерь неразумную вразумлял. А что спорт задумала бросить — о том и подумать не мог. Из клуба-то не звонили, не жаловались.
И не удержался от ответной претензии:
— Девочки — они всегда с матерью ближе. Секретики, болтовня чисто женская. А ты ей — много внимания уделяла?
Супруга начала всхлипывать. Бормотать, что и созванивались, и письма ей Оленька писала, уверяла: все хорошо у нее.
Ту же версию — травля в школе плюс тлетворное влияние Тима Квасова — они вдвоем дружно озвучили и в полиции. Жена настаивала: надо возбуждать уголовное дело. Евгений поддакивал — но без азарта. Горечь от смерти дочери мешалась с раскаянием и со страхом.
В тумане первых нескольких самых трагических дней он смутно помнил: в хор соболезнований затесался московский журналист. Просил (довольно робко) о встрече. А когда Евгений ответил, что готов, подошел к нему на кладбище. Можаев постарался все свалить исключительно на школу и Тимофея Квасова, но показалось, писака ему не поверил.
Олю похоронили в субботу. Жена на кладбище и на поминках вела себя ужасно, а когда вернулись домой, слегла, снова пришлось врачей вызывать. Скорая накачала успокоительным, и таблеток каких-то сильнодействующих сердобольный врач оставил, так что все воскресенье спала — лицо в слезах.
В понедельник утром Евгений проснулся, как всегда, в 7:10 — хотя больше и не надо было ему будить дочку, собирать в школу. Жены рядом нет, постель теплая — недавно, видать, встала, с кухни звон посуды, чай себе заваривает. Может, начинает оживать маленько. Но одному, без ее скорбящих и обвиняющих глаз, хорошо, так что присоединяться к завтраку не спешил. Взял с тумбочки телефон, в удивлении увидел: штук пять звонков пропущенных. Три из них — от Вадима. Приятель, по профессии юрист, вместе в сауну ходили. Но не настолько друзья, чтобы по ночам звонить. А тут и номер оборвал, и сообщения от него — во всех мессенджерах.
Евгений в удивлении уставился в текст капслоком:
«ЖЕКА! НЕ КИПИШУЙ! МЫ ЕГО ЗАСУДИМ!»
Только взялся набирать — в спальню жена врывается. Снова в слезах, голос дрожащий:
— Жень! Скажи, пожалуйста, что это неправда!
— Да что происходит? — совсем растерялся.
А супруга с надеждой:
— Он все выдумал, ну ведь точно — выдумал?
Сует ему телефон — там газетная статья открыта.
Схватил. Скрылся от жены в туалете. Когда дошел до видеозаписи с регистратора, понял: крыть ему нечем. Будь под рукой пистолет — немедленно бы со всем покончил. Но оружия у него не имелось, за дверью истерически рыдала жена.
Он успел — со своего аппарата — написать Вадиму.
Тот немедленно взялся печатать ответ, но прочитать его Евгений не успел.
Требовательный звонок в дверь, взволнованный крик жены, а дальше тяжелые шаги, стук в дверь ванной:
— Евгений Антонович! Полиция!
Имя с отчеством у него были самые заурядные. Но лучший друг называл Видаром. Богом мщения и безмолвия из скандинавской мифологии, сыном Одина и великанши Грид.
Мифический его прообраз жил в густых лесах и отличался крайним аскетизмом. Он сам любил комфорт.
Вот и сегодня — можно было вылететь в Мурманск в несусветные семь утра, но Видар предпочел рейс в 11:15. Утренних пробок до Шереметьева бояться нечего: живет неподалеку, таксист за пятнадцать минут домчал с ветерком.
Прибыл в аэропорт заранее — неспешно зарегистрировался, проследовал в «чистую зону», по ваучеру от банка прошел в бизнес-зал. Оставался час — чтобы спокойно позавтракать, почитать прессу у окна с панорамой на летное поле.
Путешествовал Видар на собственные средства, но не сомневался: поездку в Мурманск отобьет, еще на хлебушек с маслицем останется. На икру, пусть и сильно подорожавшую, — тоже.
Хотя переговоры он планировал вести не только о рыбьих яйцах: печень трески, местный палтус, гребешок, креветки фирму тоже чрезвычайно интересовали.
Взял в бизнес-зале еду, барменше дал чаевых — чтобы кофеек сварила покрепче.
Народу вокруг толчется немного: все деловые более ранними рейсами улетели. Легко нашел одинокое кресло, в левой руке вилка, в правой — газеты.
Бизнесмены за соседними столиками дружно пялились в «Коммерсант», но Видар открыл «Молодежные вести». Газетка в последнее время, на его взгляд, изрядно пожелтела, но достойными очерками (его любимый жанр) по-прежнему баловала.
Нравилось ему, когда легкие перья колесят по городам-весям и как акыны: что вижу, то пою.
Сегодня, правда, никаких «очарованных странников». Зато горячо им любимый автор Полуянов наконец-то не с «добрыми новостями» — а со статьей на разворот.
