Обратный путь до города проделали, увлеченно беседуя, не глядя на окрестные поля и лесочки.

– Мне письмо Катерины Власьевны вовсе не показалось предсмертной запиской, – говорил Лев Аркадьевич. – Марья Архиповна склонна все представлять в трагическом свете. Видимо, эти слова о душе, отдыхе и райском саде навели ее на подобные мысли.

– И распоряжения о наследстве, – подхватил Иван Никитич. – Согласитесь: это странно, что Добыткова, привыкшая к богатству, не оставила себе никакого имущества. Может, и правда, в монастырь ушла? Но к чему скрывать? Вдруг родным бы захотелось ее навестить?

– Чем больше я думаю, тем более удивительным мне кажется этот ее поступок и тем понятнее смятение ее семейства, – доктор шагал легко, позвякивая содержимым своего медицинского саквояжа. – Поспешный отъезд совершенно не вяжется с характером Катерины Власьевны. Она такая ответственная хозяйка, во все вникает, во всем разбирается. При ней дело на широкую ногу было поставлено. На фабрике новейшие катальные машины появились. Товар за границу начали сбывать. Она сама за всем смотрит: чтобы чисто, спокойно шла работа. Заболей кто у нее на фабрике, так она сама за мной посылает и платит за лекарства. К своим фабричным на крестины и на венчания ходит. Каждого знает. И вдруг – уехать? Отказаться от всего? Да вот так, попрощавшись одним лишь письмом… Да и не письмом даже, считай, запиской. Как-то это подозрительно даже.

– Что же, Лев Аркадьич, уж не полагаете ли вы душевный недуг? Бывает ведь такое, что человек столько забот на себя взвалит, что в какой-то день раз – и не выдержит, умом тронется.

– Такое, и верно, случается иногда. Нервный срыв от переутомления. Но мне кажется, тут что-то другое. Она ведь не просто села и уехала куда глаза глядят, а написала письмо и предварительно составила документы, касающиеся ее имущества. То есть, надо полагать, обратилась к душеприказчику. Стало быть, это был не минутный порыв, а обдуманное решение. Nihil habeo, nihil curo – ничего не имею, ни о чём не забочусь.

– А что если… – задохнулся от новой догадки Иван Никитич, – что если ее похитили и под угрозами заставили написать это письмо и составить документы с отказом от всего нажитого богатства? Она ведь, насколько я понял, дама весьма состоятельная!

– Ох, что за фантазии, – покачал головой доктор. – Запишите в свой блокнот. Выйдет неплохой роман. «Похищение купчихи».

Иван Никитич обиделся и замолчал. Некоторое время перед его мысленным взором рисовались романтические картины. Вот группа разбойников в пестрых арабских одеждах едет верхом по скалистой тропе. У одного через седло перекинуто тело похищенной женщины, ее волосы растрепались и развеваются на ветру. Хотя нет, думал Иван Никитич, от Черезболотинска до южных границ далековато выйдет, пусть лучше будут морские разбойники. И вот уже лодка скачет на серых северных волнах, пираты гребут к своему кораблю. Пленница брошена на дно лодки, в мольбе она протягивает связанные руки к похитителям, но те глухи к ее слезам. Глухи к слезам? Иван Никитич задумался, можно ли так сказать. Если это громкие рыдания, то, пожалуй, можно, но ежели это тихие слезы, то тут должна быть слепота, а не глухота. В случае же, если слово глухота употребляется как синоним бесчувственности, наверное, можно оставить и глухоту. Филологические раздумья писателя прервал доктор:

– Если Катерину Власьевну похитили и угрозами заставили написать распоряжения о наследстве, то виновного будет несложно вычислить: им окажется тот, кто выиграет, то есть тот, кто получит самый большой кусок от этого пирога.

– Вовсе необязательно самый большой кусок. Вот этот их управляющий. Как там его? Осип Петрович. Он из всех видел Катерину последним, сам свидетельствовал, что 26 августа поздним вечером повез ее в Петербург. А точно ли она была благополучна, когда доехала до города? Этот Осип мог заставить Катерину написать распоряжения о наследстве, чтобы хоть небольшую долю урвать для себя. Вы обратили внимание, с каким мрачным лицом он стоял во время всего разговора?

Лев Аркадьевич в ответ только состроил скептическую гримасу и покачал головой.

– Вы думаете, что это невозможно? – воскликнул Иван Никитич. – Но ведь если подумать, то дело может обстоять еще хуже. Злоумышленник ведь мог и вовсе избавиться от купчихи, а письмо просто-напросто подделать! Доехала ли Катерина до Петербурга тем вечером? Мало ли что соседи сказали. Могли в ночи и не рассмотреть, кто из экипажа выходил. Катерина Добыткова ведь очень богата, за такой куш бесчестный и безнравственный персонаж мог бы пойти не только на подлог, но и на кровавое преступление. Вы не находите, что это возможно?

