Лидия Прокофьевна, забрав лекарство, ушла в детскую, а Иван Никитич, послонявшись некоторое время по дому без дела, направился к себе в кабинет. На письменном столе так и лежал потрепанный сборник его рассказов, унесенный из дома голубятника. Иван Никитич брезгливо отодвинул его в сторону, нашел среди прочих писем конверт, адресованный Катерине Добытковой, и осмотрел его с новым интересом. Если в момент гибели Карпухин держал в руке письмо к купчихе, то здесь, в этом конверте, могла быть разгадка ее поспешного отъезда, а может, даже и смерти голубятника.

«Украл книгу, а теперь собираюсь прочитать чужое письмо? Вот я хорош!» – в который раз укорил себя Иван Никитич. Нет, вскрыть конверт, унесенный без спроса из чужого дома у него не поднималась рука. С какой стати совать нос в чужие дела? Он ведь не какой-нибудь Ивлин. Вот уж этот-то не колебался бы! Ничтоже сумняшеся прочитал бы письмо, да потом еще и опубликовал бы его в «Листке». Нет, Иван Никитич на такое не пойдет. Он добудет необходимые сведения в беседах, открыто спрашивая о том, что ему хотелось бы узнать. А ежели потом захочет что-то из услышанного опубликовать, то перво-наперво спросит согласия у доверившихся ему людей. Да и что случилось такого, чтобы отступать от своих представлений о порядочности? Богатая купчиха отправилась в путешествие, а подвыпивший голубятник поскользнулся и упал с высоты. События тревожные, но не настолько, чтобы читать чужую переписку.

«Да, – строго сказал себе Иван Никитич. – Письмо надо передать кому-то из членов семьи. Или же нет? Вдруг там что-то такое, чего им лучше бы не знать? Не зря ведь на конверте помечено «в собственные руки». Может, следовало бы отдать письмо в полицию? Нет, это тоже, вроде, ни к чему. Вот если бы велись розыски какого-нибудь преступника, тогда, пожалуй, и стоило бы. Ведь письмо могло бы помочь изобличить злоумышленника. Но пока преступником был объявлен один лишь я. А мне точно известно, что несчастного Петра Порфирьевича я не убивал».

Иван Никитич решительно не представлял себе, как следует поступить с этим запечатанным конвертом. Он пролистал сборник рассказов, но в нем не было вложено больше ничего, и никаких помет сделано не было. Иван Никитич с раздражением сунул его поглубже на книжную полку, чтобы он не попадался на глаза, а нераспечатанный конверт убрал в ящик стола, в самый низ, под другие бумаги. Затем он проверил перо и чернила, достал новый лист и принялся составлять список лиц, кто должен был знать что-то о художнике, гостившем у Добытковых. Проще всего было бы расспросить о нем само это семейство, но сейчас все их мысли были, очевидно, заняты исчезновением Катерины Власьевны, и подобные расспросы могли показаться им неуместными, а то и подозрительными. А в этом деле, как и говорил Сладков, была потребна деликатность. Интересно, откуда газетчик взял, что французский художник талантлив, если о нем ничего не известно и работ его никто оценить покамест не имел возможности? Что если это какой-нибудь бездарный выскочка, потому Добытковы и не знакомят его ни с кем? Однако же аванс за расследование личности живописца был уже получен, так что отступаться было нельзя. Впрочем, Иван Никитич скоро признался себе, что ему самому более интересна сейчас судьба спешно покинувшей дом состоятельной женщины, не оставившей себе никакого имущества.

Иван Никитич вздохнул, покачался на стуле. Если отбросить все «вокруг да около» и принять версию о том, что Карпухин узнал что-то постыдное о Добытковой и шантажировал ее, то можно нарисовать себе и такую картину: купчиха приходит к шантажисту и вместо того, чтобы передать ему деньги за молчание, сталкивает его с голубятни. Испугавшись того, что натворила, она бежит из города. Но нет, не складывается. Ведь документы о передаче наследства она подготовила заранее. На составление таких бумаг, надо полагать, изрядное время требуется.

