После обеда у Добытковых Иван Никитич отбыл домой в некотором недоумении. Не отказавшись от чашки чая у себя на веранде, он пересказывал теперь Лидии Прокофьевне все открывшиеся обстоятельства исчезновения Катерины Власьевны. Конечно, он замечал, что у Маланьи тут же нашлись срочные дела на грядках под окнами, откуда было слышно, должно быть, каждое слово из его рассказа. Да и Глаша очень уж прилежно взялась следить за тем, чтобы чашка у барина была полна, и чтобы варенья на столе было достаточно – одним словом, чтобы быть как можно ближе к звучащему на веранде повествованию. Иван Никитич не противился этому. Пусть слышат! Пусть Маланья потом расскажет своим болтливым товаркам, что Катерина Власьевна отправилась вместе со старшим сыном в заграничную поездку, чтобы осмотреть достопримечательные французские сады, а потом картинные галереи Италии. Ему приятно было предъявить такую достойную историю и разом развеять все досужие низкие сплетни. Лидия Прокофьевна слушала со вниманием, хотя руки и глаза ее были прикованы к разложенному на коленях шитью.

– Маланья, сходи-ка сейчас к Трофимовне, да узнай, не была ли она сегодня в лесу, не набрала ли ягод. Для клюквы еще рановато, а брусника, я слыхала, не вся отошла еще. Хорошо бы нам на зиму запасти побольше.

– Да что вы, барыня, никуда она сегодня не ходила. Дождь ночью был. Ягода вся мокрая.

– А ты все равно сходи, да скажи ей, что если она пойдет за брусникой, то мы у нее купим. Лев Аркадьевич советовал детям давать брусничный морс. Да сговорись заранее о цене, – настаивала Лидия Прокофьевна.

Иван Никитич поначалу был несколько обижен тем, что жена, кажется, вовсе не впечатлилась рассказом о возвращении купчихи Добытковой, не дала никакой своей оценки и не задала ни одного вопроса. Но скоро, по тому, как вслед за Маланьей Лидия Прокофьевна стала настойчиво отсылать с веранды и Глашу, придумав и для горничной какое-то поручение, он понял, что некоторые вопросы у нее все же были. Только вот она не хотела их задавать в присутствии прислуги. Действительно, как только кухарка и горничная были отосланы, Лидия Прокофьевна заговорила:

– Я рада, Ванюша, что вся эта история разрешилась так просто, и госпожа Добыткова нашлась в добром здравии. Одно, пожалуй, мне все же не очень ясно.

– Должно быть, это я так путано рассказал, – предположил Иван Никитич, чтобы ободрить жену, но она покачала головой, отложила шитье и, внимательно глядя на мужа, сказала:

– Поправь меня, если я неверно запомнила ход событий. Катерина Власьевна прибыла в Ригу, где, как и было условлено, встретилась со своим старшим сыном. По случайности к ней в руки попал «Черезболотинский листок» и она после этого решила прервать свое путешествие.

– Все верно. Она посчитала эту газету как бы знаком, посланным ей свыше, что нужно возвращаться и разъяснить все недоразумения, связанные с ее отъездом. Георгий Савельевич получил до этого письмо брата и так узнал, какой переполох поднялся в семье после отъезда Катерины Власьевны, и что ее прощальное письмо не было правильно понято ее домашними. Дурные слухи могли повредить ее детям, ведь Борису предстоит самостоятельно вести дела на фабрике, а Татьяне пора серьезно задуматься о замужестве.

– Чтобы развеять эти слухи, было бы достаточно подробного письма и пары фотографических карточек, сделанных на фоне достопримечательных мест. Даже если в Черезболотинске и продолжали бы судачить о том, что купчиха сбежала с художником, велика ли была бы беда? Богатая вдова может позволить себе такой каприз.

– Но она рассудила иначе.

– И тебе не кажется это странным? Действительно ли Катерина Власьевна – такая взбалмошная женщина? То никому не сказавшись сорвется из дома и уедет заграницу, то вдруг переменит свои планы и мчится домой. Было ли это в ее характере?

