«Эх, а ведь и правда недурно было бы научиться ездить на велосипеде, – размышлял Иван Никитич, шагая в сторону больницы. – Не думаю, что это сложно, раз даже жена доктора уже научилась и катается. Хотя вот козленочка можно было бы преподнести Лидушке в корзинке с бантами. Вышло бы очаровательно, особенно, если бы козленочек был совсем маленький и беленький. И все же интересно, сколько может стоить велосипед? А хоть бы и дорого, зато потом-то его кормить не надо. Велосипед – не коза, не лошадь. Эх, сейчас бы я мигом домчался!»

Самойлова Купря застал в кабинете за столом, с лупой в руке.

– А, Иван Никитич, снова вы! Что у вас теперь приключилось? – удивился доктор, нетерпеливо выслушал просьбу о микстуре от кашля, пообещал непременно найти ее и поманил приятеля к столу:

– Вот взгляните-ка покамест сюда!

– Что это там у вас? – удивился Иван Никитич, разглядев на столешнице какой-то обрывок бумаги. – Уж не тот ли это клочок, что вы давеча нашли в руке покойного Карпухина?

– Да-да, именно он! – с воодушевлением подтвердил Лев Аркадьевич. – Мне эта записка, признаться, покою не дает. А после визита к Добытковым меня посетила одна идея. Так что я зашел к приставу, и он согласился дать мне записку на время. Для изучения.

– Тут немного для изучения осталось, – вздохнул писатель, склоняясь над столом и беря увеличительное стекло из рук Самойлова. Тот энергично замотал головой:

– Нет, отчего же! Если присмотреться, то очень даже. Я полагаю, что в руке покойного осталась верхняя часть письма. Интересно было бы узнать, где нижняя. Если согласиться с мнением пристава и придерживаться версии, что Карпухин оступился и сам свалился с голубятни, то листок мог оборваться в момент падения. Тогда он, вероятно, все еще на Карпухинском дворе или в голубятне.

– Уже два дня прошло с того времени, – покачал головой Иван Никитич. – Вряд ли можно его отыскать. Что клочок бумаги? Подхватит его ветром и пиши пропало. Тогда еще и дождь шел. Бумага могла совершенно размокнуть. Но постойте-ка, вы сказали: если согласиться с мнением пристава. То есть можно с ним и не соглашаться?

– Место сомнению всегда есть в голове мыслящего человека, – изрек доктор. – А что если Карпухина столкнули? Может, и не нарочно. Может, неизвестный хотел только отобрать этот исписанный голубятником листок. Они схватились, и вот несчастный Карпухин уже лежит на земле с переломанным позвоночником? Правду сказать, отметин, какие бы указывали на драку, я не обнаружил на теле покойного. Впрочем, все могло произойти стремительно.

– Но тогда в этом письме должно было содержаться нечто весьма важное, – Иван Никитич заразился воодушевлением Льва Аркадьевича и принялся с азартом придумывать, что могло быть сказано в письме. – Мне сразу пришло на ум сочинение мсье Жюля Верна. Помните, записку в бутылке?

Лев Аркадьевич оторвался на мгновение от изучения листка, с удивлением взглянул на Ивана Никитича.

– Ну как же?! – тот даже всплеснул руками. – Не говорите только, что не прочли этого романа! Это же просто великолепная писательская задумка с этими пострадавшими от воды записками, да еще написанными на разных языках, чтобы герои раз за разом неверно толковали написанное и в итоге совершили полное путешествие вокруг земного шара.

– Да нет, я помню, помню, – с полным непониманием в голосе проговорил Лев Аркадьевич. – Только ума не приложу, как это может быть применимо к нашему случаю. Голубь принес Карпухину записку о помощи? Но откуда? И от кого?

– Как знать? Я читал, что голуби способны преодолевать огромные расстояния! Хотя, зачем тогда было убивать Карпухина? Или же в записке были другие сведения… А! Я знаю! – догадался Иван Никитич. – Это было письмо, указывающее на местонахождение сокровищ. Не улыбайтесь так, прошу вас. Вы полагаете, в Черезболотинске не может быть сокровищ? Карпухин мог со своего насеста увидеть, как кто-то прячет клад. Хозяину ценностей это не понравилось, он поднялся на голубятню и потребовал отдать все записи. Завязалась драка и вот уже Петр Порфирьевич лежит со сломанной шеей на земле.

– Нда-а, – задумчиво проговорил Лев Аркадьевич. – Похоже, теперь вы вспомнили Стивенсона. Я так понимаю, в последнее время вы читаете много приключенческой литературы, дорогой Иван Никитич. Предположим, что вы правы. Но если бы речь шла о спрятанном кладе, то записка представляла бы собой карту, а не текст, вам так не кажется?

