Живописная извилистая дорожка вела к отдельно стоящему флигелю, похожему на просторную застекленную беседку.

– Что же, этот господин Девинье тут и работал? – усомнился Иван Никитич. – Сплошные окошки. И печки, надо полагать, не предусмотрено.

– Так ведь он начал приезжать сюда не ранее, чем в мае, когда уже тепло было. Оставался на день-другой и снова отбывал в Петербург. Матушка ему в доме комнату велела приготовить, но он там почти и не появлялся. Если и оставался на ночь, то спозаранку, пока все спали, уходил опять сюда работать.

– «Важно работать», – передразнил акцент художника Борис. А потом сразу посерьезнел и добавил:

– И то дело, что не засиживался в гостиной. Хоть и чудак, а не без понимания, что три незамужние дамы будут с ним в одном доме. Городок-то маленький, наверняка, начали бы поговаривать всякое. Я как-то матушке сказал, что как бы на Танечку чего не подумали. А она только расхохоталась.

– Как не расхохотаться? – подхватила Татьяна и пояснила Ивану Никитичу:

– Вы бы его видели, этого Фернана! Одежда вся как будто велика ему, точно бы с чужого плеча. Волосы встрепаны. И смущался при виде меня так, что аж гнулся в три погибели, все подхихикивал и норовил сразу сбежать. Да и старый он уже, матушка говорила, что ему скоро пятьдесят. Было в нем что-то… что-то несуразное, даже не знаю, как описать.

– Художественная натура, – подал голос Осип Петрович, которого хозяева попросили сопровождать их розыскную экспедицию.

– Но ведь господин Виртанен – тоже художник, – возразила Татьяна. – Однако же выглядит вполне достойно. Это в тебе, Осип, какие-то предрассудки говорят. Раз художник, то непременно должен быть встрепанный и вытворять какие-то чудачества? Но что же ты стоишь, любезный? Отпирай двери!

Произошла некоторая заминка, в ходе которой выяснилось, что дверь флигелька заперта на замок, а ключа у управляющего нет.

– Что же нам теперь делать? Ждать, когда этот француз снова объявится? – растерялся Борис. – Но что если ему, и правда, что-то известно об отъезде маменьки?

– Отчего же мы не можем сами открыть дверь? – рассердилась Татьяна и даже топнула ногой по траве. – Это все же наш дом! Осип, голубчик, ежели и правда никак нельзя раздобыть ключа, так поднажми хорошенько, да сломай!

Осип оглянулся на Бориса. Тот только пожал плечами и кивнул. Тогда управляющий, схватившись за медную дверную ручку, надавил плечом и, с хрустом оторвав часть тонкого косяка, отворил дверь.

До заката было еще время, но августовское солнце, медленно клонящееся к горизонту, заливало флигелек яркими золотистыми лучами. Такой свет бывает только в конце лета и ранней осенью: словно по волшебству он делает все ярким, контрастным и словно бы волшебным. Из окошек открывался чудесный вид на озерную гладь. Посередине зала стоял пустой мольберт, у стены – несколько отвернутых холстов. Были здесь также стол со стопками рисунков, выполненных на больших листах бумаги и разложенными красками. На узкой оттоманке были беспорядочно побросаны какие-то вещи: сюртук, галстук, пара книг, испачканная красками палитра.

– Надеюсь, господин живописец простит нас за вторжение, – проговорил Борис, прошел к столу и принялся перебирать бумаги. – В конце концов мы в усадьбе хозяева, а он всего лишь гость. Да не слишком, надо признать, любезный.

– Вы как будто впервые здесь? – уточнил Иван Никитич с живым любопытством оглядывая мастерскую и прикидывая, уместно ли будет достать сейчас блокнот и сделать короткие пометы для будущей статьи.

– Вот я и говорю: не слишком любезен был наш гость, – проговорил Борис, сосредоточенно разглядывая листы с набросками и эскизами.