– Пожалуй, нет. Насколько я слышал о ней, раньше ей не свойственно было подобное поведение. Она даже писала списки предстоящих дел, чтобы ничего не упустить и делала все по плану.

– Так, может, что-то заставило ее срочно уехать? А потом она прочла что-то такое в этой газете, что заставило ее передумать и вернуться?

– Это был тот самый выпуск «Листка», в котором Ивлин опубликовал свою клеветническую статью, – рассказал Иван Никитич.

– И эта статья так опечалила Катерину Власьевну, что она решилась прервать путешествие и вернуться домой, чтобы разрешить все недоразумения?

– Ты как будто к чему-то клонишь?

– Я клоню к тому, что решение возвращаться в Черезболотинск она приняла только после того, как прочла статью.

– Статья, стала, вероятно, последней каплей.

Лидия Прокофьевна с некоторым недоумением посмотрела на мужа, словно не понимая, как он не хочет увидеть очевидного вывода.

– Катерина Власьевна, которая любит обо всем позаботится загодя, вдруг срывается из дома и спешно уезжает. А потом, не будучи даже знакома с тобой, решает прервать путешествие, чтобы вернуться и свидетельствовать, что ты невиновен? Но откуда она может знать, что ты не убивал голубятника?

– То есть как откуда? – не понял Иван Никитич. Ему-то это было совершенно очевидно. Да и кому, вообще, в голову могло прийти, что Иван Купря – такой славный человек, да к тому же еще и недурной писатель, мог совершить убийство? Лидия Прокофьевна молча смотрела на мужа, терпеливо дожидаясь, пока напрашивающийся сам собой вывод не сложится у него в голове.

– Или..? А-а! – понял, наконец, Иван Никитич и закрыл ладонью сам собой раскрывшийся рот, чтобы не высказать вслух своей догадки.

– Другого объяснения я не вижу, – серьезно подтвердила Лидия Прокофьевна.

– Она все же знает, кто убил Карпухина! Или даже сама его убила! – громким шепотом объявил Купря. Лидия Прокофьевна покачал головой и опустила глаза к своему шитью:

– Ох, Ваня! К чему такие кровожадные выдумки? Ну почему ты не хочешь поверить приставу? Он установил, что несчастный Петр Порфирьевич сам сорвался с голубятни. Мне подумалось только, что если госпожа Добыткова так уверена в твоей невиновности, то она, должно быть, стала этому свидетельницей. Она испугалась того, что вольно или невольно увидела, и спешно уехала. Внезапная смерть человека, знаешь ли, может потрясти кого угодно. Но теперь она, видимо, вязла себя в руки и вернулась. Только объявлять о том, что знает, не пожелала. Оно и понятно. Купцы своим именем дорожат. Еще пойдут слухи по городу. Да ведь и так уже они пошли.

Иван Никитич, оставшись наедине со своими мыслями, сидел какое-то время молча, оглядывая сад и прислушиваясь к детским голосам, доносящимся из комнат. Что ж, мысль о том, что отъезд купчихи и смерть голубятника связаны, с самого начала не давала ему покоя. Его Лидушка ведь ничего не знает, о том, какие письма покойный Карпухин писал Добытковой, потому и не подозревает, что могло случиться преступление. Но после того, как они с доктором вскрыли и прочли письмо шантажиста, сомнений в этом, вроде бы, уже и не должно было оставаться. Но, кажется, только сейчас впервые появилось доказательство, что это, и правда, было так. Письма, падение с голубятни и отъезд Добытковой – это не просто совпадения. Это звенья одной цепи. И все же, что произошло тогда на Карпухинском дворе? Несчастный случай или убийство? Кто был там тем вечером? И не замешан ли тут все же еще и кто-то из двух художников?

Стукнула калитка. Лениво заворчал старый пес. Иван Никитич не обратил внимания, полагая, что это Маланья вернулась от соседки и принесла новости о ценах на бруснику. Но подняв глаза, он вздрогнул: у входа на веранду стоял городовой.

– Чего тебе, голубчик? Зачем ты здесь? Или приключилось чего? – вскрикнул он, суеверно заподозрив, что один только разговор о совершенном преступлении мог привлечь служителя порядка.