– Пожалуй. И тем не менее здесь кроется тайна. Да! Вероятно, даже некая постыдная тайна! В письме могло содержаться что-то разоблачительное. Что-нибудь о незаконнорожденных детях, например. Или о супружеской измене. Карпухин сверху мог увидеть что-то, что происходило на соседних с ним дворах, а, может, и в окна домов мог подглядеть.

– И начать шантажировать тех, о ком он узнал нечто такое, что те желали бы скрыть, – кивнул Лев Аркадьевич. – Должен признать, что эта версия представляется мне наиболее убедительной. Хоть она и самая неромантическая. А может быть, как раз поэтому.

Они снова склонились над обрывком бумаги: измятом, покоробившимся от воды, залитом чернильными пятнами, оставшимися на месте строк письма.

– Похоже, покойник пользовался самыми дрянными, дешевыми чернилами, – поморщился Иван Никитич.

– И все же посмотрите на эту строчку. Она, кажется, располагалась первой на листе. Тут явно вины буквы: «…ерина влас…». Причем «В» явно крупнее букв, что стоят рядом. Я запомнил это сочетание букв, потому что наш достопочтенный пристав заподозрил, что Карпухин тут ругает власти. Я же после визита к Добытковым сразу…

– Это же обращение! «Катерина Власьевна»! – воскликнул Иван Никитич и ошеломленный этой догадкой прикрыл рот ладонью, как часто делала его жена. – Так это письмо, адресованное купчихе Добытковой?

– Я подумал так же! – Самойлов хлопнул ладонью по столу.

– Это что же получается, он ее в чем-то уличил? Но в чем? Супружеская измена отпадает: она вдова. Да и все они там бессемейные: и Марья Архиповна, и Татьяна. А братья? Борис и Георгий – они женаты?

– Нет, оба пока холосты.

– Если не супружеская измена, то что же тогда? Внебрачные дети?

– Фантазии – это по вашей части. Мне интереснее исследовать записку, – доктор склонился над столом. – Посмотрите сюда. Вот эти два слога «вино…» – ими слово явно не заканчивается, тут еще что-то было, видите от «о» идет черточка вверх. Может это было слово «виноват» или «виновата»? А вовсе не «вино», как подумал пристав.

– А тогда «худо…» может оказаться частью слова «художник»! – выпалили Иван Никитич, тотчас вспомнив о таинственном Девинье. Писатель и доктор некоторое время молча смотрели друг на друга. Иван Никитич мог думать сейчас только о запечатанном конверте, адресованном Катерине Добытковой, что лежал у него дома на столе среди прочих бумаг. Стоит только вскрыть конверт… Но как же все это стыдно: украсть письмо покойника и рыться в чужих секретах. Нет, это недостойно. Даже и упоминать о конверте не стоит.

– Впрочем, – проговорил вдруг уже намного спокойнее Лев Аркадьевич. – Это всего лишь наши догадки. Я, право, не знаю, как можно их проверить.

– Зато я придумал, у кого нужно спросить про таинственного французского художника! Про этого Девинье, – выпалил Иван Никитич. – И как это я сразу не догадался, что нужно перво-наперво расспросить его собрата по ремеслу. Уж он-то наверняка знает!

– Вы говорите о Тойво Виртанене?

– Ну конечно! А разве есть еще другой художник в Черезболотинске? Моя кухарка рассказала, что Катерина Власьевна хотела у него брать уроки живописи, и что он писал портрет с Татьяны Добытковой.

– Ах да, верно. Я даже видел этот портрет. Недурно получилось. Он у них в столовой висит. Татьяна там этакая романтическая красавица, сидит у окна рядом с цветочным букетом и задумчиво смотрит перед собой.

– А удобно ли мне будет явиться к Виртанену с расспросами? – засомневался Иван Никитич. – Я с ним едва знаком. Мы говорили всего один раз, когда он устраивал вернисаж в зале черезболотинского Общественного собрания. Он мне показался этаким строгим молчуном. Станет ли он со мной говорить?

– Ну, братец, если ты взялся за расследование дела о таинственном художнике, о пропавшей купчихе, да еще, как знать, может, и о смерти голубятника, то тебе надобно влезть в шкуру журналиста. Придумай, как расспросить его. Приди к нему в мастерскую под видом покупателя картины, а там слово за слово…

– А ведь верно! Я мог бы прикинуться покупателем, – обрадовался Иван Никитич. –Надо будет только сначала с Лидушкой посоветоваться, нужна ли нам картина. Лучше я спрошу его, не рисует ли он иллюстрации к книгам. Ох, кстати… – спохватился он тут же. – Мне уже пора домой. Я ведь всего лишь за микстурой от кашля заходил, а задержался на полчаса!

Положив в карман склянку, быстро найденную доктором в медицинском шкафу, Иван Никитич поспешил домой. На улице тем временем уже почти стемнело.