Недовольный визитом к художнику, Иван Никитич поплелся домой. Он стал было подумывать уже о том, что можно было бы завернуть в трактир и пропустить рюмочку для поднятия настроения, но, взглянув на часы, решил сначала заглянуть в полицейский участок и справиться, не объявились ли наследники Карпухина. Уж не они ли выпустили размять крылья голубиную стайку, которую он заметил сегодня над крышами по пути к Виртанену? Отойдя на приличное расстояние от дома покойного Петра Порфирьевича, Иван Никитич неожиданно вернулся к обдумыванию плана устроить в своем доме голубятню. Пришлось признаться себе, что он пока не вполне готов отказался от этой идеи, которая представлялась ему все же более привлекательной, чем мысли о козе или курах. Вдруг бы наследники согласились продать ему пару голубей. А может, и обрывок загадочного письма нашелся бы в доме Карпухина.

Иван Никитич свернул на Николаевскую и бодро зашагал к участку. У дверей дожидалась кого-то хорошая коляска и дежуривший городовой велел Ивану Никитичу оставаться в коридоре до тех пор, пока пристав не освободится. Купря послушно опустился на стул и стал прислушиваться к голосам, доносившимся из-за закрытой двери. Василий Никандрович бубнил что-то успокоительное. В кабинете, судя по всему, были еще двое: расстроенная женщина и мужчина, говоривший все громче, явно требовавший чего-то. Наконец, стало слышно, как двигают стулья. Дверь открылась, на пороге появилась Татьяна Добыткова в сопровождении молодого человека. Ему было лет двадцать пять, и чертами лица он заметно походил на Татьяну. Оба были явно недовольны разговором с приставом.

– Ах, Иван Никитич, – сразу узнала писателя Татьяна Савельевна. – И вы здесь! Надеюсь, с вами ничего ужасного не приключилось! Впрочем, должна вам вот что сказать. Вы напрасно пришли: содействия от местной полиции ждать не приходится!

– Значит, надо ехать в Петербург! – горячась, постановил молодой человек.

– Вы, должно быть, незнакомы, – спохватилась Татьяна. – Это мой брат, Борис Савельевич. Мы здесь, как вы, верно, догадались, по делу о нашей матушке.

– В поисках которой любезный пристав нам отказал! – Борис еще более повысил голос, нетерпеливо выслушав сведения о том, что Иван Никитич – писатель и теперь переехал из Петербурга в Черезболотинск.

– Потому как не вижу оснований для розысков человека, уведомившего о своем отъезде письмом, – донеслось из кабинета. Василий Никандрович звучал веско и, кажется, уже не в первый раз повторял эти слова.

– Постойте, а вы… вы тот самый литератор, которого арестовали по подозрению в убийстве? – насторожился вдруг Борис Савельевич.

– Нет-нет! – Иван Никитич даже замахал шляпой. – Я был свидетелем. Оказывал добровольную помощь следствию. И вот в благодарность получил теперь в Черезболотинске славу душегуба. Вообразите, каково мне с такой репутацией! А ведь у меня жена, дети…

– Полицейский произвол! – воскликнул Борис Савельевич, не желая разбираться в ситуации безвинно оговоренного писателя и присовокупив произошедшее с ним к списку упреков, адресованных приставу.

– У них как будто бы совсем нету чувств! Этот полицейский сказал… – Татьяна Савельевна зашептала, оборачиваясь на дверь, – сказал нам, что пока нет… То есть пока маменьку не найдут уже… неживой, он не станет ничего предпринимать. Он считает, что ее отъезд не вызывает подозрений.

– Какая бестактность! – искренне возмутился Иван Никитич. – Безобразие! Как можно сказать такое близким пропавшего человека? Это возмутительно!

– А ведь вы пишете для прессы? – Борис вдруг обратил на Ивана Никитича самое деятельное внимание. – Быть может, нам стоит разместить объявление об исчезновении матушки в газетах? Как вы полагаете?