– Вас, барин Иван Никитич, просит прибыть в участок Василий Никандрович, – пробасил городовой. – И чтобы… того… шуму не поднимали чтобы. Потому как нежелательно, чтобы снова что-нибудь в газете пропечатали, и опять бы скандалу наделали. Потому Василий Никандрович просил, чтобы по-тихому. Но чтобы безотлагательно.

Иван Никитич засомневался. Ему вовсе не хотелось идти в участок. Он подумал, что мог бы сейчас сказать, что если Василию Никандровичу что-то требуется, то пусть сам приходит и спрашивает, и не отвлекает его, писателя, от творческих занятий. Вместо этого он спросил:

– Это вы меня что же, братец, арестовать хотите?

– Велено только прибыть в участок по-тихому, – переминаясь с ноги на ногу повторил городовой, с сомнением глянул из-под насупленных бровей и спросил:

– Так что, придете?

Иван Никитич взглянул на Лидию Прокофьевну, которая сидела все также, не выказывая особенного беспокойства, всем своим видом подтверждая, что небольшое недоразумение в виде стоящего на пороге городового не нарушит мирного течения этого дня. Вспомнив о своей невиновности и добропорядочности, Иван Никитич вдруг преисполнился любопытства, легко поднялся на ноги и сказал со всей возможной в этой неприятной ситуации приветливостью:

– Что ж, голубчик, отчего и не пойти? Ты ступай вперед, доложи Василию Никандровичу, что я сейчас буду, только возьму пиджак и шляпу.

Городовой еще немного поглядел на Ивана Никитича, потом кивнул, откозырял и пошел к калитке. Лидия Прокофьевна сама принесла пиджак и шляпу, поправила Ивану Никитичу волосы и спросила:

– Для чего, как ты думаешь, пристав, тебя позвал?

– Посоветоваться, вероятно.

– И что же, ты станешь ему передавать то, о чем мы с тобой только что говорили?

– О Катерине Власьевне? Не знаю. Мне, право, не хотелось бы. Это все не более, чем наши догадки. Но любопытно, чего пристав от меня теперь хочет. Надеюсь, скоро вернусь домой и все расскажу тебе.

Иван Никитич взял шляпу и бодрым шагом отправился в полицейский участок.

Василий Никандрович дожидался его в своем кабинете, сидя над разложенными на столе бумагами.

– Что ж, уважаемый Василий Никандрович, вот и разрешилась вся история с пропавшей госпожой Добытковой! – с напускным оживлением объявил Иван Никитич, желая сразу задать дружелюбный тон предстоящей беседе. Пристав только удивленно поднял лохматые брови:

– Тоже мне история! Отбыла, оставив письмо. Ничего чрезвычайного. Кроме суматохи, которую ее семейство подняло. Дом Добытковых без Катерины Власьевны – как корабль без капитана.

– Ох, Василий Никандрович, как вы это хорошо сказали! – искренне похвалил Иван Никитич, присаживаясь на ближайший к двери жесткий стул и доставая блокнот и карандаш. – Позвольте я себе на память запишу ваше меткое высказывание?

– Запишите, коли желаете, – кивнул пристав. – Да не жмитесь у дверей. Проходите, и садитесь вот здесь. Мне с вами побеседовать надобно.

Иван Никитич неохотно приблизился к столу пристава и сел на указанный стул, поставленный так, чтобы хозяин кабинета мог хорошо разглядеть посетителя.

– О Катерине Добытковой вопросов у меня к вам не будет, – пояснил пристав. – А вот о покойном Карпухине Петре Порфирьевиче и без вести пропавшем французском подданном или кто он там такой, господине Фернане Девинье, хотелось бы потолковать.

– Да я ведь и не знаю ничего, – сказал Иван Никитич, страстно желая услышать в ответ что-то вроде: «Не знаете? Так и идите себе домой». Но Василий Никандрович покачал головой, нашел на столе газетный листок и показал его Купре.

– Как же вы говорите, что не знаете, когда вашим именем подписана статья в «Черезболотинском листке» от второго сентября сего года, посвященная господину Девинье?