Вдруг сзади скрипнула дверь. Купря обернулся, но дверной проем зиял пустотой. Тут только он вдруг заметил, что и снаружи дом давно уже окутала тишина и темнота: на городок опустилась глухая ночь. Ивану Никитичу на миг показалось, что за окном кто-то есть, стоит во мраке и наблюдает за писателем, разглядывающим под лампой украденный у Карпухина конверт. Что если голубятник был убит, и душегуб рыщет теперь вокруг? Что если на разорванном листе были и впрямь какие-то важные сведения, и убийца, обнаружив у себя только половину письма, вознамерился найти его оставшуюся часть? Вдруг быстрая тень метнулась к писателю, что-то взмыло вверх и приземлилось на стол перед ним. Иван Никитич вздрогнул, отшатнулся, вскрикнул от испуга.

– Фух! Это ты! Ах разбойник! – тяжело дыша, проговорил он, увидев перед собой рыжего кота. Его еще маленьким пушистым котенком подарил Ивану Никитичу Лев Аркадьевич1. В честь доктора он был назван Левкой и вел образ жизни, который, без сомнения, одобрил бы его бывший хозяин: кот проводил много времени на воздухе, нагружая себя физическими упражнениями.

– Вот ты черт какой! Так напугал! Разве можно так подкрадываться? Хоть бы лапами потопал для приличия!

Кот прошелся кругом по столу, гордо подняв хвост, уселся и принялся вылизывать хвост.

– Пес-то наш стар уже, да и не привык к жизни в деревне. Будет ли охранять, если кто решит в дом залезть? – посетовал вслух Иван Никитич. Кот не обратил на его слова ни малейшего внимания, не спеша работая розовым языком. Впрочем, коты никогда не снисходят до разговоров о собаках.

– Нет тебе никакого дела, Левка, до моих тревог! – покачал головой Иван Никитич, в целом несколько успокоенный безмятежностью кота. Был бы рядом кто чужой, зверь почуял бы его и насторожился. Да и что за фантазии? Нужно выкинуть голубятника с его письмами из головы и завтра же заняться сбором сведений о французском художнике. Это тема приятная и безопасная. А Карпухиным пускай занимается полиция.

На утро от ночных опасений не осталось и следа. Денек выдался на удивление теплый, солнечный и безветренный. Над садом плыл запах спелых яблок, на веранде уже блестел самовар. Глаша раскладывала по тарелкам кашу и ягоды. Лидушка качала на руках Лизоньку, Соня бегала по двору, не давая покоя старому псу. За чаем, отправляя в рот ложку крыжовенного варенья, Иван Никитич вспомнил давешний вопрос кухарки: был бы он доволен, если бы Лидия Прокофьевна вела дела, скажем, какой-нибудь фабрики. Сейчас за столом, видя, как жена сосредоточенно занята детьми, Иван Никитич нашел эту мысль особенно забавной.

– А что, Лидушка, могла бы ты управляться не только с нашим хозяйством, но и с каким-нибудь делом: с лавкой или фабрикой?

Лидия Прокофьевна посмотрела на мужа серьезно:

– Уж не собрался ли ты, Ваня, оставить писательство?

– Пожалуй, нет. Но я ведь о тебе спрашиваю.

– Это хорошо, а то я на минуту представила себе, что ты решил в отсутствии вдохновения открыть писчебумажную лавку.

– А если бы и решил? Что тогда?

– Ну, тогда пришлось бы брать няню к девочкам, а мне заниматься делами.

– Полагаешь, я не преуспел бы?

Лидия Прокофьевна с минуту молча смотрела на Ивана Никитича, потом передала Лизоньку Глаше, сложила руки на коленях и обратилась к мужу с рядом вопросов:

– Скажи, Ванечка, а знаешь ли ты в каком шкафу у нас хранятся запасы бумаги и чернил для твоей работы? А сколько стоит пачка бумаги и на какой именно ты больше всего любишь писать? А в те месяцы, когда гонорар тебе задерживают, какую тогда приходится покупать? Сколько осталось от вчерашнего аванса, выплаченного тебе газетчиком Петром Анисимовичем после уплаты долга в мясной и бакалейной лавке?