– На вашем месте я обратился бы перво-наперво к душеприказчику вашей матушки, а не к газетчикам, – на пороге кабинета явился насупленный Василий Никандрович.

– К душеприказчику! Скажите, какая свежая идея! Мы первым делом отправились к нему, – отмахнулся Борис Савельевич.

– И что же он сказал?

– Сказал, что матушка приходила к нему с месяц назад. Что он был удивлен ее просьбой. Что все документы, полученные нами с тем странным письмом, выправлены им самим, и ошибки тут никакой нет.

– А не заметил ли он чего-нибудь подозрительного? – полюбопытствовал Иван Никитич, вызвав крайне недовольный взгляд Василия Никандровича. – Может, ее кто-то сопровождал?

– Я спросил и об этом. Но нет. Матушка приходила одна. Упадка духа или страха не выказывала, как если бы действовала под чужим принуждением, – неохотно рассказал Борис. – Мы ведь и такую версию уже обдумали.

– Ну, вот видите! Катерина Власьевна, уверен, благополучна. Отдыхает где-нибудь на водах в приятном обществе. Зря вы всю эту суету затеяли, Борис Савельевич, – наставительно и даже несколько по-отечески проговорил пристав. – И мой вам совет: подумайте дважды, прежде чем имя вашей маменьки этим стервятникам кидать.

– Стервятникам? – взвился Иван Никитич. – Это вы кого изволите так называть? Вы меня на одну доску с господином Ивлиным не ставьте. Я ежели и пишу о человеке, то всегда с уважением и вниманием. И непременно проверив все сведения о нем на достоверность!

– Я, Борис Савельевич, смею обратить ваше внимание также и на то, – веско добавил пристав, – Что репутацией душегуба наш уважаемый писатель обязан вовсе не полиции, а упомянутому борзописцу Ивлину. Я господина Купрю под арест не брал и никаких обвинений ему никогда не предъявлял.

– Давайте уедем отсюда! – воскликнула Татьяна Савельевна. – Я, право, не в силах долее выносить все это!

Борис Савельевич подхватил Ивана Никитича под руку и, даже не подумав, что тот тоже приходил в полицию с каким-то своим делом, увлек его на улицу. Но и там они столкнулись с двумя городовыми, шумно обсуждавшими что-то на крыльце и хохотавшими самым грубым образом.

– Я хочу немедленно домой! – потребовала Татьяна.

– Иван Никитич, скажите, не согласитесь ли вы проехать с нами? – Борис указал на коляску. – Если вы, конечно, располагаете временем и готовы оказать нам любезность и составить письмо для прессы. Само собой, за вознаграждение…

– Вознаграждение? О нет, это ни к чему, – покачал головой Иван Никитич. – Я готов вам помочь и так, как говорится, по-добрососедски.

«Тут, пожалуй, уже и на два материала для газеты наберется: и про художника, и про сбежавшую мать семейства», – подумал он, забираясь в экипаж Добытковых.

До усадьбы ехали под взволнованный рассказ Татьяны Савельевны, которая все никак не могла прийти в себя от бестактности полицейских. Купеческая дочь, кажется, слишком многого ожидала от Василия Никандровича. Он вряд ли стал бы грубить представителям богатого семейства. Просто излишняя любезность вряд ли была ему свойственна. Борис Савельевич всю дорогу молчал, хмурил брови. Устав слушать жалобы барышни, Иван Никитич пригляделся к молодому человеку. После тревожных мыслей, посетивших его вчерашней ночью, он вдруг преисполнился к нему недоверием. Почему это он так поспешил увести Ивана Никитича из полицейского участка? Уж не боится ли он, что писатель мог что-то заметить на месте преступления, чего ему видеть не следовало и о чем он сразу не рассказал?

На пороге молодых хозяев усадьбы и их гостя встречал управляющий, доложивший, что чай подан в столовой и что Марья Архиповна страдает мигренью и не спустится.