– Ах это! Да это так, на заказ господина Сладкова Петра Анисимовича написано. Таков уж, знаете ли, мой хлеб: слова на бумаге складывать.

– Верно. Газетчик подтверждает, что вы по его просьбе эту статью написали. Как и факт оплаты. Вы, стало быть, господин Купря, взяли у него денег и провели расследование личности означенного француза?

– Так и есть. Провел, с позволения сказать, некоторые изыскания.

– И что же узнали? Как вам показался этот господин Девинье?

– Мне с ним, собственно, знакомства так и не удалось свести.

– Так это что же выходит? Денег у Сладкова взяли, а про художника просто навыдумывали? Обманом это попахивает, господи Купря. Мошенничеством.

– Да каким же обманом?! Какое же тут мошенничество? Я, знаете ли, Василий Никандрович, вовсе не такой человек, чтобы непроверенные сведения передавать в печать. Вы меня с Артемием Ивлиным на одну доску не ставьте. Я ведь и в мастерской у Девинье побывал – в том помещении, что ему в усадьбе Добытковых выделили для работы. Видел его холсты – примечательные, надо сказать, работы. Да что там! Я ведь даже в Петербург не поленился съездить. Правда, дома я художника не застал, но переговорил с тамошним дворником. Узнал даже, представьте себе, в какой лавке француз краски и кисти покупает. А вы говорите – мошенничество! Ничуть не бывало!

– Значит, и с дворником поговорили? – усомнился пристав и показал Ивану Никитичу какой-то документ. – А вот из Васильевской части мне прислали уведомление, что никакого француза Девинье в их бумагах не числится.

– Но дворник-то его видел! И точно указал мне его квартиру на втором этаже. – воскликнул Купря. – Я вам и адрес могу дать, по которому француз в Петербурге, на Васильевском острове проживает. Мы этот адрес вместе с Борисом Савельевичем нашли на конверте в мастерской.

Иван Никитич пролистал свой блокнот и продиктовал приставу адрес.

– Проверим, – пообещал пристав, явно довольный, что смог получить новые сведения. Он вдруг сменил тон, отодвинул бумаги и поделился:

– Вот ведь в чем штука, Иван Никитич. Француз этот словно в воду канул. А с учетом оставленной на берегу одежды, так может, и взаправду пропал в бездне наших вод. Кого о нем ни спрошу – никто его не видел. А ведь покойник Карпухин писал в своих черновых заметках о некоем художнике. Первой моей мыслью было, что он имеет в виду господина Виртанена, своего соседа. Но Виртанен в городе давно проживает и известен как человек разумный и смирный. За исключением того случая, когда он собирался поколотить господина Ивлина. Но положа руку на сердце, кому не хотелось этого сделать? Разве тому, о ком Ивлин ни строчки не написал.

Пристав и писатель обменялись понимающими ухмылками.

– Кроме того, господин Виртанен на своем участке оставил для чего-то высокие деревья. Я спрашивал: для чего. Он пояснил, что для красоты. Что ж, законом это не запрещено. Но нельзя не заметить, что из-за этих произрастающих у него деревьев, Карпухину было бы затруднительно разглядеть то, что на дворе и в доме у художника делается.

– Виртанены дружны с Добытковой, и все об этом знают, – добавил Иван Никитич. – Но вот с Девинье они тоже так и не познакомились. Времени не нашли.

– И это нам известно, – многозначительно кивнул пристав и принялся рассказывать, перебирая разложенные на столе бумаги. – Этот Девинье в городе был человек совсем неизвестный. Кого ни спрошу, никто его не знает. Его видели пару раз в привокзальной лавке и на Покровской улице, запомнили, как он плохо по-русски говорил. Приезжал он только к Добытковым. Их я тоже опросил. Татьяна Савельевна его невзлюбила, раздражалась от его наружности и ломаного языка. Борис Савельевич едва и замечал его. Сказал мне, что француз – просто еще одна матушкина игрушка. Старший сын, Георгий, кинулся маменькину честь отстаивать, рассказывать мне, как она любит живопись. Мол, все слухи о французе суть поклеп и низкие домыслы. Марья Архиповна мне француза в деталях описала, и вся прислуга это описание подтвердила.

