Домой Иван Никитич вернулся сильно навеселе. На дворе он долго журил своего старого пса за то, что тот плохо сторожит сад. Потом ему захотелось непременно изловить кота Левку, чтобы отнести его в дом. Зачем это ему было нужно, Иван Никитич и сам на утро не смог бы сказать, но вечером, так и не придя с котом к взаимному соглашению, получил от него две хорошие царапины на запястье. Дети уже спали. Иван Никитич старался войти тихо, но видимо, все-таки наделал много шуму, потому что Лидия Прокофьевна вышла ему навстречу и велела идти ночевать в кабинет, а в спальню и носа не показывать.

Иван Никитич, как был, скинув только пиджак, повалился на оттоманку и забылся сном, в котором виделись ему скачущие лошади, поезда и летящая навстречу дорога. Проснулся он рано, с петухами, и отправился на кухню за водой. Даже Маланья еще спала. Иван Никитич умылся и напился чистой воды, пожурил себя за вчерашние излишества и пошел дожидаться на веранде пока все проснутся. Пес и кот, заслышав, что кто-то из хозяев уже на ногах, пришли в надежде получить что-нибудь на завтрак.

– Вы простите меня, мои дорогие, что побеспокоил вас вечером, – вздохнул Иван Никитич. Он был в том состоянии, когда готов был просить прощения даже у кота и собаки. – Только бесчувственная колода не выпила бы лишку, слушая такой рассказ, как поведал нам вчера господин Виртанен. Нет, он разрешил мне звать его просто Тойво, и я, надо сказать, горжусь теперь, что свел знакомство с таким необычайным человеком. Эх, вот сюжет! И ведь все куда-то едут! Тойво на Кавказ, Катерина Власьевна в Ригу. И что она забыла там, в Риге? В тех краях, насколько мне известно, овец не разводят. А ведь она беспокоится обо мне! Так сама она сказала. Но я ума не приложу, почему.

Беседуя так со своими зверями, Иван Никитич дождался Маланьи, которая обычно вставала первой. Кот и пес сразу оставили хозяина и отправились к своим мискам. Маланья, поглядев на барина, подала ему рассолу.

– С кем это вы вчера в трактире так загуляли? Дворник сказал, что видел вас с дохтором и с художником. То, что с художником вы пили, мне не удивительно. Художники небось все пьющие, что с них взять. Но вот наш дохтор… Он ведь раньше по трактирам не ходил, – с укором проговорила она, разглядывая помятого барина. – И не совестно вам? Шли бы хоть сменили одежу. Вы теперь, стало быть, с чухонским картинщиком знаетесь?

– Не картинщиком, а художником, – строго оборвал ее Купря. – И не надо мне выговаривать! Ты не знаешь ничего. С чего ты взяла, что все художники любят выпить?

– А чего там знать-то? Вон, на базаре вчера говорили, что Виртанена этого пристав в арестантской держал, пока дохтор не пришел и не забрал его. Кто же дохтору откажет? Он человек в городе нужный. А вот без художника можно прожить. Только еще и лучше будет.

– Ты уж, Маланья, давай договаривай, – начинал не на шутку сердиться Иван Никитич. – И без художника лучше всем будет, да и без писателя! Лучше тебе без меня будет, так и поди!

Он стукнул кулаком по столу. Маланья с ворчанием ушла в кухню. Иван Никитич отправился к калитке, чтобы скорее получить утреннюю газету. В ней значилось, что сегодня с дневным поездом в Черезболотинск возвращается купчиха первой гильдии Катерина Власьевна Добыткова, прибывшая давеча из Риги.

К прибытию дневного поезда на вокзале собралось некоторое количество встречающих и любопытствующих посмотреть на оскандалившуюся купчиху. Чем она оскандалилась, было, правда, неясно, о чем и перешептывались собравшиеся.