– Тетушка боится дурных вестей, – пояснила Ивану Никитичу Татьяна. – Вы ведь помните, она сделала из письма вывод, что маменька хочет свести счеты с жизнью. Мы с Боренькой уверены, что это полная ерунда! У maman никогда подобных мыслей не было.

– Искренне надеюсь, что Марья Архиповна заблуждается! Но вы полагаете все-таки, что с отъездом вашей матушки что-то может быть нечисто? – спросил Иван Никитич, обращаясь больше к Борису Савельевичу. – Я делаю такой вывод вовсе не потому, что обстоятельства кажутся мне подозрительными, а исключительно только оттого, что вы сочли необходимым обратиться в полицию.

– Такой скоропалительный отъезд – это совсем на maman не похоже, – озабоченно подтвердил Борис. – Уехать, ни с кем не попрощавшись! Да еще накануне сезона закупок сырья для нашей фабрики. Она бы ни за что так не поступила. Нет, я полагаю, что мы должны подать заявление в прессу. С ней мог произойти какой-то несчастный случай. Может, она в больнице, лежит в беспамятстве. Или в доме у каких-нибудь добрых людей, которые оказывают ей помощь.

– Нет, несчастного случая быть не могло, – возразила Татьяна. – Ты как будто забываешь о ее письме. Несчастный случай она ведь не могла бы предвидеть.

– Верно, верно… Это несуразное письмо! Так вы, Иван Никитич, с матушкой не были знакомы?

– Вот ее карточка, посмотрите, – Татьяна взяла с изящного столика рамку с фотографическим портретом и протянула его писателю. – Это поможет вам составить словесное описание для объявления в газеты. Это ведь так делается? Матушка довольно высока ростом для женщины. Тетушка всегда находила ее слишком худой, но мне так никогда не казалось. Это тетя свою полноту так оправдывает. Волосы у maman темно-русые, почти совсем еще без седины, а глаза карие.

Иван Никитич прилежно занес в свой блокнот описание пропавшей купчихи. С фотографической карточки на него смотрела женщина, которую пустой ценитель внешности оставил бы без внимания. Черты лица Катерины Власьевны были самые что ни на есть обыкновенные, она смотрела в камеру строгим прямым взглядом, без малейшего кокетства или желания показать свою привлекательность. Иван Никитич считал в чертах этого лица сильный характер и упрямство того доброго свойства, какое позволяет человеку воплощать свои замыслы в жизнь.

– Может, были какие особые приметы? – уточнил Иван Никитич.

Брат и сестра переглянулись.

– Разве что ее характер, – пожал плечами Борис. – Не вздорный, как бывает, знаете, у богатых дам. Нет, напротив. Хотя она никогда не боялась поступать всем наперекор.

– Строга была к вам? – уточнил Иван Никитич.

– Вовсе нет, – покачала головой Татьяна. – Матушка даже на прислугу голоса не повысит. Если человек хорошо работает и все ее пожелания аккуратно исполняет, то она будет с ним ласкова. Но если кто ленится, она заметит и сделает замечание. Один раз скажет, другой, а потом, если не по ее слову выходит, просто укажет за дверь. Она всегда повторяла, что времени у нее не так много, чтобы на ерунду его растрачивать.

– Немного времени? Так, может, она болела чем-нибудь и скрывала это? И в связи с этим решилась все отписать семье и уехать?

Брат и сестра снова обменялись растерянными взглядами.

– Она так говорила, сколько я себя помню, – пояснила Татьяна. – Да и доктор у нас в доме чуть не каждую неделю бывает, по тетушкиным нуждам. Если бы maman была больна, это, полагаю, стало бы нам известно. Тетушка Марья страсть как любит поговорить о всяких болезнях.

– Однако же, Осип Петрович сказал, что к чаю уже накрыто, – напомнил Борис.