Видар, признаться, ждал очередных приключений а-ля красный бриллиант и поначалу, когда речь шла о буднях юной спортсменки, позевывал. Но добрался до экшна — и вилка выпала из руки, звякнула о тарелку.
Сразу вспомнилась другая девочка. Ее глаза исполнены надеждой. Надеждой на него.
Видар не мог бороться со всей несправедливостью мироустройства. Но в «Братьях Карамазовых» его когда-то больше всего потрясла коротенькая совсем история про несчастную пятилетнюю малышку. Да весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребеночка к «боженьке»…
НЕ СТОИТ.
С этим был глубоко согласен.
И разве не заключается высшая справедливость в том, что позавчера — не ведая, конечно, ни про какую Олю Можаеву — он решал, куда конкретно ему отправиться. И выбрал не Приморье, не Карелию, не Краснодарский край, но именно Мурманск?
Видар отложил газету, отставил кофе.
Достал второй мобильник — по нему он общался с единственным человеком.
Поздоровался. Коротко велел:
— Вылетай в Мурманск. Постарайся сегодня.
Пауза. Вздох. Неохотный ответ:
— Слушаюсь, шеф.
Вадим, пусть считался другом, сумму за свои услуги озвучил серьезную.
На счетах у Евгения столько не имелось, но решение принял мгновенное:
— Доверенность на мою машину с правом продажи. Устроит?
— Не пожалеешь, — кивнул приятель.
И Евгений не пожалел.
Статья в «Молодежных вестях» ударила по нему наотмашь. Сочувствие обратилось в ненависть. И как лихо — на него единственного стрелки перевели!
Евгений, конечно, допускал, что после подобного пасквиля общественность взбесится, но представить не мог, что народный гнев дойдет до вселенских почти масштабов.
В КПЗ его увезли в восемь утра, а уже с девяти — рассказывал Вадим — под окнами квартиры собрался стихийный митинг. Плакаты. Гадости скандируют хором. Хотели стекла бить. Все прочие — кто тоже виновен — забыты. Один он — изгой, убийца, изверг, преступник.
Хотя Вадим считал: обвинения в его адрес из пальца высосаны. Запросто можно надеяться на оправдательный приговор. И журналюгу вместе с его газеткой паршивой привлечь за клевету.
И ведь не только обещал. Едва ударили по рукам, сразу начались изменения к лучшему.
Меру пресечения (хотя общественность требовала «в каменный мешок на всю жизнь») назначили мягкую — домашний арест.
И прописан он, по счастью, не в квартире, где жена глаза бы выцарапала, а в поселке Туманном.
Можаев ездил сюда, на озеро Кенетъявр, ловить налима. Само место дикое, тундра, березки чахлые. Но находится по пути в Териберку, так что популярность умиравшей некогда деревеньки на руку сыграла. Недавно в поселке построили гостевые дома, открыли неплохой ресторан. Доставка в нем работала исправно, так что фирменное блюдо — суп из петуха — можно было заказать на дом.
Воздух, тишина, никаких митингов с обличениями — как под окнами квартиры. А главное — возможность не сидеть в четырех стенах. К строению прилагался участок в пять соток, а это считается, разливался юрист, придомовой территорией. Так что свежим воздухом можно дышать в одиночестве и без ограничений по времени. И свой спортзальчик есть — хоть как-то голову от тяжелых мыслей разгрузить.
Общественность, правда, неистовствует, требует «душегубу» чуть ли не пожизненного. Но Вадим убеждал Евгения: имеются варианты убедить суд не приобщать главное доказательство — то самое видео — к делу. Тут и на статью 152 Гражданского кодекса можно ссылаться (сделано без его согласия), и на то, что снято скрытой камерой, или придраться к тому, что видеорегистратор использовали ворованный. Да и качество у записи не шедевр. Ну да, видно: наносит удары. А чем? Одно ясно: не ремень, не прут, не хлыст. Некий мягкий и достаточно объемный предмет. Может, полотенцем бил — то бишь боли не причинял, только пугал. Тем более и на теле серьезных повреждений не обнаружено.
— Так что перспективы имеются. Ты не суетись, главное, — убеждал своего подзащитного.
Евгений тоже считал: у нас не Европа и не Америка. Детей все воспитывают. И те, когда вырастают, только благодарят за науку.
А что Ольга такое сотворила — тут совокупность факторов и точно не его единственного вина.
Вадим с ним соглашался. Уверял: хотя по его статье срок может доходить до пятнадцати лет, но по факту никого пока на столько не сажали. Приводил в пример давнее уголовное дело на Ставрополье. Там учительница девятиклассника унижала. Била — в присутствии многих свидетелей. Когда парень не выдержал и с собой покончил, он записку оставил, обвинял в своей смерти училку. А приговор в итоге… один год.