Иван Никитич, приведший уже себя в свежее и бодрое состояние, был здесь же, и стоял рядом с Борисом Савельевичем, явившимся на своем экипаже. Уже слышался из далека паровозный гудок, на платформе звонили в колокол, подавая сигнал о прибытии поезда. Разносчики пирожков, баранок и кваса потянулись к платформе. С грохотом, в пару и дыму подкатил паровоз. Из зеленых вагонов на платформу посыпались пассажиры третьего класса с корзинами и мешками. Вагон первого класса покинули всего двое пассажиров: дама и молодой человек. Борис устремился к ним, они расцеловались по обычаю. Иван Никитич подошел следом.

– Познакомьтесь, это господин Купря, наш местный писатель и любезный сосед, – представил его Борис Савельевич. – Вы, maman, в телефонном разговоре об Иване Никитиче нарочно спрашивали. А это моя мать, Катерина Власьевна и старший брат, Георгий Савельевич.

– Иван Никитич? – воскликнула дама, поднимая вуаль. На фотографической карточке она была, пожалуй, несколько моложе. Купчиха смотрела на писателя приязненно и чуть удивленно.

«Ничего в ней нет особенного, – мельком отметил про себя Купря. – Хотя ее возраста я ей не дал бы ничуть. А ведь сколько шуму наделала, как будто актриса какая…»

– Иван Никитич! Я так рада видеть вас в добром здравии – проговорила Добыткова. Голос у нее был приятный, мягкий.

– Как хорошо, что вы на свободе! Мы ведь за вас переживали! – добавил молодой человек, подавая Ивану Никитичу руку. Георгий Савельевич, очевидно, больше походил чертами лица и сложением на свою мать. Борис и Татьяна, надо думать, пошли в отца.

– На свободе? – не понял Иван Никитич. – Не припоминаю, чтобы мне пришлось оказаться в плену… Ох, да вы, верно, наслышаны о той истории, когда господин Ивлин про меня всякие глупости в газете написал!

– Матушка, прошу, поедемте скорее домой, – перебил их Борис Савельевич. – Этот местный писака, Ивлин, и правда, такого шуму наделал. Посмотрите, сколько зевак собралось.

– Иван Никитич, любезный! – Добыткова протянула руку писателю. – Едемте с нами. Я прошу вас. Мне надобно о многом вас расспросить.

– Меня? Да о чем же? – не понял Иван Никитич. – Это мы вас, любезная Катерина Власьевна, мечтаем расспросить о событиях последних дней!

Не дожидаясь ответа своей матушки, Георгий Савельевич решительно подхватил под руки их обоих и увлек к дожидавшемуся экипажу. Борис, отдав необходимые распоряжения по поводу багажа, поспешил за ними.

Через четверть часа все четверо прибыли в усадьбу Добытковых. В гостиной собралось много народу. Кроме только что прибывших Катерины Власьевны, Бориса, Георгия и Ивана Никитича, здесь были Татьяна Савельевна и Марья Архиповна, подле которой с нарочито заботливым выражением на лице разместился доктор Самойлов. Осип Петрович отдавал негромкие указания горничным. Те расторопно расставляли на столе чашки, тащили самовар, сахарницы, вазочки с вареньем, печеньем и конфетами.

– Не угодно ли к столу? Сейчас чаю и немного закусить с дороги, а потом уж и отобедать. Я велела осетринки запечь, да там еще грибов принесли свежих. А на десерт что подадут я вам не скажу, пусть это будет сюрпризом! – приглашала Марья Архиповна. Расцеловавшись с ней, Катерина Власьевна заметила:

– Как же я мечтала, Марьюшка, чтобы ты вот так стала распоряжаться по дому. Я ведь всегда знала, что ты прекрасная хозяйка. Прошла неделя, и вот ты уже справляешься без меня!

Марья Архиповна порозовела щеками и махнула узорчатым платочком.

Все расселись за столом. Еще некоторое время ушло на то, чтобы наполнить чашки и тарелки, выяснить, что всем удобно и все вполне довольны.

– Катерина Власьевна, любезная, не томите нас! – высказал, наконец, общее мнение Лев Аркадьевич. – Мы все с нетерпением ждем вашего рассказа! Вы даже не представляете себе, какая кутерьма тут у нас сотворилась после вашего отъезда и того загадочного письма! Уж чуть полицейское расследование не учинили.