Прошли в столовую, смотревшую большими окнами на озеро. Все комнаты, которые Иван Никитич видел здесь, в усадьбе, производили на него самое благоприятное впечатление. Они дышали светом, были просторны и вместе с тем уютны, обставлены со вкусом. На стене против окна Иван Никитич сразу приметил портрет Татьяна Савельевны.

– Это, надо полагать, картина работы господина Виртанена? – спросил он. Портрет Ивану Никитичу понравился. На нем Татьяна сидела у растворенного окна. В августовских солнечных лучах на холсте раскрылись сейчас все оттенки нежных цветов, какими художник изобразил молодую девушку. Спокойный, несколько скучающий взгляд больших глаз, обрамленных густыми ресницами, легкая волна русых волос, модное светлое платье, подчеркнувшее тонкую талию.

– Ах, да. Матушка насилу уговорила его писать мой портрет. Можно подумать, я какая-то крокодилица, – с легкой обидой проговорила Татьяна.

– Ну что вы! – горячо возразил Иван Никитич. Некоторое время ушло на комплименты, которые он и Борис Савельевич посчитали нужным адресовать барышне и мастерству художника. О господине Девинье Ивану Никитичу так и не удалось ввернуть ни одного вопроса.

Наконец, сели к столу и сам управляющий, отослав горничную, принялся разливать чай. Его явно беспокоило, чтобы среди прислуги, а через них и по городу не расползались слухи об исчезнувшей хозяйке.

– Татьяна Савельевна и Марья Архиповна доверили мне в прошлый мой визит ознакомиться с письмом вашей матушки, – рассказал Иван Никитич Борису, когда Осип наполнил его чашку и положил ему на блюдце кусок пышного яблочного пирога. – Я не имел удовольствия знать Катерину Власьевну, поэтому письмо не вызвало у меня удивления. Я бы сказал, что оно отнюдь не похоже на предсмертную записку. Скорее на извещение об отъезде. Удивительно, что это простое письмо вызвало столько разночтений, хотя писавшая его, как мне думается, как раз этого и стремилась избежать.

– Осип Петрович, будь любезен, принеси нам снова маменькино письмо, – обратилась Татьяна к управляющему. – Оно… да ты знаешь, мы уже сто раз перечли его.

Управляющий вышел и скоро вернулся с серебряным подносом в руках. На этот раз письмо было без конверта и бумаги с распоряжениями о наследстве тоже принесены не были.

– Вот здесь она пишет, что «мы свидимся вновь через какое-то время», – Борис указал на строчки письма. – Где же тут хоть намек на желание проститься с жизнью? Нет, я ничего подобного не вижу. Да и не по-христиански это. А то, что она упоминает какой-то «райский сад», которого жаждет ее душа, так это, я полагаю, некое иносказание, не более.

– И тем не менее, вы обратились в полицию, – напомнил Иван Никитич.

– Да! Я полагаю, что ее могли принудить написать это письмо.

– Но почему вы так думаете?

– Так ведь она распоряжения о наследстве оставила, отписала нам все: и дело, и дом, и деньги. И никакого обратного адреса. Как это следует понимать? Разве мы в чем-то перед ней провинились? Нет, решительно на матушку это не похоже: вот так оставить все дела, фабрику. Она всегда вникала во все, сама все бумаги смотрела и подписывала. А сейчас на носу время стрижки овец, время закупок шерсти – она бы такого не пропустила. Можно было бы предположить, что это происки другого купца, который желал бы перебить сделки, да только таковых купцов я не знаю. Никто, кроме нас, тут в округе шерстяными изделиями не занимается. И потом сами распоряжения о наследстве, которые она оставила…

– Они вызывают подозрения? – насторожился Иван Никитич, отложив даже пирог, которым было занялся.

Борис замолчал, нахмурившись.

«Ну вот ты и проговорился, голубчик! Видно, обошла тебя матушка, никак большего для себя ожидал», – предположил писатель, но Татьяна, положив ладонь на руку брата, проговорила:

– А я, как прочла, кого она главным над фабрикой поставила, так сразу подумала: вот единственно правильный выбор!