Вопросы со всей вероятностью продолжили бы сыпаться на Ивана Никитича, если бы он не поднял кверху обе ладони, показывая, что сдается. И хотя на лице его все еще сохранялась улыбка, в мыслях он уже сделал удивительное и, надо признать, обескуражившее его открытие: Лидушка вот так же – не поднимая голоса и как будто даже не прилагая особенного труда – справилась бы и с лавкой, и с фабрикой. Все было бы у нее заранее продумано, каждой вещи она знала бы место, и каждая копеечка была бы учтена. А вот сам он… Да, вот тут и таилось огорчительное откровение: сам он и в своем доме часто не мог найти перчаток или сахару, журнал или халат, чей-то адрес или собственный зонт.

«Как же при всем этом я мог сомневаться в том, что женщина способна вести дела самостоятельно? – удивился Иван Никитич и спохватился: – Да нет же, это кухарка ругала купчиху Добыткову за вздорный нрав. А я-то как раз возражал».

Рассеянно допив чай, Иван Никитич объявил, что отправляется в гости к местному художнику.

– Мне издатель поручил узнать, не принимает ли он заказы на иллюстрации к произведениям писателей, – соврал он зачем-то. – Заодно и картины его посмотрю. А что, Лидушка, не купить ли нам у него картину для украшения дома?

– Если картина хороша, и если ты получишь еще гонорар за какое-нибудь свое произведение, пусть опубликованное и без иллюстраций… – не стала отказывать Лидия Прокофьевна, забирая Лизоньку из рук горничной, чтобы та могла собрать со стола посуду. Иван Никитич вздохнул и пошел к дверям. Эх, не может человек жить беззаботно, как птица небесная. Да чего уж там, даже и голубей-то завести не удалось, чтобы хоть полюбоваться их безмятежностью.

– Да, Лидушка… – остановился он на пороге и задал еще один вопрос, который с недавнего времени не давал ему покоя: – Скажи, а что если бы я приобрел велосипед? Тут мне давеча доктор описывал, как это удобно для сельской местности. Как ты думаешь, получилось бы у меня на нем кататься? Да и вообще, стоит ли?

– Прекрасная идея! – одобрила Лидия Прокофьевна и, к удивлению мужа, добавила: – И мне бы хотелось научиться кататься!

«А чему я удивляюсь? – сказал себе Иван Никитич. – Двадцатый век на дворе!»

Местный художник Тойво Виртанен жил в конце Луговой улицы, так что Ивану Никитичу по дороге к его дому пришлось пройти мимо забора покойного Карпухина. Он поспешил скорее миновать неприятный участок дороги, опасаясь быть замеченным рядом с нехорошим местом.

«Могут ведь решить, будто бы я нарочно вернулся сюда, чтобы искать какую-нибудь из оброненных вещей или… или не знаю даже…» – сомневался писатель, стараясь не глядеть в сторону покосившегося Карпухинского забора. Правда, миновав его, он подумал, не стоит ли и на самом деле поискать обрывок письма, обнаруженного доктором. Хотя листок наверняка уже окончательно размок или унесен ветром. Иван Никитич приостановился и оглянулся. Над крышей Карпухинского дома, весело хлопая крыльями, взмыла к высокому синему небу стайка голубей, заложила живописный круг над соседними домами и повернула обратно.

«А красивые все же птицы, – невольно отметил про себя Купря. – Эх, жаль, что не удалось своих завести! За Карпухинскими, должно быть, сейчас соседи присматривают, как и говорил пристав. Зайти что ли, полюбопытствовать…»

Он было уже совсем повернул к дому Петра Порфирьевича, но тут же вспомнил неподвижное тело голубятника, распростертое посреди двора, дернул плечами и понял, что зайти в эту калитку ему больше никогда не захочется. Да и голуби эти – ну их! Смотреть на них и вспоминать всякий раз о найденном покойнике – вот уж невеликая радость. Лучше уж куриц завести. От них романтики никакой, да хоть польза будет.