– Матушка, просим! – поддержали Татьяна и Борис.

– Я расскажу вам все по порядку, – со спокойной улыбкой обещала Катерина Власьевна, отпивая небольшой глоток из чашки. – Хотя ума не приложу, отчего случился весь этот переполох. Ведь я уведомила вас о своем отъезде письмом и оставила все необходимые распоряжения.

– Но как же это возможно? – воскликнул Борис Савельевич. Он был так взволнован, что поминутно подскакивал на стуле, то хватал чайную ложку, то со стуком опускал ее на блюдце.

– Не думал ведь ты, мой милый, что я всегда, всю свою жизнь буду вести дела на фабрике? – повернулась к нему Катерина Власьевна. – Я часто тебе говорила, Боренька, что только сохраняю дело вашего отца для вас, наших детей, и придет день, когда вам с Георгием придется управляться без меня.

– Но так сразу… – как-то по-детски, чуть не с обидой в голосе, проговорил Борис.

– Эх, Бориска, всего-то ты боишься! – хохотнул Георгий. Ивану Никитичу тут же представилось, как с детства старший брат подтрунивал над младшим, не спуская ему ни одного промаха.

– А что же ты, Жоржик, не принял на себя это бремя? – вступила в разговор Татьяна Савельевна. Видимо, у братьев и сестры было в ходу пикироваться друг с другом.

– Ах нет, сидеть на месте – это не для меня, – с легкой обаятельной улыбкой отвечал Георгий Савельевич. – Буду легконогим Гермесом. Мне тут посулили, кстати, место при торговой палате.

Иван Никитич с любопытством разглядывал молодого человека. Да, он вовсе не был похож на черезболотинского жителя. Лоск и светские манеры сразу бросались в глаза. Вдруг Георгий нагнулся над столом, лукаво подмигнул брату, потом сестре и со смехом проговорил:

– А ловко мы вас разыграли, а?

– Так это был розыгрыш? Очередная твоя шуточка, Жорж? На этот раз ты и мать втянул в свои забавы! Позвольте, но как это жестоко! Все мне твердили, что не о чем беспокоиться, но я не думала, что твоя матушка может так с нами поступить, – всхлипнула громко Марья Архиповна.

– Жорж, дай же мне сказать! – Катерина Власьевна положила ладонь на руку старшего сына. – Ты только всех вводишь в раздражение. Зачем это, мой милый? Ты же знаешь, что мы никого не имели в виду обидеть. Кто бы мог подумать, что наша затея обернется такими последствиями.

С этими словами Катерина Власьевна бросила выразительный взгляд на Ивана Никитича. Он поежился, не вполне понимая, о чем идет речь.

– Итак, мои дорогие, я хотела бы объясниться и попросить у вас прощения, прежде чем… Впрочем, как я и сказала: обо всем по порядку. План мой созрел давно, – начала говорить купчиха. Иван Никитич с удовольствием отметил ее плавную и грамотную речь, мягкий голос. Она говорила, открыто и приязненно взглядывая на собравшихся за столом, улыбаясь каждому. Неужели такая приятная дама могла быть замешана в смерти голубятника или исчезновении Девинье? Купчиха тем временем продолжала:

– Более того, я не раз упоминала о своих намерениях. Ума не приложу, почему никто из вас, мои дорогие, не принимал моих слов всерьез. Так ведут себя совсем маленькие дети, не понимающие еще, что мать – не часть их существа, что она имеет собственные потребности и может иногда отлучиться по собственным делам. Стоило мне выйти за порог, и вы устроили плач. А ведь я оставила письмо, в котором все объяснила. И наш душеприказчик мог подтвердить вам, что все оставленные бумаги я согласовала и подготовила заранее, будучи в здравом уме и трезвой памяти. Решение мое об отъезде не было необдуманным или скоропалительным. Оно далось мне непросто.

– Но теперь вы снова здесь, матушка! Теперь все будет, как прежде! – воскликнул Борис Савельевич. Катерина Власьевна посмотрела на него долгим взглядом, в котором читались любовь и сожаление.