– Вот вы же сами говорите «персонаж». Полноте, любезный Иван Никитич, мы ведь с вами сейчас о реальных людях говорим, а вы все фантазируете и сюжеты изобретаете.

– Ну простите великодушно! Должно быть, я, и правда, заигрался немного, – смутился Купря. Неужели Самойлов мог подумать, что ему хочется, чтобы какой-то из этих кровожадных вымыслов воплотился в жизнь?

– Судя по тому, как вели себя Марья Архиповна и Татьяна Савельевна, у меня сложилось впечатление, что распоряжения касательно имущества по своему содержанию удивления у них не вызвали, – задумчиво проговорил доктор. – Все, надо полагать, было поделено между членами семьи. Что же это выходит, любезный Иван Никитич, что собственные сыновья заставили ее отойти от дел? Или вовсе лишили жизни родную мать? Нет, я никак не могу себе такого представить. Я вражды или особенных раздоров в этом доме не замечал, а я ведь часто у них бываю.

– Да, похищение, пожалуй, отпадает, – признал Иван Никитич, с неохотой отказываясь от романтической версии. – Но вот покушение… Сладков говорил мне, что все члены семьи имеют хорошее образование. Такие люди вполне умеют скрывать свои чувства. И способны замыслить и организовать преступление. Я, право слово, надеюсь, что Катерина Добыткова пребывает в здравии, и все же… Все же любопытно было бы выстроить цепь возможных событий. И пусть бы все это оказалось пустым вымыслом, над которым мы потом вместе с Катриной Власьевной и посмеялись бы. Что если, скажем, один из братьев проигрался в карты, а мать отказалась выплачивать его долг? И он тогда, чтобы заполучить наследство решился на страшное преступление? Или действовал, напротив, в порыве отчаяния, не подумав?

– Ммм… – скептически сморщился Лев Аркадьевич. – Вы ведь не знакомы с братьями Добытковыми. Возьмем Бориса Савельевича, младшего. Я бы характеризовал его как человека мягкого и нерешительного. Он все время при матушке и слушается ее искренне, почитая большим авторитетом для себя. Нет, не могу представить его убийцей. Георгий Савельевич, старший брат, более самостоятелен. У него натура легкая, увлекающаяся, насмешливая. И его в роли злоумышленника я не вижу. Да он сейчас и за границей. Вы все какие-то разбойничьи версии выдумываете, дорогой мой литератор, но в жизни все, как правило, прозаичнее. Хотите знать мое мнение? Полагаю, Катерина Власьевна просто взбрыкнула, да и поехала на воды на недельку-другую. А с семейством попрощаться как следует не успела, отвлеченная какими-нибудь неотложными и неожиданными обстоятельствами.

– А как же распоряжения о наследстве?

– Ах, да, еще ведь и это… – спохватился доктор. – На то, чтобы выправить все бумаги ей, верно, потребовалось время. Нет, право, я теряюсь в догадках. Но искренне надеюсь увидеть госпожу Добыткову в добром здравии по истечении пары недель.

Они уже вошли в город и шагали теперь по улице мимо деревянных заборов, за которыми гнулись ветки яблонь. Глядя на идущую навстречу старуху, несущую в корзинке пеструю курицу, Иван Никитич тотчас и совсем некстати вспомнил о так и не купленных голубях, о покойном Карпухине и найденном в его книге письме.

– А скажите-ка лучше, Лев Аркадьич, вы бы смогли прочесть чужое письмо? Не из праздного любопытства, конечно, а если бы знали, что в нем скрывается некая тайна? – спросил он задумчиво.

– Чужое письмо? – переспросил доктор. – Странный вопрос, любезный друг. Я получил такое воспитание, что для меня на него может быть только один ответ. Читать чужие письма, да еще касающиеся до чужих тайн – недостойно, недопустимо. А в связи с чем, позвольте узнать, вы меня об это спрашиваете?