У калитки художника Иван Никитич снова в сомнении остановился. Теперь ему вспомнились слова кухарки. А что если Виртанен читал в «Черезболотинском листке», что писатель был обвинен в убийстве его соседа, а потом не увидел опровержения? Не придется ли сейчас оправдываться? Примут ли его в этом незнакомом доме, не погонят ли? Почуяв незнакомца у ворот, с крыльца спрыгнул и побежал к калитке крупный лохматый пес, заворчал на визитера. Следом за ним из дома вышла молодая женщина. Она сделала несколько порывистых шагов к калитке и остановилась, глядя на Ивана Никитича с веселым любопытством, словно давая ему хорошенько рассмотреть себя. Эта дама, и правда, была не похожа на прочих обитателей Черезболотинска. Платье на ней было обыкновенное, но волосы, уложенные в две длинные темные косы, смуглая кожа, точеные черты лица и горящие черными угольками большие глаза, сразу выдавали в ней уроженку южных краев. «Должно быть, она черкешенка!» – догадался Купря и тут же вспомнил, что и точно, пристав говорил ему уже об этом. Иван Никитич, удивляясь, что не встречал раньше в городе такую примечательную для этих мест особу, поприветствовал хозяйку дома нарочито громко, опасаясь, что та не вполне понимает русскую речь. Но она, подойдя к калитке, отвечала совсем без акцента:

– Доброе утро! Вы, должно быть, пришли к моему мужу?

– Я полагаю, вы госпожа Виртанен? Очень рад! Я, право, несколько смущен тем, что явился к вам вот так запросто, без приглашения.

– Нет, что вы, не стоит смущаться! Но что же вы не проходите? Пса не бойтесь.

Она придержала собаку за ошейник и открыла калитку. Иван Никитич поспешно представился и прошел.

– Иван Никитич? Очень рада знакомству!

«И глазом не моргнула, услышав мою фамилию, – отметил про себя Купря. – То ли не читала клеветнической статьи, то ли из вежливости вида не подала».

– Только не вздумайте больше называть меня «госпожой Виртанен». Это мне совсем не идет, – молодая женщина протянула руку гостю. Не для поцелуя, а для рукопожатия, как делали теперь современные городские дамы. – Меня зовут Зинаида. Вы мне сделаете одолжение, если станете ко мне обращаться просто по имени.

Иван Никитич удивился и растерялся еще больше: он ожидал услышать какое-нибудь иноземное имя.

– Простите, а как все-таки по отчеству? – уточнил он.

– Нет, прошу вас, просто Зинаида, – она решительно затрясла головой и длинные черные косы запрыгали по ее плечам. – У моего отца было такое имя, что вам будет сложно выговорить. Не думайте, что я делаю для вас исключение, у меня со всеми уговор, чтобы обращались ко мне только по имени. Идемте, Тойво сейчас в мастерской.

Иван Никитич пошел по дорожке следом за Зинаидой, с любопытством глядя по сторонам. Часть участка занимало несколько деревьев, причем даже не плодовых. В их тени Купря разглядел живописную скамью и среди резных листьев папоротника два больших камня, словно нарочно уложенных там для красоты. Возле дома стояла старая белоствольная береза, опуская на крышу плети длинных ветвей, в которых уже начинала пробиваться желтизна.

– Вы, должно быть, думаете сейчас, где же у них тут грядки, – угадала мысли Ивана Никитича Зинаида. – Я знаю, в Черезболотинске принято каждую пядь земли засаживать полезными съедобными растениями. У нас тоже есть огород. Он там, позади дома. Мы нарочно оставили здесь лесной уголок. Это вовсе не от небрежности.

– Я и не подумал, что от небрежности, – заверил Иван Никитич. – Видно, что здесь есть задумка. Очень живописно и оригинально.

– Я рада, что вам нравится, – Зинаида одарила Ивана Никитича приветливой одобрительной улыбкой. – Я всякий раз так проверяю нового человека. Если он говорит: эти старые деревья следует срубить, она дают тень, потому у вас тут и не растет морковь и репа, то я делаю вывод: пришел человек, лишенный творческой искры, это человек материальный, приземленный.

– Ах вот как, – Иван Никитич приосанился и признался: – Смею надеяться, что я прошел проверку не случайно. Я ведь писательствую.

– О?! – Зинаида остановилась и порывисто повернулась к своему гостю. – Как интересно! Настоящий писатель! Вы непременно должны дать мне прочесть что-нибудь из ваших… стихотворений?