– Нет, Боренька, я вовсе не собираюсь жить как прежде. Более того, я не отказалась от идеи моего путешествия. Я просто отложила его, потому что посчитала, что не могу бросить все так. Ведь вы тут чуть не хоронить меня собрались. Решительно не могу взять в толк, что навело вас на такие мысли.

Добыткова нахмурила брови, потом качнула головой и продолжила свой рассказ.

– Впрочем, мне кажется, что произошла какая-то череда недоразумений. То, что казалось мне очевидным, по какой-то причине и несмотря на оставленные мною письма, вызвало такие разные толкования, что я просто диву даюсь. У вас сохранилось мое письмо, адресованное семье?

– Конечно! Мы перечли его сотню раз! – отвечала Марья Архиповна и позвала:

– Осип Петрович! Осип, любезный, принеси нам снова то проклятое письмо. Ты знаешь, оно у Бореньки в кабинете.

Осип Петрович молча поклонился, выскользнул за дверь и скоро вновь явился с серебряным подносом. Катерина Власьевна поманила его, взяла листок и стала читать письмо вслух:

– «Храня в сердце своем глубокую любовь к каждому из вас, должна уведомить о том, что я вас покидаю». Пожалуй, эту фразу трудно истолковать превратно. Я уведомила вас об отъезде.

– Но что значит «покидаю»? – перебила Марья Архиповна. – Это звучит так, словно «покидаю навсегда»!

Катерина Власьевна отвела листок от лица, как делают люди, чье зрение с возрастом стало уже не так остро, перечитала фразу и строго посмотрела на Марью Архиповну:

– Тут нет никакого «навсегда». И незачем такое выдумывать, Марьюшка. Что тут дальше сказано? «Я не раз заговаривала с вами о своем желании сложить дела и посвятить себя другому. В ответ вы лишь улыбались и качали головами, будучи уверенными, что я всегда буду с вами рядом».

– Простите, матушка, но что значит эта фраза: «посвятить себя другому»? – перебила Татьяна Савельевна. – Вы теперь назовете нам имя этого другого человека? Кто он?

– Кто он? – повторила Катерина Власьевна и с непониманием посмотрела на дочь.

– Да! Кто он, этот мужчина, которому вы хотели посвятить себя? Это тот француз, господин Девинье?

– Господин Девинье? И как только все это пришло тебе в голову, Таня? – искренне изумилась Катерина Власьевна. – При чем тут какие-то мужчины? Ты думала, что я и французский художник..?

Вдруг она запрокинула голову и залилась звонким неудержимым смехом. За столом все молча переглядывались, растерянно улыбаясь. Татьяна Савельевна покраснела и потупилась. Отсмеявшись и утерев слезы, покатившиеся из глаз, повторив несколько раз: «Девинье! Нет, подумайте только! Я и Девинье!», Катерина Власьевна, наконец, взяла себя в руки и пояснила с прежним приветливым спокойствием:

– Смею уверить вас, что у меня никогда не было романа с господином Девинье, хотя я многим, очень многим ему обязана.

– Но ведь я все знаю, maman, я видела ваши записки! – возразила Татьяна, сжимая руки в упрямые кулачки. – Прочла ненароком в тетради у вас на столе. Простите меня, матушка. Почему вы не хотите сказать правду? Или теперь вы не желаете признаться, потому что он бросил вас, как только узнал, что вы отписали нам все свои деньги?

– Не говори глупостей, моя милая, – отмахнулась Добыткова.

– Но вы писали, что он изменил вашу жизнь. Что мы мол ни о чем не догадываемся, а его присутствие в доме придает вам сил. Вы писали о нас: «Простят ли они меня? Могла ли я думать, что все так обернется? Что они скажут, когда узнают? Будет ли мне стыдно?» Я запомнила эти строчки, потому что они поразили меня. Еще вы беспокоились о том, сохранится ли доверие между нами, а теперь не желаете сказать нам правды. Так как же нам доверять вашему рассказу?