– Матушка не раз просила не беспокоить ее Фернана за работой, – пояснила Татьяна, растерянно прохаживаясь по залу. – Я, признаться, заглянула сюда как-то один раз. Мне стало любопытно, что за картины он пишет. Запах стоял тут просто ужасный. Девинье показал мне, что как раз покрывал картину лаком. Я быстро ушла.

Татьяна развернула лицевой стороной несколько холстов и расставила их вдоль стены.

– Вот над этим полотном он тогда работал.

Все это были пейзажи, но совсем не похожие на те, что Купря видел утром в мастерской другого художника. Эти холсты были написаны светлыми красками, летящими легкими мазками – местами почти прозрачными, акварельными, а местами плотными, объемными. На первый взгляд на полотнах царил какой-то сумбур из цветовых пятен, но стоило присмотреться и становилось понятно, что художник старался ухватить игру света и тени, движение воздуха и листвы, за которыми, точно за тонкой кисеей, проступали фигуры – лишь намеченные несколькими точными штрихами, но детально не прорисованные.

– Какие занятные картины! – воскликнул Иван Никитич. – Это, определенно, очень свежо и необычно. А вот эта как будто у нас в саду написана. Тоже яблоня, как у нас, и дама в светлом платье сидит под ней, точно так, как любит моя жена.

– А вы, Иван Никитич, увлекаетесь живописью, посещаете модные выставки? Наш гость писал свои картины в современном французском стиле импрессьон, – говорила Татьяна, отступая от холстов и разглядывая их.

– На мой вкус они какие-то неряшливые, – отозвался от стола Борис. – Как будто художник ленился. Или у него дрожали руки. Или он страдал расстройством зрения. Или все это вместе.

– Тетушка, когда посмотрела, удивилась, мол, вблизи глядишь – мазня мазней, а отойдешь, да посмотришь подольше – и словно волшебство какое, даже нравится начинает, – засмеялась Татьяна.

– Да и Бог с ними, с картинами. Раз оставил их тут, значит, еще вернется. А вот писем, как на грех, ни одного не вижу. Зато смотрите-ка, что я нашел!

Борис вытащил один лист и продемонстрировал его остальным.

– Это… – Татьяна подошла ближе. – Это похоже на меня. Похоже на тот портрет, что с меня писал господин Виртанен. Фу! Зачем это он взялся его перерисовать?

– Так вы уверены, что не приходили сюда позировать? – уточнил Иван Никитич и был окачен холодным возмущенным взглядом, сопровожденным еще одним презрительным фырканьем.

– А когда господин Виртанен писал ваш портрет, где вы ему позировали? – поспешил задать новый вопрос Купря. – В его мастерской? Я, вы знаете, как раз сегодня утром впервые побывал у него. Там очень мило.

– Нет, я позировала дома, у нас в гостиной. И, само собой, на сеансах всегда присутствовал кто-то из домашних. Чаще всего со мной была тетушка Марья, – поведя плечом, отвечала Татьяна. – Понятия не имею, с чего господину Девинье взбрело в голову перерисовывать мой портрет. И смотрите, как неуклюже получилось. У господина Виртанена намного лучше!

Борис тем временем закончил перебирать сложенные на столе рисунки, с вниманием оглядел мастерскую и направился к оттоманке. Несколько брезгливо он осмотрел оставленные в беспорядке сюртук и жилет и подозвал Осипа.

– Посмотри-ка, голубчик, нет ли там в карманах маменькиного письма!

– Ну, не знаю, барин… – Осип Петрович не спешил исполнять приказание. – Как бы барыня Катерина Власьевна потом не осерчала. Сначала дверь сломали, теперь в одеже искать станем. А она потом скажет, что ее гостя обидели.

– Ты, Осип, как будто не понимаешь! Мы ради барыни и стараемся! – отозвался Борис. – Я сегодня просил в полицейском участке, чтобы они взялись за расследование. Что же делать, если нам отказали? Придется самим! Нам и нужен-то только его адрес, чтобы справиться о матушке!

Осип Петрович осторожно, двумя пальцами поднял жилет, встряхнул его, оглядел, положил на свободное место.

– Тута ничего нету, – проговорил он и обернулся, чтобы удостовериться, что от него ждут продолжения поисков.