– Да я признаться… – Иван Никитич посмотрел на открытое, уверенное лицо Льва Аркадьевича и сказал: – Это я так, один сюжет обдумываю. Для нового рассказа. Хотел просто посоветоваться…

Он замялся и, чтобы перевести неудобный разговор в другое русло, спросил:

– А ведь у вас, как я помню, содержится в хозяйстве коза? Может, и нам с Лидией Прокофьевной стоило бы завести? Как бы вы посоветовали? Места у нас теперь много. Мы хотели, правда, взять пару голубей, но теперь это уже, надо полагать, не получится, после того как Карпухин сорвался со своей голубятни. Вот я и подумал, может, тогда козу…

– Завести козу? Что ж, это недурная идея, – легко отозвался Самойлов. – Тем более, что у вас двое детей. Козье молоко, по мнению некоторых специалистов, более полезно для здоровья, чем коровье. Но, признаться, у нас с этим животным было много хлопот. Так что я хочу нашу козу сейчас продать. Если хотите, я могу вам ее уступить недорого, хотя вы, должно быть, пожелаете взять маленького козленочка. Вот была бы игрушка для вашей Сонечки! Наша-то коза уже старая, хотя молоко еще дает. Много за нее не выручить уже. Впрочем, на деньги от козы я хочу купить по весне второй велосипед.

– Второй велосипед? – удивился Иван Никитич. – На что вам второй?

– Для жены. Она выучилась кататься на моем. Так что мы с ней могли бы вдвоем совершать загородные велопрогулки. С пользой и с приятностью. Я и вам, Иван Никитич, советовал бы приобрести велосипед, – доктор выразительно посмотрел на круглый животик Купри. – Вам не повредит побольше двигаться. Велосипед – не коза. Ему ни корма, ни стойла не требуется. Сел и поехал. Вот будь у нас сегодня два велосипеда, мы бы с вами на поход к Добытковым в два раза меньше времени потратили. А молоко можно и у соседей покупать.

На том и распрощались. Иван Никитич, озадаченный и уставший, побрел домой обедать. Впрочем, вспомнив, что утром Сладков выплатил ему аванс за работу над статьей о таинственном художнике, гостившем в доме Добытковых, писатель приободрился. По крайней мере, ему удалось сегодня получить от управляющего подтверждение, что таинственный художник существует и узнать его имя: Девинье. Дело, надо признать, стало еще запутанней и интересней. Уж не связано ли таинственное исчезновение Катерины Власьевны с этим загадочным художником? Может, это вовсе не Татьяна и не Марья Архиповна, а сама хозяйка дома влюбилась и сбежала вместе с ним, едва черкнув записку семье? «Фу, как банально, как пошло!» – не понравился сам себе Иван Никитич. И есть ведь еще письмо покойного Карпухина, адресованное Добытковой. Прочесть его, правда, никак нельзя, но ведь зачем-то покойный голубятник писал купчихе! Экий завязывается сюжет!

Дома Иван Никитич нашел Лидию Прокофьевну в расстроенных чувствах: дети, кажется, простудись. Она уложила их на дневной сон, и сама оставалась в детской, потому что младшая Лизонька никак не могла уснуть и капризничала. Иван Никитич, выслушав доклад горничной, решил не беспокоить своих дам и отправился обедать на кухню. Маланья налила ему тарелку густых хороших щей, подала пару ломтей хлеба.

– Что же вы, барин, тута? Вам бы Глашка в столовой накрыла, – ворчала она, несколько смущаясь его присутствием на кухне.

– Нечего по дому ходить и тарелками бренчать: Лизонька уснуть не может, – отмахнулся Иван Никитич, присаживаясь к широкому кухонному столу. Ему как раз пришло в голову расспросить, не знает ли чего Маланья о таинственном художнике. Уж она-то была любительница собирать черезболотинские слухи и сплетни.

– Где это вас носило-то, что опять к обеду не поспели? – продолжала ворчать кухарка, протирая полотенцем вымытые тарелки. – Барыня дважды меня гоняла щи подогревать, а потом уж сказала, что дети голодные и что ждать больше не станут, велела подавать.

– И правильно сделала, – одобрил Иван Никитич, поддевая на ложку кусочек мяса. – Эх, хороши у тебя щи, Маланья! Не зря мы тебя обратно приняли, хоть ты и поверила было в дурные слухи. А я ведь с утра был как раз у газетчика, принимал извинения. Им пришлось сегодня даже второй выпуск «Листка» делать, чтобы в нем напечатать опровержение всей напраслины, которую на меня Ивлин возвел. Вот так-то!

– Вот и слава Богу, – очевидно, не думая больше о произошедшем, махнула рукой кухарка. Иван Никитич почувствовал себя несколько задетым тем, как мало она переживала о добром имени своего барина.

«А, впрочем, что с нее взять, с неграмотной бабы», – решил он скоро, и заговорил о другом:

– А потом доктор Лев Аркадьич повел меня в гости в дом купцов Добытковых. Они мои рассказы читали, и как узнали, что я переехал в Черезболотинск, обрадовались и захотели познакомиться.

