Выслушав мою историю, вы поймете почему я держал ее в секрете все эти годы, а также и то, почему теперь я могу, наконец, открыто говорить о том, что тогда произошло.

Я окончил курс в нашей Академии Художеств, будучи беспечным и совсем не знающим жизни молодым человеком. Мы жили тогда в Петербурге с моим отцом. Так случилось, что все мои сестры и братья умерли еще в малолетстве, давно не было в живых и моей матери. Я едва помнил ее. Она рано покинула нас, но отец хорошо заботился обо мне. Он был человеком спокойным и рассудительным, занимался перевозками товаров, был рачительным хозяином и смог даже скопить некоторое состояние. Мое решение стать живописцем было ему не понятно, он искренне надеялся, что я со временем переменю мнение и займусь каким-нибудь более обыденным делом, лучше всего, разумеется, с его точки зрения, было бы мне обратить внимание на семейное предприятие. Однако, это дело не привлекало меня. Постоянно слыша в доме упоминания разных географических названий и разговоры о преодолеваемых торговыми обозами расстояниях, я не загорелся желанием заниматься перевозками, но вместо этого, к удивлению моего родителя, пожелал сам отправиться в путешествие. Лучших выпускников Академии отправляли в Италию. Я, признаться, не относился к их числу, и заграничная поездка мне не светила. Тогда я преисполнился решимости отправиться к дальним границам империи, чтобы обогатить свой опыт новыми впечатлениями. Будучи северянином, я стал грезить южными краями. Отец не возражал, он давно считал, что мне пора бы набраться опыта и посмотреть жизнь, а не просиживать все дни перед мольбертом. Он нашел мне товарища: делового молодого человека купеческого сословия, желающего завязать торговые связи с южными частями нашей страны.

Итак, мы отправились в путь. Путешествие заняло у нас почти целый год. Мы посещали сначала города, но скоро мой товарищ решил, что для него будет проще найти выгоду в небольших селениях, где жители не так богаты и не искушены в делах. Так, уже в конце нашего путешествия мы задержались на пару месяцев в… Признаюсь, за годы я так привык скрывать имена и названия, что и сейчас язык не поворачивает произнести. Впрочем, это, должно быть, не так и важно. Это было живописное горное село, расположенное в долине, прорезанной маленькой бурной речушкой.

Горы произвели на меня – жителя равнин и болот – необычайное впечатление. Вставшая на дыбы непокорная земля, восстающие к солнцу отвесные склоны, разрывающие ее нутро, яркие краски, новые звуки – все поражало мое воображение. Я словно прозрел, открыл для себя, что такое цвет, свет, запах. Мой товарищ вел деловые переговоры с местными жителями, я же без устали совершал вылазки в горы, вдоль реки и поднимался по горным тропам так высоко, как позволяли силы. Обитатели селения встретили нас поначалу с недоверием и чурались – не так давно там отгремела война. Однако, поняв, что мой товарищ хотел бы торговать с ними, местные жители переменили своё отношение. Что до меня, то род моих занятий был им непонятен. И все же они видели, что я не ношу оружия, вежливо приветствую их и всегда готов отблагодарить мелкой монеткой даже за кувшин воды. Думаю, я прослыл среди них безобидным чудаком. Мне же каждый из местных представлялся героем новой зарисовки. Все было мне любопытно: их позы, жесты, непривычные одежды. Только что окончив курс Академии, я смотрел на мир как на учебное задание. Пожалуй, я тогда едва задумывался о том, что обитатели этого селения жили своими судьбами, подчинялись вековым обычаям, испытывали какие-то чувства. Для меня они были словно ожившими экспонатами этнографической выставки. Признаюсь, что мой отец был прав, считая меня неопытным и романтичным юношей. Я плохо знал жизнь и недостаточно понимал людей. Порой я думаю, что во многом я таким и остался.

Художник тяжело вздохнул, провел рукой по глазам. Подошел половой, забрал у него тарелку, к которой он едва и притронулся. Иван Никитич махнул рукой, чтобы подали еще графин и закусок.