– Давай живей, любезный Осип Петрович, – Борис встал рядом и в нетерпении указал управляющему на небрежно брошенный здесь же сюртук. – Нам всем до крайности неприятно рыться в чужих карманах. Но если матушку похитили и удерживают силой вдали от дома, то я не намерен терять ни минуты!

«Эк он взволнован! – отметил про себя Иван Никитич. – А ведь фабрику маменька ему отписала, небось и денег тоже. И все говорят, что дела у них хорошо идут, так что ни о каких долгах и речи быть не может. Тут бы только радоваться. Знать, дело не в наследстве. А вот Татьяна не беспокоится. Впрочем, она ведь сказала, что думает, якобы матушка укатила с любовником. Может, француз и был этим любовником? Нет, вряд ли. Раз она от всего нажитого отказалась, то любовник должен быть богат. Экая пошлятина получается. Как в грошовом романе».

С сюртуком, наконец, их ждал успех. В кармане нашелся конверт с именем французского живописца. Борис неловко взял его из рук Осипа и все содержимое вылетело из не заклеенного конверта. На оттоманку выпали аккуратно сложенная купюра мелкого достоинства, засушенный цветок и согнутый пополам листок бумаги. Борис нерешительно взял его, невольно пробежал глазами и удивился:

– Тут обычное матушкино расписание.

– Расписание? – не понял Иван Никитич, бочком подбираясь к Борису, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на обнаруженное письмо. – Вы дозволите? Если, конечно там нет ничего такого, чего бы мне не следовало…

– Извольте, – Борис протянул писателю листок. Аккуратным мелким почерком, в столбик на нем был приведен список дел, очевидно, запланированных Катериной Власьевной к исполнению в ближайшее время:

«На фабрике осмотреть тюки на предмет сырости.

Что на кухне? Выдать деньги. Для Марьи: пироги с рыбою (отправить Улю на базар пораньше).

Оплата доктору?

Напомнить Осипу осмотреть Василька.

Переговорить с Ивановым. Оплата по векселю.

В среду: г-н Девинье?

Письма: Георгию, г-же Свиридовой, Нефедову. Нефедову отказать решительно.

Вызвать Архипова для осмотра коляски.

В Гостином дворе запросить бумагу с выручкой от всех продаж за истекший месяц.

Оленьке написать.

В пятн. Чай у Виртанена»

– Катерина Власьевна составляла такие расписания всякую неделю, – пояснил, заглядывая через плечо Осип Петрович. – Это, по всему видать, старая бумажка.

– Почему ты, братец, полагаешь, что старая? – удивился Иван Никитич.

– Да вон там сказано, что я должен осмотреть Василька. Это жеребчик наш. Он молоденький совсем, глупый. В начале лета сдуру испугался на конюшне выскочившего вдруг кота, скакнул и ногу повредил. Но ничего, я его выходил. Только это давно было. Месяца два тому. Это старая записка.

– Что ж, зато адрес имеется! – Иван Никитич протянул руку, и Борис послушно передал ему конверт. – Васильевский остров, 8-ая Линия, Санкт-Петербург. А желаете, Борис Савельевич, я к нему съезжу? Вы, как мне показалось, не слишком ладили. А мне, признаться, одна идейка в голову пришла. Я мог бы сказать, что приехал к нему от нашей черезболотинской общественности с просьбой организовать выставку его живописных работ. Он ведь провел здесь целый сезон и, по вашим словам, много работал. Нашей публике было бы весьма любопытно взглянуть на новый стиль живописи. Опять же, художник запечатлел окрестные виды, что особенно любопытно.

– Но можем ли мы позволить себе отнимать у вас столько времени? – засомневалась Татьяна. – Вы, верно, и без того заняты: у вас семья, да и писать вам нужно.

– Признаться, история нелюдимого художника заинтриговала меня! – искренне воскликнул Иван Никитич. – Право, мне было бы крайне интересно побеседовать с ним. Я охотно написал бы о нем для «Черезболотинского листка».