Теперь уже Георгий Савельевич начал хохотать, но Катерина Власьевна решительно остановила его и заговорила:

– Я понимаю, ты, Танюша, верно, прочла какие-то строчки из моего дневника. Ничего, душа моя, я тебя не виню. Я сама виновата, нечего было оставлять его на столе. Я, конечно, не помню дословно тех записей. Очевидно, я писала все это о своем скором отъезде. Действительно, появление Девинье очень повлияло на меня и мое решение посмотреть мир. Ох, как непросто далось мне это решение! Стоило только представить, что я оставляю семью, как великий страх находил. Что если что-то случится здесь в мое отсутствие? Что если вам понадобится совет или помощь, а меня не будет рядом? Мне так и виделись ваши осуждающие взгляды. Если бы не Фернан Девинье я никогда не решилась бы.

– А вам известно, где он сейчас? – спросил Лев Аркадьевич.

– Где сейчас Фернан? – Добыткова на мгновение задумалась. – Да, я знаю, где он. А почему вы спрашиваете?

– Он исчез. Видимо, уехал из усадьбы, но почему-то ни с кем не попрощался. А на берегу мы нашли костер, мужскую одежду и обувь, похожие на те, что он имел обыкновение носить, и что самое странное – клочья бороды. Полиция целый день плавала тут по озеру на лодке и баграми шарила по дну в поисках его тела, – обиженно рассказал Борис Савельевич.

– Ах, Боже мой, как нехорошо получилось! – огорчилась Катерина Власьевна. – Но смею вас уверить, что Фернан Девинье жив и здравствует. Уверена, он откликнется на мое приглашение и явит себя, если будут сомнения по этому поводу.

– А когда вы видели его в последний раз? – уточнил Лев Аркадьевич.

– Когда я его видела? – Катерина Власьевна на мгновение задумалась, потом кивнула:

– Не совру, если скажу, что он провожал меня на вокзале. Но давайте вернемся к письму. Говоря, что хочу посвятить себя другому, я имела в виду лишь то, что, оставив труды по дому и заботы о фабрике, я хочу посвятить себя другому делу, другим занятиям. Речь вовсе не шла о романе с мужчиной. Что там еще было в моем письме к вам?

Она вернулась к листку и зачитала:

– «…долг мой перед любимым семейством я считаю исполненным: дети мои не нуждаются в моих заботах… Дело покойного мужа я не бросила и не продала… Дом наш в порядке и достатке». Это, надеюсь, не вызывает возражений? Тогда дальше: «…пока я чувствую в себе силы, то вспомню теперь и о долге перед своей душой, жаждущей райского сада».

– Вот! Не ты ли своей рукой написала про райский сад? – потрясла воздетым вверх пальцем Марья Архиповна. – Я думала, ты руки на себя наложить решила!

– Тогда не было бы мне дороги в райские сады, – покачала головой Катерина Власьевна. – Но в одном ты, Марьюшка, права. Я словно бы решалась начать новую жизнь, оставив прежнюю.

– Так про сад – это было иносказание?

– Вовсе нет! А вы не помните разве моего рассказа? – грустно спросила Катерина Власьевна. – Ведь я говорила вам о своем горячем желании побывать там, в этом саду. С полгода, должно быть, тому назад Георгий ездил по делам во Францию и в Англию. Там овцеводство процветает, но наш Жорж, конечно, не одними только овцами интересовался. В Париже и в Лондоне он много слышал об одном французском художнике, который писал пейзажи, а в Англии Темзу и здание парламента в новой, необычной манере. Жорж побывал на его выставке и был весьма впечатлен. Я же, как вы знаете, тоже люблю живопись. Сначала просто подбирала приятные глазу картины, чтобы украсить ими усадьбу. Потом стала посещать художественные салоны и читать в журналах. Взяла даже несколько уроков у нашего любезного господина Виртанена. Зная о моем интересе, Жорж купил для меня репродукции полотен этого модного французского живописца. В его картинах было то, что я искала! Они точно дышали. Я просила Жоржа привозить мне все газетные статьи и открытки, все, что касалось этого художника и его работ.

– Мы, кажется, даже знаем его имя, – перебила Татьяна.

– Сейчас пока еще он не так известен, но я уверена, что это имя будут помнить, – улыбнулась Добыткова.