– Это к той купчихе Добытковой, у которой на Покровской лавка с валенками? И что, неужто не побоялись вас в дом пустить, после того, что в газете было пропечатано?

– Опять ты за свое! – Иван Никитич даже бросил ложку. – Я ведь только что тебе рассказал, что уже вторую газету сегодня напечатали, где написано, что в первой была про меня написана неправда!

«Она, должно быть, слово «опровержение» не поняла», – догадался Купря, снова взялся за ложку, но засомневался вдруг:

«А ведь Добытковы, занятые исчезновением Катерины Власьевны могли утренних газет и вовсе не прочитать. До того ли им было? Может, эти дамы «Черезболотинский листок» никогда и не читают? Лидушка вот моя редко в него заглядывает. В противном случае, надо думать, они не преминули бы заговорить со мной о смерти голубятника».

– В той газете, Маланья, была напечатана клевета обо мне, – строго сказал он, не желая выдавать кухарке своих сомнений. – Тебе понятно слово «клевета»? Оговорили меня, и ты об этом прекрасно знаешь!

– Я-то знаю. Но вот будь я хозяйкой, в дом бы вас не пустила. Дыма без огня не бывает, – высказалась Маланья, но поймав до крайности недовольный взгляд барина, осеклась и поскорее переменила тему:

– И что же эти Добытковы? Говорят, богатый дом у них.

– Правду говорят, – подтвердил Иван Никитич. – Семья зажиточная. Дом у них красивый и обставлен со вкусом. Правда вот главной хозяйки, Катерины Власьевны дома я не застал. Она по делам в Петербург уехала. А что, Маланья, про Добытковых в городе говорят? Должно быть, они гостеприимная семья?

– Говорят, что купец Добытков, как бишь его звали…

– Савелием.

– Да. Савелий Добытков. Вот он дурной был человек. Злой. Что не по нему, сразу в драку. Дворовых своих бил, и фабричным, бывало, доставалось. А потом его самого удар хватил. Это тому уж лет десять назад было. Сынки его еще малы были делами заправлять. Наши тутошние купцы ездили тогда к Катерине, мол, продай нам дело. А она не продала. Сама стала управляться. Вот такая вздорная баба. Возомнила себя фабрикантшей.

– Так ведь говорят, что при ней дела Добытковых лучше пошли? – не удержался от возражения Иван Никитич.

– Ну, мало ли что говорят, – пожала плечами Маланья. – Все равно женщина свое место должна знать.

– Так ведь двадцатый век на дворе! – наставительно проговорил Купря. – Немало женщин из купечества, да из дворянства сами дела ведут. Ты, Маланья, как всегда, не знаешь, а говоришь. Вон посмотри-ка, у тебя в шкафу коробочка из-под монпансье стоит. Вон та, где на крышечке дама с фруктами в руках.

– Эту коробочку мне барыня Лидия Прокофьвна сама отдала, – поспешно сказала Маланья. – Коробочка красивая. Не выкидывать же. Пригодится.

– Хорошо-хорошо, разве я что говорю? – нетерпеливо отмахнулся Иван Никитич. – Ты, верно, не знаешь, что это коробочка из-под фруктовых леденцов. Их привозят из Воронежской губернии. Там большие фабрики, на которых производят сахар, конфеты, леденцы, помадки… Эх, сразу сладкого захотелось! А знаешь ли ты, Маланья, кто хозяйка над всеми этими фабриками? Принцесса Евгения, Ее Императорское Высочество, внучка Николая Павловича, императора Российского. Уж если даме из царской семьи не зазорно вести дела на фабрике, то женщинам из купеческого сословия сам Бог велел! Как будто она одна такая женщина в Петербургской губернии! Я слыхал про дворянку, что держит стекольный завод. А одна генеральша тут неподалеку винокурню устроила. Так что ты, Маланья, в своих взглядах заблуждаешься.

Маланья выслушала лекцию, щуря глаза, потом спросила:

– А вот вы, барин, хотели бы, чтобы наша барыня Лидия Прокофьевна сейчас взялась какой фабрикой управлять? Сидела бы не в детской, а в конторе, встречалась бы там с другими мужчинами, чтобы всякие дела обсуждать, разъезжала бы по городам, по ярмаркам, чтобы товаром торговать?

Иван Никитич растерялся от неожиданного вопроса, хотел было сказать, что Лидия Прокофьевна и сама, должно быть, не хотела бы себе такой работы, но тут же засомневался в этом и только развел руками.

– То-то же! – кухарка приписала себе победу в споре, в утешение налила Ивану Никитичу добавки щей.