– О, вы тоже хотите писать для «Листка»? – удивилась Татьяна. – Что ж, почему бы вам и не попробовать? Летом они хотя бы сообщают о тех, кто приезжает сюда на отдых, а зимой там и вовсе читать не о чем. Скука одна.

– Вот и прекрасно! – лицо Бориса впервые за этот день просветлело. – Лучше и не придумаешь! Вы явитесь к Девинье под видом устроителя художественной выставки и потихоньку выведаете все, что он знает о матушке. Нельзя исключать, что вся эта история как-то связана с ним.

Иван Никитич внутренне возликовал: не очень удачно начавшийся день заканчивался многообещающе. Если завтра получится побеседовать с Девинье, то материал о загадочном живописце, считай, у него в кармане. Купря взглянул на часы и со вздохом признал, что сегодня от визита к французскому художнику следует отказаться: на вечерний поезд он никак бы не поспел, да и не следовало отправляться в поездку, не уведомив Лидию Прокофьевну. От предложения взять назавтра экипаж Добытковых Иван Никитич тоже отказался: лучше все-таки трястись в поезде, чем пусть и на рессорной коляске. Да по железной дороге и быстрее выйдет.

– Все дорожные траты я вам оплачу! – горячо тряся руку писателю, обещал Борис, и не откладывая полез в карман за бумажником. – Берите билет непременно в первый класс, а от вокзала до Васильевского острова сразу извозчика, да хорошего лихача, чтобы поспеть вернуться на дневном поезде. Мы будем ждать вас с новостями! Надеюсь, вы застанете Девинье дома, а если нет, то непременно расспросите дворника или соседей.

– И вот еще что, Иван Никитич, – Татьяна взглянула на брата, ища у него поддержки, – Я все думаю над тем, что сказал напоследок пристав. Может, нам, и правда, не стоит торопиться с заявлением в прессе? Что если матушка… что если она отправилась в романтическое путешествие, а мы привлечем внимание к ее персоне? Будет скандал и сплетни. Мне не хотелось бы…

– Ты права, Танечка, – поддержал Борис. – Хотя я и не верю в эту твою поэтическую идею. Но кто знает? И потом репутация семьи может пострадать даже и от пустых слухов. Давайте пока отложим публикацию объявления о розыске. Любезный Иван Никитич, я, пожалуй, должен просить вас сохранять покамест в тайне все, что вы узнали в нашем доме.

– А ежели мне завтра доведется свести знакомство с господином Девинье?

– Если он ничего не знает, то лучше ему ничего не говорите о матушкином отъезде.

«Ну вот. Сначала хотели все огласке придать, а теперь даже и от знакомых хотят скрыть обстоятельства? – невольно подумал Иван Никитич. – Не подозрительно ли?»

– Ах, дорогой Иван Никитич, как же славно, что мы с вами вот так случайно встретились сегодня! – Татьяна сжала ладони на груди. – И простите нас, что мы не уделили вам пока достаточно внимания! Появись вы у нас при других, менее тревожных обстоятельствах, я непременно показала бы вам и усадьбу, и парк. Но вы должны понять нас!

– Никаких извинений и быть не может, – Иван Никитич решительно затряс головой. – Все ваши мысли сейчас обращены к вашей матушке. Так приятно видеть столь горячие сыновние и дочерние чувства в наш черствый век! Уверяю, я составил самое высочайшее мнение о вашей семье и вашем прекрасном доме!

– Давайте хотя бы сейчас пройдем к усадьбе берегом озера, – предложила Татьяна, немного смущенная высокой оценкой писателя. – Вы увидите, это очень живописная тропа.

– Я заметил, вы поглядываете на часы, должно быть, мы утомили вас своими тревогами, – спохватился Борис. – Но не отказывайтесь от этой небольшой прогулки. Я дам вам коляску, и вы от нас мигом домчите к себе. Вы на какой улице живете?

– На Рождественской. Там раньше жила моя тетушка, Елизавета Андревна. Я от нее дом и унаследовал.