– Нет-нет, я не поэт. Я пишу чаще всего рассказы и работаю сейчас над одной повестью. Меня прежде всего интересуют людские нравы и разные повороты судьбы, при которых человек раскрывается и показывает себя, как он есть.

Зинаида смотрела на Купрю широко распахнутыми глазами с таким живым интересом, как будто готова была выслушать прямо сейчас, не сходя с места, целую лекцию о его литературном творчестве.

– Я принесу вам сборник моих рассказов, если пожелаете. Недавно в Петербурге напечатали.

И тут же Ивану Никитичу вспомнилось, как он нашел потрепанную книжицу в доме Карпухина – рукой подать от того места, где он сейчас стоял, наслаждаясь живописным видом. Зинаида, заметив легкую тень, пробежавшую по лицу гостя, приняла ее, видимо, на свой счет:

– Впрочем, вы ведь пришли по делу к моему мужу, а я только отнимаю сейчас ваше время, отвлекая разговором. Простите меня и идемте скорее!

Они прошли к дому и свернули к флигелю, выстроенному в виде башенки с высокими окнами. Здесь была обустроена мастерская художника. Сам он стоял перед мольбертом, погруженный в работу.

– Иван Никитич! А я все жду, когда вы заглянете ко мне по-соседски! – Виртанен отложил кисти и протянул руку писателю. Тот тотчас припомнил, что на вернисаже художник, и правда, приглашал его зайти в мастерскую и обещал показать больше своих работ. Что же, приятно, что эти слова не были пустой вежливостью.

Виртанен был выше ростом, чем Иван Никитич, и, пожалуй, чуть старше. Он был рыжеволос и светлокож, носил усы и небольшую бородку. Все движения его были продуманными, одежда – аккуратной, так что, повстречав случайно на улице, его можно было принять скорее за служащего, чем за человека творческой профессии, в облике и поведении которого ожидаешь увидеть некоторую эксцентричность. Да и в мастерской не было того творческого беспорядка, какой обыкновенно сопутствует работе живописца. В простенках между окнами висели законченные картины в рамах и без, краски были разложены в определенном порядке на рабочем столе, там же можно было увидеть стопки книг и бумаг. Интерьер дополняла полка с коллекцией камней, коряг и изогнутых фрагментов ветвей, которые, видимо служили мастеру натурой, а, может, просто вдохновляли его.

– После событий последних дней, признаться, я и сам подумывал к вам заглянуть, – признался художник.

– Вы имеете в виду… – насторожился Иван Никитич.

– Я читал ту статью в газете, вышедшую после кончины нашего соседа, Петра Порфирьевича. Впрочем, я ни минуты не сомневался, что это клевета. Когда вы приходили на мою выставку, вы показались мне открытым и добрым человеком. Мне было бы сложно представить вас в роли злодея. Я раздумывал, не стоит ли зайти к вам, чтобы поддержать добрым словом.

– Так это вас подозревали поначалу в убийстве Карпухина? – воскликнула Зинаида. – Какая несправедливость!

– Этот поклеп, надо сказать, стал для меня настоящим сюрпризом! – признался Иван Никитич.

– Стоило взглянуть на подпись к статье, и все сразу стало ясно, – кивнул Виртанен. – Сочинения господина Ивлина имеют в Черезболотинске определенную репутацию. Вы в городе пока человек новый, но теперь уже будете знать, что доверять словам этого журналиста не стоит.

– Не подумайте, однако, что я обхожу знакомых с вопросом, видели ли они опровержение этому нелепому обвинению, – покачал головой Иван Никитич. – Я не просто по-соседски, я по делу к вам, господин Виртанен. Мой издатель велел мне справиться, не беретесь ли вы за выполнение иллюстраций. Иллюстрированные издания, знаете ли, охотнее берут. Публику картинки развлекают.

– Что ж… – художник, кажется, несколько растерялся, окинул нерешительным взглядом развешанные по стенам холсты. – Должен сказать, что в своей работе я придерживаюсь некоторых принципов. Я берусь только за те творческие задачи, которые мне искренне интересны. Иначе мою работу будет сложно назвать творчеством, она станет пустой рутиной. За иллюстрирование я мог бы взяться только в том случае, если мне понравится предложенное произведение. Пусть для начала ваш издатель пришлет мне книгу, с которой нужно будет работать. Не подумайте, что я привередничаю или набиваю себе цену. Новый заказ был бы для меня сейчас кстати.