– А что говорят в городе о художнике, которого Добытковы у себя принимают? – Иван Никитич перевел разговор на предмет, ради которого и затевал эти расспросы.

– Про художника-то? Вот уж это была потеха! Весь город смеялся! – Маланья махнула рукой, достала большую миску и стала сыпать в нее муку. – Художник у них сначала был зван писать портрет с ихней дочки. Говорят, она красивая, а по мне так ничего особенного, если бы не добытковские деньжищи. Красивая или не красивая, а в девках уже засиделась. Все носом крутит, все дожидает чего-то. Вот дождется, что так и останется, как ее тетка…

– Ты, Маланья, что про художника-то рассказать хотела? – перебил Иван Никитич.

– А, так это… Катерина-то как портрет увидела, так взялась его просить, чтобы он и ее научил картины рисовать. Говорю же: вздорная баба! Мало ей фабрикой управлять, так еще красками мазать надо! А узнали про это так: они вдвоем, купчиха Добыткова вместе с художником, встали на берегу озера и расставили деревянные жерди. Наши подумали, что они будут рыбачить, и подошли посмотреть. Глядь: а эти бесстыдники на те жерди натянули холстину и мажут по ней красками. Вот стыдоба-то!

– Да чего же в этом стыдного? – взорвался Иван Никитич, снова бросая ложку на стол. – Жерди! Это, надо понимать, были выставлены мольберты. Когда художники выходят на природу и рисуют то, что наблюдают в ней, такое действо называется пленэр. Вот ты дурная баба! Не знаешь, а берешься судить.

– А вы подите вон всему городу про ваш полинер расскажите. У нас тут такого никто отродясь не видел, чтоб вдвоем с чужим мужчиной, да у всех на виду.

– Тьфу ты! Пле-нэр! Запомни хоть новое слово! – постарался взять себя в руки Иван Никитич. Не годиться все же винить безграмотную кухарку, ведь у нее не было возможности даже выучиться читать. – Художник-то французский, и слово это тоже французское.

– Чего это он теперь хранцузский? – Маланья всплеснула руками и мучное облачко разлетелось над столом. – Чухонский художник к ним ходил!

– Это какой же чухонский художник? Господин Виртанен?

– А какой же еще? В Черезболотинске один художник. Нам и этого хватает.

– Так это ты про господина Виртанена мне тут рассказывала? Он учил живописи Катерину Добыткову? Так что же ты сразу-то не сказала?

– Все-то вам, барин, не так! Еще про какого-то другого художника вам подавай! – Маланья явно потеряла интерес к разговору, полезла обиженно греметь посудой в шкафу. Иван Никитич открыл было рот для следующего вопроса, но на пороге появилась Лидия Прокофьевна с Лизонькой на руках. Личико у малышки было красным и опухшим, она кашляла и всхлипывала.

– Что же вы тут так шумите? Ребенка совсем разбудили!

– Простите, барыня, это вот Иван Никитич меня новым стыдным словам учит, – пояснила Маланья. Брови Лидии Прокофьевны, только что обеспокоенно сдвинутые, поползли вверх.

– Маланья считает, что рисование на природе, то есть пленэр есть нечто постыдное, – поспешил оправдаться Иван Никитич.

– Что ж, я читала, что и во Франции крестьяне кидали камнями в художников, вышедших на первые пленэры, – несколько рассеянно ответила Лидия Прокофьевна, качая на руках дочку.

– Да еще с чужим мужчиной, тьфу! – не унималась Маланья.

– Ты что ж, не знала, что среди женщин тоже есть художницы? – покачала головой барыня. – Нынче и в Академию художеств женщине можно поступить и учиться наравне с мужчинами.

Маланья только фыркнула, а Лидия Прокофьевна вернула брови на прежнее озабоченное место и проговорила:

– Лизонька снова кашляет, оттого и заснуть не может. И Сонечка простыла, кажется. Ты, Ванюша, сходил бы ко Льву Аркадьевичу за той микстурой, которую он в прошлый раз прописывал. Название я не помню, но она так хорошо им помогает. Доктор, уверена, поймет, о чем я говорю.

– Ко Льву Аркадьевичу? Забавно, мы ведь с ним только что расстались.

– Я могла бы, конечно, Глашу попросить. Да только я ее сегодня уже дважды в город с поручениями гоняла, а сейчас велела ей белье гладить.

– Отчего же Глашу? Я и сам схожу. Тут недалеко. Тем более, что у меня тоже как раз один вопросец к доктору имеется.

– Вот и спросите у него про этот ваш полинер, пусть он вам скажет, где от такого лечат, – напутствовала его Маланья.