Обсуждая нехитрую географию Черезболотинска, они вышли из мастерской и не спеша двинулись к озеру по полого спускающейся к берегу тропе. Борис шел первым, за ним Иван Никитич с Татьяной, замыкал шествие Осип Петрович. Тропа была ухоженной и проложена с умыслом приятными изгибами – так, чтобы за каждым плавным поворотом открывался новый обзор на воду, на живописную группу ивовых деревьев, на виднеющиеся над водой камни. Татьяна поминутно останавливалась, чтобы обратить внимание писателя на ту или иную достопримечательность и пояснить, как пейзаж меняется в разное время года или дня. Все здесь было продумано и обустроено с любовью и старанием. Иван Никитич вспомнил тут и свой утренний визит к Виртанену и его живописный уголок у дома. Теперь его, Ивана Никитича, простой огород показался ему совсем лишенным выдумки и порядка. Почти вся его земля вокруг дома была занята грядками или незамысловатыми хозяйственными постройками, только там, где росли три старые яблони, которые так любила покойная тетушка, была врыта уютная скамеечка. А вот ведь как люди обустраивают свою землю: с выдумкой и художественным вкусом.

Пока Иван Никитич любовался открывающимися видами, Борис сильно опередил их и теперь подал голос откуда-то из-за очередного поворота тропы. Он звал замешкавшегося Осипа Петровича, не решавшегося потеснить на узкой тропе и обогнать молодую хозяйку и ее гостя. Что-то в голосе Бориса заставило Ивана Никитича насторожиться. Он посторонился, пропуская управляющего, и сам устремился вслед за ним.

– Ты что-то нашел? – Татьяна, кажется, тоже уловила волнение брата.

Борис стоял в паре шагов от тропы, посреди маленькой поляны, закрытой со всех сторон густым кустарником. У его ног виднелось кострище: несколько обугленных тонких поленьев, перемешанных с сором и щепой. Рядом лежали горкой какие-то вещи. Борис поддел тростью ту, что была брошена поверх других и приподнял. Это был поношенный, но вполне еще приличный мужской сюртук. Под ним со всей очевидностью лежали еще жилет и брюки. Тут же в траве нашлась пара ботинок.

– Осип Петрович, что это? Почему здесь костер? И чья это одежда? – срывающимся голосом потребовала объяснений Татьяна.

– Не могу знать, Татьяна Савельевна, – управляющий выглядел испуганным, и Иван Никитич в первую минуту подумал было, что тот что-то знает и хочет скрыть, но быстро понял, какая мысль пришла Осипу Петровичу в голову при виде оставленных вещей. Тот не стал долее разглядывать их, а наоборот, повернулся спиной к остаткам костра и поспешил к берегу, где принялся со всем вниманием осматривать спуск к воде.

– Боря, что это?! – снова спросила Татьяна. – Я решительно не понимаю. Чьи это вещи?

Борис, осмотрев оставленные предметы одежды, теперь склонился над кострищем и разгребал угли концом трости, поднимая облачка белесой золы. Потом что-то в траве привлекло его пристальное внимание

– Что ж это, барин? – волновался Осип Петрович. – Если кто из пришлых только? Наши-то палить костров не станут. И ведь до дома-то тут рукой подать. Я грешным делом подумал, не утоп ли кто? Да только смотрите, следов никаких нету. Спуск к воде в этом месте глинистый, любой след отпечатается. По берегу травка и цветочки не поломанные, не примятые. Рыбу они что ли хотели нашу ловить? Да только снастей нету. И потом зачем одежу-то скидывать?

– Боря, не послать ли теперь за городовым или за самим приставом?

– И то верно, Танечка. Иди, Осип Петрович, вели седлать, да отправь кого побойчее в участок, – выпрямившись и отворачиваясь от костра, велел Борис, не слушая больше рассуждения управляющего. – Василий Никандрович все спрашивал, нашли ли мы что-то странное после отъезда матушки. А поскольку ничего не нашли, то, значит, и полицейскому расследованию зацепиться было не за что. Ну вот теперь пусть приезжают и ищут, чьи это чужие вещи у нас на берегу оставлены, и что это за разбойники тут промышляли.