– Так вы думаете, он утоп на озере? – Ивану Никитичу этот разговор уже несколько наскучил.

– Я думаю, – со значением проговорил пристав и даже воздел к потолку палец, – Что его исчезновение связано со смертью Петра Порфирьевича Карпухина. И ведь так случилось, что именно вы, Иван Никитич, непостижимым образом и труп голубятника нашли, и одежду пропавшего француза.

– Голубятника, положим, и правда, я обнаружил. По неумолимому стечению обстоятельств. Но вот оставленную на берегу одежду нашел Борис Савельевич, а я просто по случайности там в то время оказался.

– Все-то у вас «по стечению обстоятельств» да «по случайности», – поддразнил пристав. – Вот попомните мое слово: еще одна такая случайность, и я вас возьму под арест!

– Это за что же, помилуйте?

– Не верю я, господин писатель, в случайности!

Они посидели некоторое время молча.

– И чем в связи со всем этим я могу вам сейчас помочь? – спросил, наконец, Иван Никитич с некоторой холодностью, чтобы показать приставу, что не разделяет его умозаключений. Пристав откинулся на стуле, подкрутил усы и осмотрел Купрю, словно взвешивая его способности и возможности.

– Ответьте мне на такой вопрос: по какой-то причине вы, Иван Никитич, постоянно вмешиваетесь в это дело.

– Я? Вмешиваюсь? Да вы же сами меня сейчас позвали. Я и не хотел к вам идти!

– Не хотели? А почему? Боялись, что какая-нибудь правда на свет выплывет? Точно ли вы пришли 27 августа на двор к господину Карпухину, чтобы говорить с ним о голубях? Может, Артемий Ивлин и не случайно обвинил вас? Может вы и на самом деле имеете отношение к смерти голубятника? Вы зачем в тот день к нему в дом заходили? Искали там что-то? А та записка, которую доктор Самойлов нашел к руке у Петра Порфирьевича? Вы ее видели? И знали, что доктор попросил ее у меня для расшифровки, и что держал ее в своем кабинете? Знали! Не отпирайтесь! Он сам мне сказал, что показывал вам ее и делился своими догадками о том, что в этой записке могло быть написано. Это вы ее выкрали у доктора? Какой у вас интерес к французу Девинье? Не поленились даже в Петербург отправиться, чтобы его разыскать! Почему вы так часто стали бывать в усадьбе Добытковых?

Оглушенный градом посыпавшихся на него вопросов, Иван Никитич оторопел и не мог найти ни одного слова, чтобы ответить.

– Молчите теперь?

– Я, право, не знаю, что и сказать…

– Так вы отказываетесь отвечать? Что ж, посидите, да подумайте!

– Мне нечего тут и думать! Я о Девинье знаю только то, что мне о нем рассказали другие и только то, что я написал потом в своей статье для «Листка». Я заказ Сладкова выполнял. А Карпухина я видел всего два раза. Один раз в трактире беседовал с ним, а в другой раз он был уже мертв. Что же я могу знать? Я в Черезболотинске еще и полугода не прожил!

– А уже изрядно впутались в нехорошие истории! – пристав снова погрозил пальцем. – Я с вас теперь, господин Купря, глаз не спущу! И не вздумайте до конца следствия уезжать из города без моего ведома. О семье своей подумайте!

При упоминании семьи, Ивана Никитича охватило внезапное возмущение. Он взял шляпу, поднялся на ноги и собрав все свое достоинство, проговорил:

– Что это вы, господин Шмыг, так со мной разговариваете, как будто я вам тут… словно бы я перед вами какой-то преступник!

«Эх, как неуклюже сказал!» – расстроился он, но продолжал:

– Я к вам со всей душой, как говорится, и готов был содействовать. А вы вот так вот изволите строить разговор. Что ж, если вы меня не желаете посадить под арест, то я с вашего позволения, сейчас же откланяюсь.

Он развернулся и пошел к двери.

– Без моего ведома Черезболотинск покидать вам запрещаю! – выкрикнул вслед ему пристав.