– Фернане Девинье! – воскликнул Борис.

– О, нет! – со смехом отозвалась Катерина Власьевна. – Имя художника Клод Моне.

– Клод Моне? Не слыхал. Позвольте, а о каком достопримечательном месте вы говорите? – заинтересовался Лев Аркадьевич.

– Двадцать лет тому назад художник купил имение в Нормандии, в деревеньке Живерни и разбил там настоящий райский сад! То, как он изображает его, произвело на меня небывалое впечатление. Георгий навел справки и ему пришло в голову, что я могла бы навестить поместье художника. От Парижа туда можно доехать за два-три часа. Жорж сам легок на подъем, так что это была его идея. Мне она сначала показалась фантастической. Но чем больше я узнавала о том доме и саде, что были изображены на полотнах, тем больше понимала, что хватит мне сидеть дома и заниматься только валенками да обедами. Моя душа давно жаждала новых впечатлений. И тут мой дорогой Жорж поддержал меня.

Она протянула руку и пожала ладонь старшего сына.

– Maman наконец решилась отправиться в заграничную поездку. Ничего в этом нет удивительного! А вы такую суету вокруг ерунды подняли! – откликнулся Георгий. – Что толку ей было сидеть и мечтать, если можно просто сесть на поезд и увидеть все своими глазами?! Маменька ведь всю жизнь была при фабрике и при доме, и даже за границу ни разу не выезжала! Какой прок увеличивать ежегодно свой доход, если никакой радости эти деньги не приносят? А это французское имение, и правда, уже стало достопримечательностью. Сам я там не бывал, но наслышан.

– Так ты поехала в Париж? В гости к какому-то художнику? – подвела итог Марья Архиповна, отбросила на ковер скомканный в сердцах платочек и позвала. – Осип! Вели-ка, братец, сейчас же подать нам смородиновки! Сил нету моих терпеть это насмехательство! Я уж неделю ее оплакиваю, а она по заграницам хвостом вертит! Эх, был бы жив Савелий, он бы тебя научил!

– Савелия уже давно нет с нами, – тихо возразила Катерина Власьевна. – И он уже достаточно меня научил, что нельзя ломать жизнь другим людям. Такой страх он мне внушил, что я и за порог шагнуть боялась. Я уехала, попрощавшись лишь письмом, чтобы вы чувствовали себя свободно без меня, чтобы не отговаривали уехать и не ставили бы мне сроков, когда я должна вернуться. Я вовсе не все деньги отписала семье. У меня оставалось достаточно средств, чтобы путешествовать и увидеть мир. Я хотела посетить тот чудесный сад в Живерни, а потом отправиться в Италию, колыбель искусства. Без меня ты, Марьюшка, наконец, занялась бы делами нашей усадьбы. Тогда у тебя меньше времени оставалось бы на твои хвори. А ты, Боренька, без оглядки на меня, стал бы, думается, посмелее в делах, почувствовал бы себя в своем праве. А милая моя Танечка, должно быть, совсем бы заскучала, пока братья заняты фабричными делами, а тетушка – хозяйством. Глядишь, и снизошла бы, наконец, до одного из твоих поклонников. Среди них много достойных молодых людей было, а только тебе и без них хорошо жилось при маменьке.

– Так ты нас облагодетельствовать думала своим отъездом? – с неожиданной злобой проговорила Марья Архиповна. – А знаешь ли ты, что из этого вышло? Опозорила нашу семью на весь город! Весь Черезболотинск судачит теперь о том, что купчиха Добыткова то ли сбежала с французом, которого у себя принимала, то ли утопила его в нашем озере, а перед этим еще заставила его сбросить с крыши голубятника, который об этом позоре прознал!

– Не стыдно тебе, Марья, всякий вздор пересказывать за столом? Да еще и при гостях? – строго осадила ее Катерина. Теперь в ее голосе не было мягкости, и звучали металлические нотки. Иван Никитич подумал мельком, что женщина такого нрава, без сомнения, вполне могла сама успешно управляться с большим предприятием.