– Что ж это, барин? – повторил Осип. – Неужто беглые какие?

– Делай, что велено!

– Боря, скажи, что там! – потребовала Татьяна. Она не решалась оставить тропу и подойти к кострищу. – Ты нашел что-то… что-то из матушкиных вещей? На нее напали разбойники?

Она вдруг, не сдерживаясь, залилась слезами.

– Нет-нет, милая, – Борис поспешил к сестре, заботливо приобнял ее и отвел в сторону, перепоручая Осипу Петровичу. – Ну что тебе взбрело в голову? Тут другое. Это все какие-то мужские вещи. Даю тебе слово. Пустяки, скорее всего. Но тебе неприятно будет видеть. Иди домой, приляг!

Иван Никитич приблизился к кострищу. Воображение уже нарисовало ему обугленный череп и человеческие кости среди черных поленьев. Но ничего подобного его глазам не открылось. Татьяна и Осип Петрович скрылись за поворотом тропы, Борис вернулся на поляну.

– Борис Савельевич, что это все-таки такое? Откуда здесь эти вещи?

– Посмотрите на эту одежду, – стараясь не показывать волнения, заговорил Борис. – Смотрите, здесь все: сюртук, жилет, рубашка, и даже исподнее, и обувь тоже. Этот человек остался совершенно голым, как прародитель Адам.

– Одежда приличная, хоть и не новая, – заметил Иван Никитич, без особого желания разглядывая оставленные в траве вещи. – Она тут, видно, несколько дней пролежала. Странно, что никто не нашел.

– Ничего странного, это тропа для прогулок. Она петляет вдоль берега и особенно никуда не ведет. Тут если только мы или наши гости ходят на променад. Прислуге тут делать нечего, им видами любоваться недосуг. Но вот еще что! Посмотрите-ка сюда, – Борис нагнулся и краем трости пошевелил рядом в траве что-то лохматое.

– Что это? – Ивану Никитичу сделалось не по себе. – Какое-то животное? Вы полагаете, это браконьеры?

Борис молча подцепил тростью торчащие обугленные лохмы и приподнял их, чтобы можно было разглядеть, что они собой представляют.

– Вам не кажется, что это похоже на человеческие волосы?

Теперь, когда Борис сказал так, Ивану Никитичу и правда стало очевидно, что это похоже на отрезанные клочья человеческих волос. Его слегка замутило, и он отвел взгляд.

– Но ведь… они точно не женские, – через силу проговорил он. – Какие-то жесткие лохмы. Послушайте, а что если Осип прав, и тут побывал беглый каторжанин?

Борис отошел от костра, тщательно отряхнул одежду и постарался вернуть самообладание.

– Что бы тут ни случилось, теперь я заставлю пристава заняться этим делом!

– А мне… как вы думаете, Борис Савельевич, мне стоит ехать завтра на Васильевский остров, к господину Девинье?

Молодой человек бросил на писателя быстрый серьезный взгляд.

– Надеюсь, вы застанете его в здравии.

– Так вы думаете… – Иван Никитич только сейчас понял ход мыслей Добыткова. – Вы думаете, что это его вещи?

– Да, полагаю, это может быть так. Одежда похожа на ту, что он имел обыкновение носить, – хмурясь, ответил Борис. – И эти обрезанные волосы, такие жесткие, торчащие – они тоже похожи на его бороду. Хотя цвета уже почти невозможно разобрать.

– Но зачем?.. – Купря широко развел руки и распахнул глаза в чистосердечном непонимании. – Зачем французу раздеваться догола, стричь бороду, разводить костер на берегу? Что за дикость, помилуйте?

– Мне все это представляется таким же непостижимым, как и вам, Иван Никитич, – подвел итог Борис. – А теперь идемте к дому. Я обещал вам коляску, а сам буду дожидаться полицейских. Просить я вас не могу, мне неловко отнимать ваше время. Но если все-таки вы решите завтра навестить Девинье, то потом непременно сразу приезжайте к нам в усадьбу, чтобы рассказать все, о чем вам удастся узнать!