— А тебя и обвинить толком не в чем, — горячился юрист. — Есть разъяснения, что такое жестокое обращение. Принуждение, например, к бессмысленной работе. Но ты ведь не камни дочку таскать заставлял, а в теннис отдал. С ее диабетом спорт обязательно нужен! И платил сколько денег — за тренировки, за турниры! По всему выходит, ты — хороший отец. А журналисты — они вечно найдут крайнего и поливают помоями. Но не боись, мы с тобой найдем, как возразить. Доказывать будем, что школа виновата. И дружок этот со своей сектой из интернета! Родителей следствию обвинить проще всего. Но ты про дело Воропаевых[4] почитай! На них сначала всех собак повесили, а потом оправдали. Показательный прецедент!
Евгений (про то, конечно, адвокату не говорил) свою вину на самом деле чувствовал. Да что там: считал, на Страшном суде ему за последнюю ночь Ольги отвечать точно придется. Но так ведь и сам страдал! Раскаивался. Понял, пусть запоздало: перегнул он палку.
Давно надо было понять и признать: не получится чемпионки из Оли. Он ведь ей на некоторых турнирах такие шансы давал, рисковал, считай, всем, — а дочка даже этим не смогла воспользоваться.
Если бы тренер ему сказал жестко: «Не мучь ты ее, бесполезно!» Но нет, все ведь денег хотят. И Виктор Олегович заливал: «До четырнадцати лет ничего пока не понятно. Может, научится еще: на турнирах волю в кулак».
Несправедливо на него одного всех собак вешать.
Когда ребенок погибает — родителям и так достаточно страданий. И отправлять в колонию за это — излишняя жестокость и перегиб. Тем более всем известно: если тебя детоубийцей объявили, на зоне нормально не проживешь.
Мало, что ли, он наказан?
Не просто мечты разбиты в прах.
Дочь — мертва.
Жена (хотя прежде всегда поддерживала), когда полицейские увозили, вслед крикнула: «Не посадят — сама тебя убью».
Не к чему больше стремиться, нечего больше желать.
И время года самое нелюбимое. День катастрофически уменьшается, совсем скоро Мурманск, а с ним и Туманное накроет полярная ночь.
Когда Вадим Семихвостов искал помощницу, претенденткам поначалу рассказывал честно: работа предстоит скучная, собирать-печатать бумажки по наследственным делам да гражданским искам. Потертые жизнью дамы соглашались, но он хотел нанять эффектную юницу (студентку, допустим, юридической заочки). Поэтому стал называть себя частным детективом — и не прогадал, хоть конкурс среди красоток устраивай. Выбрал в итоге не самую ослепительную, зато с немалым количеством достижений (спортсменка, в вузе своем отличница, куча всякого самообразования, включая курсы по психологии).
А чтобы Зося (так помощницу звали) не взвывала от тоски, всячески девушку развлекал. На оглашения завещаний с собой брал, поручал конфликты урегулировать, когда родственники между собой собачиться начинали. Справлялась девчонка неплохо. Если совсем скандал, не тушевалась, могла и болевой захват применить, ибо занималась единоборствами.
Но все равно видел: не по душе ей в основном сидячая и монотонная работа. Так что дело Евгения, требовавшее далеко не тривиального подхода, оказалось очень в тему.
По первости Зося пыталась упрямиться, заняла типичную позицию женщины и обывателя: мол, подобному злодею и помогать не хочу. Но Вадим популярно объяснил: в подобных делах редко бывает единственный виноватый. Крышу всегда срывает незадавшаяся жизнь в комплексе. Хотя — признал — отцовский гнев и мог стать последней каплей.
— Но если девочку в школе травили, да еще в клубе самоубийц она состояла, одного Евгения во всем обвинять, по меньшей мере, несправедливо.
Зойка (молодая, четкой жизненной позиции пока не наработала) вроде с ним согласилась. А когда узнала, что делать надо, совсем воспрянула. Наконец-то ей креатив поручили, а не в Регистрационной палате душиться в очередях и не выписки из домовой книги получать по доверенности.
Тим не особо вникал в то, что говорили врачи, но по жалостливым взглядам медсестер понимал: дела у него дрянь. Когда на обход приводили студентов и лечащий зачитывал список диагнозов, минут семь уходило (засекал ради интереса). По факту хорошее только одно: спинной мозг чудом не пострадал, его не парализовало. Но кости таза раздроблены, ноги переломаны. Поначалу боли почти не чувствовал, но сейчас перевели на обычные анальгетики, так что просыпался в аду и в нем же засыпал. А главное, перспектив никаких. Реабилитация тяжкая, долгая, с минимальными шансами на успех. И платная, понятное дело. Матери уже сейчас говорили: острое состояние миновало, сына пора забирать. Она пока что отбрыкивалась, да и врачи входили в положение, не выписывали. Но вечно держать в больнице не станут. Куда дальше-то? Дома лежать, надеяться, что родительница, очередной ее ухажер или добряк Димон снизойдут, памперс поменяют? Или ждать, пока в какой-нибудь приют инвалидский определят? Но что там, что здесь на свои ноги он не встанет. И ходить не будет никогда. А виноват, как мать сказала, сам. Нечего было фигней страдать, по крышам лазить.