– Но Георгий старше меня, и все знали, что он должен унаследовать дело отца! – покачал головой Борис. – Разве могу я его обойти? Я об этом никогда и не помышлял.

– Должен-то должен, – возразила Татьяна. – Но только хочет ли он? Ты, Боренька, всегда при матушке был и помогал ей на фабрике. Ты знаешь лучше всех, как там работа идет и как все устроено, и всех работников знаешь. Только почему-то все время робеешь сам распоряжаться. А Георгию нашей фабрики и даром не надо. Ты ведь знаешь, он на одном месте не усидит, заскучает. Матушка все верно рассудила. Жорж пусть лучше занимается торговыми делами, ездит по городам, по заграницам. Вот как и сейчас. У него это лучше получается.

– Так стало быть, Катерина Власьевна, никого с наследством не обошла, не обидела? – уточнил Иван Никитич, но все же, вытащив из кармана блокнот, сделал пометку о том, что старшему сына купчиха предпочла младшего. Может, Татьяна и считает выбор своей маменьки правильным, да только согласен ли с ним старший брат? И точно ли он сейчас за границей?

– Maman никого в своих распоряжениях не забыла, – подтвердил Борис растерянно. – Даже доктора, даже художника, даже Осипу и прислуге оставила денежные суммы.

– И кого же вы подозреваете? – с недоумением переспросил Купря. – Вы ведь предположили, что письмо могло быть написано под принуждением.

– Никого я не подозреваю, в том-то и дело! Я решительно не понимаю, что обо всем этом думать. Одно только знаю: не могла матушка вот так вот уехать.

– Если она все свое имущество отписала родным и знакомым, то, выходит, сама ни с чем осталась? Так, может, в монастырь ушла? – вернулся к мелькнувшему когда-то предположению писатель.

– Я еще бумаг не проверял, – признался Борис. – Не смотрел, оставила ли она что-то для себя. Как увидел, что вся фабрика теперь на мне, так аж в глазах потемнело со страху.

– Что же до монастыря, то матушка особенно набожной никогда не была, – заметила Татьяна. На губах ее промелькнула легкая усмешка, которую она, впрочем, тут же спрятала. Ивану Никитичу показалось, что и в прошлый раз дочь пропавшей купчихи не была достаточна откровенна.

– Татьяна Савельевна, – обратился он к ней мягко, – А что бы вы предположили? Тетушка ваша ожидает худшего, но мне кажется, это пустое. Все мы сомневаемся в таком исходе. Борис Савельевич думает, что письмо могло быть написано под принуждением. Вот только если все распоряжения о наследстве были сделаны с вниманием и по справедливости, то какой в этом был бы смысл? А у вас нет ли какой-то своей догадки?

Татьяна опустила голову и некоторое время молчала. Потом подняла глаза на гостя:

– Вы кажетесь мне деликатным человеком, Иван Никитич. Осип Петрович сказал, что и в городе вы не болтали. Стало быть, я могу вам довериться?

– Буду нем, как рыба! – выпалил писатель и тут же спохватился, что как же тогда он станет писать материал для «Черезболотинского листка», если обещает сейчас молчать, но Татьяна уже подхватила со стола письмо, развернула его перед Купрей и указала на одну строку:

– Вот здесь прочтите, в самом начале: «Я не раз заговаривала с вами о своем желании сложить дела и посвятить себя другому». Как же вы не видите, не понимаете, о чем она толкует? «Посвятить себя другому» – значит, другому человеку! Мужчине!

Иван Никитич и Борис с изумлением переглянулись.

– Мне совершенно не пришло это в голову, – признался Борис.

– В этом есть резон, – поднял брови Иван Никитич. – Она ведь уже давно вдовствовала. Неужели никто к ней не сватался?