Дело, кажется, было решено. Виртанен замолчал, принялся протирать кисти тряпицей. Как добраться до вопросов о французском художнике, Иван Никитич пока не придумал, и начал с вежливым любопытством разглядывать развешанные по стенам полотна.

– А здесь у вас намного больше картин, чем на выставке было представлено, – сказал он, не будучи, впрочем, уверен, делает ли художнику комплимент. Виртанен писал окрестные виды: плоские поля, жидкие лесочки, болотца. Дождливое серое утро сменялось на холстах белесым полднем, в сумерках вилась разбитая дорога через луг, силуэты деревьев тянули ветви сквозь ночной лес. Пейзажи были написаны хорошо, сразу видно было умелую руку и острый глаз живописца. Но настроение картины навевали скорее меланхолическое.

– Я полагаю, что истинная душа этих мест раскрывается в непогоду, – поделился Виртанен. – Что здесь лето? Короткая, суетливая пора. А вот долгая мрачная осень или сырая затяжная весна, когда ветки оголены и листва не заслоняет перспективы, – это то время, когда неприукрашенная правда становится видна. Ее-то я и тщусь передать на холсте.

– Неприукрашенная правда – это да, это сильная тема… – кивал Иван Никитич, прикидывая, что покупателей у Виртанена, скорее всего, немного. Неприукрашенная правда, надо полагать, хорошим спросом не пользуется. – А что же портреты? Вы, вероятно, берете заказы?

– Этого я не люблю, – покачал головой художник.

– Но как же? – удивился Иван Никитич. – А вон у вас на стенке висит.

– Ах, это же все только я! – воскликнула Зинаида. – Тойво всегда говорит, что писать портрет можно только с того человека, кого хорошо знаешь. Иначе на картине будет одна пустая оболочка.

– Вот как? – не поверил Иван Никитич. – А мне давеча доктор Самойлов хвалил портрет, который вы написали с Татьяны Добытковой.

– Верно, написал, – не стал отрицать художник. – Хотя и не хотел браться за тот заказ. Честно говоря, я тогда сидел совсем без денег, а мне посулили щедрый гонорар. Это Катерина Власьевна, матушка Татьяны Савельевны, меня уговорила.

– Портрет получился очень удачный! – подбодрила мужа Зинаида.

– В городе судачат, что Катерина Власьевна и сама пожелала учиться живописи, – кротко добавил Иван Никитич.

– Верно говорят. Я дал ей несколько уроков. Она оказалась способной ученицей, – кивнул художник, но подробностей рассказывать не стал, чем немало огорчил писателя.

– Что ж, я передам в издательство, что вы готовы рассмотреть их предложение. Но вижу, что вы охотнее взялись бы за изображение природы, чем людей. Я, право, подумаю, не приобрести ли и мне одно из ваших полотен. Может вон тот вид городской улицы. Это случайно не Рождественская у вас там изображена? Я ведь на Рождественской живу. Вы, может статься, знали мою покойную тетушку, Елизавету Андревну? Она мне дом завещала, мы и решили переехать.

– Нет, это здесь рядом, на Луговой. Что же до покупки этого пейзажа – вы обдумайте, не спешите, – коротко кивнул Виртанен.

«Что же это он так? Мог бы сказать, что это, и верно, моя улица, да навязать мне сейчас эту картину. Сам ведь только что говорил, что деньги ему были бы кстати. Экий он… даже не разберу: скромник или гордец», – размышлял Иван Никитич. На счастье, Зинаида решила звать гостя на чай, где разговор о Добытковых мог бы продолжиться.

Стол горничная накрыла в саду, среди деревьев. Явился еще сын художника: мальчик лет двенадцати, черноглазый в мать, и непоседливый.

– Вот вы давеча спрашивали о портретах, – весело рассказывала Зинаида, передавая гостю чашку чаю. – А ведь Тойво так и не нарисовал настоящего портрета нашего Сашеньки.