– Про историю с голубятником мне известно, – строго добавила купчиха. – Не понимаю только одного: каким образом обвинили в смерти Петра Порфирьевича непричастного к делу человека. Иван Никитич, скажите, голубчик, как это все случилось?

– Вы хотите знать о том, как голубятник погиб? О покойном Карпухине? – встрепенулся Купря. – Да ведь толком это и неизвестно. Я имел несчастье первым обнаружить покойного на его собственном дворе. Пристав установил смерть от несчастного случая. На том было и порешили. Да только тут журналист наш, Артемий Ивлин, стал это дело ворошить. Статью со смутными обвинениями в «Черезболотинском листке» напечатал.

– Вообразите, какая вышла история с этой нашей газетенкой! – с оживлением перебил его Георгий Савельевич. – Мы с маменькой условились встретиться в Риге. Я знал о ее планах и, как вы поняли, немало поспособствовал их воплощению. Но вдруг я получаю письмо от Бориски. И что же он пишет? Вся семья в панике! Тетушка считает маменьку покойницей, Танюша придумала ей таинственного любовника! Они словно бы и не поняли ни строчки из оставленного им письма! Вот что скука с людьми делает: малейший повод готовы раздуть до небывалой величины! Маменька, надо понимать, была не на шутку опечалена и раздумывала, что делать теперь. Будет ли достаточно нового письма? Или следует прервать путешествие? Я, конечно, отговаривал ее возвращаться. И вот мы сидим в открытом кафе близ вокзала. За соседним столиком такие же путешественники. Я, надо признать, едва запомнил их. Они перекладывали багаж, кажется, что-то искали в своих чемоданах. И вдруг – вообразите! – от их столика к нашему приносит ветерком смятый газетный листок. Он упал точнехонько перед матушкой. Она его берет, чтобы отбросить от себя как мусор, но останавливается и говорит мне: «Ах, Жорж, не может быть! Это ведь наша газетка, «Черезболотинский листок»!» Те проезжающие, видно, что-то заворачивали в него, да обронили. Матушка невольно начинает читать, и потом решается. Словно бы газета, догнавшая ее на чужбине, подала ей знак, что надобно возвращаться. Что скажете, Лев Аркадьевич? Только ли дамы страдают такой мнительностью?

– Подобных исследований, боюсь, не проводилось, – покачал головой доктор. – Но, пожалуй, особы женского пола более склонны прислушиваться к голосу интуиции.

– Да, сердце у меня было не на месте, – кивнула Катерина Власьевна. – Я и так корила себя за то, что уехала, попрощавшись только письмом. И тут вдруг весточка из нашего городка.

– А что было в той газете? – полюбопытствовал Иван Никитич. – Уж не тот ли это был «Листок», в котором было напечатано ложное обвинение в мой адрес?

– Да, это был именно он, – кивнула Добыткова.

– Так вот почему вы беспокоились о моем благополучии! – догадался, наконец, Иван Никитич. – Вы прочли об аресте. Надеюсь, вам уже рассказали, что в тот же день был отпечатан номер, в котором аршинными буквами было приведено опровержение нелепой новости. Я и арестован-то не был, а в участок ездил только как свидетель. Пристав вам это, без сомнения, может в любую минуту подтвердить. Эта статья и у него вызвала возмущение.

– Да, но теперь господин Ивлин приплетает к гибели голубятника всю мою семью, – строго заметила купчиха. – Так что и мне нынче предстоит разбираться с идущими по городу сплетнями. Репутация семьи мне дорога. Дурные слухи и торговому делу могут навредить, и Танечкиной будущности.

– Отрадно слышать, что вы были уверены в моей невиновности и даже беспокоились о моей судьбе, – поклонился Иван Никитич.

– Не будем об этом сейчас. Я рада, что вы совершенно оправданы, – ласково проговорила Катерина Власьевна.

– Что ж, – вздохнула виновница переполоха, царившего всю неделю в усадьбе. – Надеюсь, все нелепые недоразумения мы теперь разрешили. Я, признаться, очень устала с дороги и теперь прилегла бы. Прошу вас, не расходитесь. Марья Архиповна, верно, скоро распорядиться подавать обед. Прошу вас теперь извинить меня.