– Да кто же посватается тут, в Черезболотинске? – Татьяна сморщила нос. – Разве что летом кто-нибудь из приезжих. Да ведь и те все семейные. Приезжают, чтобы дачу нанять и детишек на свежий воздух выпустить.

– Так, может, этим летом она все же встретила кого-нибудь? Какого-нибудь достойного вдовца?

– Я ничего подобного не замечала, – покачала головой Татьяна.

– Во всяком случае, она не говорила с нами ни о чем подобном, – вторил Борис.

– А если тут у нас кто в гостях, то либо родня, либо по делу, – подал голос Осип Петрович.

– А как же… – Иван Никитич не знал, не оскорбятся ли его предположением хозяева. – Я, право, ничего не имею в виду, потому как не знаю. Но все же решусь задать нескромный вопрос. У вас ведь в усадьбе гостил один художник, француз, кажется…

– Господин Девинье? – хором переспросили брат и сестра Добытковы и молча воззрились друг на друга, обдумывая это предположение.

– Мне очень жаль, что я с ним так и не познакомился, – заговорил Иван Никитич, в надежде разговорить их. – Нам, людям творческим, проще найти интересные темы для общения. Вот с вами, Борис Савельевич, разве сумею я поддержать беседу о стоимости овечьей шерсти или особенностях ее обработки? А с художником я мог бы побеседовать о воплощении замысла, об общении с публикой, о путях выгодной продажи произведений. Мне, признаюсь, было бы любопытно узнать у французского художника, как обстоят дела на художественном рынке заграницей.

– Вы были бы разочарованы, – покачал головой Борис. – Девинье весьма неразговорчив. Матушка полагала, что он так погружен в работу, что с трудом может переключиться на светское общение. К тому же сам Девинье повторял не раз, что пока он в России, то желает говорить только по-русски. При этом знания языка у него были весьма посредственные, он со множеством ошибок изъяснялся. Матушка-то по-французски не очень обучена. Нас она языкам учила, конечно, но рассудила так, что Георгий учил французский, я – немецкий, а Таня – английский. Это оттого еще так получилось, что учителя в Черезболотинске надолго не задерживались, все в Петербург сбегали. Так что будь тут Георгий, может, разговоры бы и заладились. А так Девинье с нами только на ломаном русском изъяснялся.

– Не знаю, зачем он понадобился матушке, – пожала плечами Татьяна. Ивану Никитичу подумалось, что в доме не очень-то жаловали этого приезжего живописца. –Должно быть, просто пожалела его. Не могу припомнить даже, чтобы видела их за разговором. Он всех здесь сторонился. Настоящий чудак. Вообразите: вечно встрепанные волосы, брода, как у извозчика, до самых глаз. «Нет, мадемуазель благодарить, я не голодать, я важно работать сейчас!» – смешно изобразила она француза. И голос такой противный, сиплый.

– Так сейчас он в отъезде? Может, ему что-то известно о вашей матушке? – спросил Иван Никитич. – Я полагаю, что нужно непременно к нему обратиться!

– Осип Петрович, – оживилась Татьяна. – Не знаешь ли ты часом адреса господина Девинье? Они ведь с матушкой состояли в переписке. Он, я припоминаю, показывал мне маменькино письмо с приглашением ему погостить у нас.

– Адрес мне не известен, – покачал головой управляющий.

– А не может ли быть адреса в его мастерской? Я слышал, Катерина Власьевна ему флигелек под мастерскую отдала? – затаив дыхание, закинул удочку Иван Никитич и Борис тут же попался на крючок:

– А ведь и правда! Осип Петрович, скажи, любезный, ты когда в последний раз видел француза? Он, получается, уехал, не попрощавшись? Признаться, он был нелюдим, но хоть через матушку всегда уведомлял о своем приезде и отъезде заранее. Когда он уехал?

– Не могу знать, – растерялся Осип Петрович.

– И я как-то не приметила, – поддержала Татьяна. – А что если нам сходить и посмотреть в его мастерской?