– Так он верно не может усидеть на месте, потому и не удается его запечатлеть, – заметил Иван Никитич, глядя, как мальчик то раскачивается на стуле, то подбирает под себя ноги, то свешивается под стол, чтобы сообщить что-то пришедшему туда псу. Взрослых поведение ребенка, кажется, вовсе не смущало, они не делали ему замечания и не смущались перед гостем резвости своего сына.

– Не в этом дело, – покачал головой Виртанен. – Он просто все время меняется. Растет. И я никак не могу ухватить какую-то одну, главную черту его характера. Вам, Иван Никитич, это должно быть понятно. Я ведь читал несколько ваших рассказов, и мне показалось, вы это умеете. Верно ухватить и передать в одной-двух фразах, кем является ваш персонаж. Кстати, в свою защиту скажу, что с Саши я сделал уже, должно быть, не одну сотню набросков.

– А что вы скажете про Татьяну Добыткову? Вам удалось разгадать ее характер? – Ивану Никитичу было приятно, что художник читал его рассказы, и он с удовольствием бы поговорил сейчас об этом, но нужно было как-то свернуть разговор на французского художника, чтобы, наконец, хоть что-то разузнать о нем. Иван Никитич положил себе на блюдце несколько ложек варенья и изобразил на лице глубокий интерес.

– Татьяна Савельевна… Я написал ее, как она есть: молода и красива. Вот только она скучает, – ответил Виртанен. – Настоящее ее, кажется, вовсе не занимает, вся она устремлена в будущее. Только будущее это вымышленное, и никаких практических шагов к его достижению она не предпринимает. Ее мысли заняты предстоящим замужеством, да вот только кавалеры, на ее вкус, все как-то мелковаты. Совсем не то, что в романах. К тому же она очень богата, так что выбрать кого-то в Черезболотинске ей сложно. А выезжать с матушкой или братьями в Петербург она не желает.

– Она милая барышня и хороша собой, – согласился Иван Никитич. – Я давеча побывал у них в гостях в усадьбе. Как жаль, что портрета мне не показали. Между делом речь шла еще и о французском художнике, что гостит у них. Я только недослышал – он тоже приглашен писать портрет Татьяны Савельевны?

Тойво и Зинаида переглянулись.

– Мне, признаться, ничего об этом не известно.

– Я слыхал, что Катерина Власьевна прекрасно ведет дела покойного мужа, – кивнул Иван Никитич, поспешно обдумывая, с какой бы еще стороны зайти, чтобы хоть что-то выведать о французе. – И как только у нее нашлось время и охота, чтобы еще и живописи учиться? А что же этот француз, он тоже дает уроки Катерине Власьевне? Как бишь его зовут? Запамятовал. Я, когда у них был, его не застал, к сожалению.

– Вы говорите, надо полагать о господине Девинье. Не думаю, что Катерина Власьевна возобновила уроки. С французом она познакомилась недавно, только этой весной, – припомнила Зинаида. – А уроки наша любезная Катерина еще прошлым летом брать пожелала. Да только вы правы, свободного времени у нее мало, так что скоро она оставила эту затею.

– Так она, стало быть, прекратила занятия? Что ж, это можно понять. На ней фабрика, и торговые дела. Впрочем, жаль… Моя жена прочитала где-то, что сейчас женщины приняты обучаться живописи в нашей Академии художеств, так что ничего удивительного в ее стремлении не было, – закивал Иван Никитич.

– Отрадно слышать, что вы придерживаетесь такого мнения, – кивнул Виртанен. – В Черезболотинске не все с вами согласятся.

«А что, это мысль! – думал тем временем Иван Никитич. – И как мне раньше в голову не пришло, что француз приглашен в усадьбу в качестве учителя рисования. Потому и работ его не показывают. А скрывается он, потому что Катерину Власьевну местные жители подняли на смех, когда она вышла на пленэр».

– А что же работы самого этого Девинье? Хороши?

– Мне сложно судить, ведь я видел только одну, – рассказал Виртанен. – Это был пейзаж. Вид озера, на берегу которого стоит усадьба Добытковых. Пейзаж исполнен талантливо. Вы слыхали о новом течении во французской живописи? Их называют импрессионисты, от Impression – впечатление. Девинье пишет как раз в этой манере: легкими светлыми мазками. Такие картины лучше смотрятся чуть на расстоянии. Тогда играют блики на воде, солнечные лучи, ощущается трепет листвы. Полотно Девинье, которое мне показали, было написано очень живо, с чувством. Хотя мне показалось, что художнику недостает уверенности, и выбор композиции несколько спорный. Впрочем, французская школа отличается от нашей. Катерина Власьевна все обещала познакомить нас с ее гостем, да все как-то не складывалось.

– Подождите, так вы даже не были друг другу представлены?

– Как ни странно – нет. Я даже ни разу его не видел, – пожал плечами Виртанен. – Хотя мне было бы любопытно с ним поговорить. Признаться, правда, я во французском несилен.

– Катерина упоминала, что он немного знает по-русски, – припомнила Зинаида.

– Как же так вышло? Вам наверняка хотелось свести знакомство, когда в Черезболотинске появился новый художник.

– Да как-то так… Знакомству все время что-то мешало. То он уезжал в Петербург по делам, то простужался. Должен признаться, что я и сам не очень общителен. Я скорее останусь в мастерской и поработаю, чем отправлюсь в гости.

– Да, это верно, – признала Зинаида. – Мы не так часто выходим. Впрочем, меня это не огорчает. Мне хорошо дома.

– Что ж, – Ивану Никитичу в словах художника послышался легкий намек на то, что он засиделся в гостях. Да к тому же и известие о том, что Виртанен не был знаком с французским художником выбило почву у него из-под ног. – Пожалуй, и мне пора отправляться домой и приниматься за новый рассказ. Быть может, я напишу о таинственном художнике, что скрывается в богатом купеческом особняке, являя собой загадку для всего города. А вы потом его проиллюстрируете!

– Попросите Катерину Власьевну, она не откажет вам в знакомстве с Девинье, – посоветовала Зинаида. – Она и сама очень приятная собеседница.

Иван Никитич открыл было рот, чтобы рассказать о том, что Добыткова с загадочной поспешностью исчезла из города, но вовремя спохватился, что говорить об этом пока никому не стоит.

– Приятная собеседница, вы говорите? – переспросил он, надеясь, что Зинаида, которая проявила себя более словоохотливой, чем ее муж, расскажет что-нибудь пусть не о французском художнике, так о пропавшей купчихе.

– Да, мы, бывает, ходим друг к другу в гости. Катерина Власьевна говорит, что отдыхает у нас душой, отвлекаясь от повседневных хлопот. С нами она может поговорить о живописи, о новых выставках. Она любит работы Тойво, и купила уже несколько полотен. Да мы ведь и завтра вечером ее ждем!

– Завтра вечером? Вы, должно быть, спутали что-то. Я вчера был в гостях в усадьбе Добытковых, – осторожно рассказал Иван Никитич. – Вы наверняка знаете, что Катерина Власьевна сейчас в отъезде. Сомневаюсь, что она придет к вам завтра.

– Как в отъезде? Этого не может быть! – удивилась Зинаида, снова обратила на Ивана Никитича широко распахнутые черные глаза.

«Разве может человек соврать, когда такими глазами смотрит? – подумал Иван Никитич. – Сразу видно, что об отъезде своей приятельницы она ничего не слыхала».

– Так она, верно, поехала в Петербург по делам, и к завтрашнему дню уже вернется. Наша любезная Катерина очень пунктуальный человек, она непременно написала бы нам заранее, если бы уехала или просто решила перенести визит. Она свой распорядок каждую неделю составляет и всегда повторяет, что неожиданностей не любит.

Распрощавшись с Виртаненами и шагая к своему дому по Луговой улице, Иван Никитич размышлял: «Вот те раз! Все как один твердят, что Катерина Власьевна не любит неожиданностей, всякую неделю составляет себе расписание. А она вдруг, в один прекрасный день собирается и, отписав все наследство родне, уезжает неизвестно куда, едва простившись с самыми близкими. Да точно ли она уехала? Исчезла! Да еще этот французский художник, которого решительно никто в городе не видел. Да еще это Карпухинское письмо, адресованное Добытковой… Необъяснимые происшествия!»