– Не знаю, как подступиться к тому, что произошло потом. Иногда и сам не могу взять в толк, как это все случилось. Итак, я без устали делал зарисовки: горы, ручьи, старики и дети, их ремесленные принадлежности и приметы их скромного быта. У меня появилась своя «свита», состоявшая из детей и подростков разного возраста. Я дарил им некоторые наброски, они в ответ приносили мне простое угощение. Появлялась среди них одна девочка… Да-да, совсем еще юная, тоненькая, смуглая. Она дичилась меня, но была до крайности любопытна. Скоро уже она тщилась расспросить меня на плохом русском языке, который Бог весть где усвоила, о городах, которые я видел в пути, и встреченных мной людях. Она с жадностью рассматривала мои альбомы, учила слова, а потом даже пыталась сделать из меня правильного горца, показывая, как надо вести себя с ее соплеменниками. Я смотрел на нее, как на любознательного ребенка, не более. Потом вдруг она перестала приходить, и другие дети объяснили мне при помощи известных им русских слов и жестикуляции, что она тяжело больна. Я навел справки и привез из города лекарство. Так я вошел в дом ее отца и трех старших братьев. На счастье, они приняли помощь, и девочка стала выздоравливать. Ее отец, надо думать, был благодарен за привезенное лекарство, но привечал меня прежде всего как товарища того купца, с которым я приехал. Он был заинтересован в торговых делах, и считал правильным оказать внимание и мне, спутнику его будущего торгового партнера. Вся эта история длилась долее месяца. Я ждал, пока мой товарищ тронется дальше, но он был пока вполне удовлетворен открывшимися перспективами и не спешил. Не спешил и я. Опущу детали моей «дикой» жизни и перейду, пожалуй, к финалу истории. Теперь уже рассказ не займет много времени.

Часто навещая дом той самой любознательной девочки, о которой я говорил вам, и изучив азы местного языка, я начал понимать, что в доме этом царит разлад. Отец и братья собрались выдать эту совсем еще юную девушку замуж за богатого старика, славящегося своим дурным нравом. Я был поражен жестокостью царивших в тех краях обычаев, но не собирался вмешиваться, как ни разрывалось от сочувствия мое сердце. Тем более, я знал уже, что мой товарищ теперь был вполне удовлетворен переговорами и собирался возвращаться в Петербург. У нас уже и железнодорожные билеты были куплены и было все договорено с экипажами. Я сердечно простился с горцами, давшими мне столько впечатлений и идей для будущих холстов. Я был всецело погружен в новые прожекты, мечтал о выставках своих работ, газетных статьях, воспевающих живописца, открывшего зрителю недоступные раньше окраины империи и, как знать, может даже, правительственных наградах. Повторюсь, господа, я был очень молод, неопытен и наивен.

Художник снова замолчал.

– И что же произошло? – не выдержал Иван Никитич, от волнения выпивший уже изрядно и не на шутку переживающий. Он как будто забыл, что художник сидит сейчас перед ним живой и невредимый и, хотя догадывался уже, что за девочка была выведена в рассказе, все же волновался так, словно не знал ее дальнейшей судьбы.

– Мы собрались в дорогу, и горцы устроили застолье в честь нашего прощания. Дальше путь наш лежал до города, где была ближайшая железнодорожная станция. Мы добрались туда в экипажах и заночевали на постоялом дворе. А на утро нашли у нашего порога ее. Ту девочку. – Тойво теперь говорил отрывисто и взволнованно, так, словно снова переживал все события тех дней. – Давайте с этого момента я буду называть ее Зинаидой. Ее настоящее имя звучало, как вы догадываетесь, иначе, но было созвучно с этим. Она не плакала, но ее черные глаза горели отчаянием и решимостью. Одежда была изорвана. Зинаида на сбивчивом русском языке поведала нам, что ее отец назначил дату свадьбы. Она наперекор принятым обычаям отказалась выходить за старика, и была жестоко наказана. В отчаянии она сбежала из дома и приложила усилия, чтобы отыскать нас в городе. Я с трудом мог представить себе, как она умудрилась преодолеть пешком такое расстояние. Она все повторяла, как жалеет, что по дороге, в горах ее не разорвал дикий зверь и уверяла, что лучше сведет счеты с жизнью, чем вернется к семье. Более того, отец и братья пригрозили ей смертью, если она ослушается. Сначала я не поверил девушке. Я все еще видел в ней напуганного неразумного ребенка. Но мой товарищ, который, надо признать, был опытнее меня и сумел больше узнать о местных обычаях, подтвердил ее слова и уверил меня, что такой исход вполне возможен. Я был возмущен. Я был юн. Я читал много приключенческих книг. И повел себя дальше так, как должен был бы поступить герой романа Вальтера Скотта или кто там еще писал о подобных похождениях.

– Фенимор Купер, – предположил Иван Никитич, но Лев Аркадьевич дернул его за рукав, чтобы писатель не мешал взволнованному повествованию.

– Не знаю, что нашло на меня. Светило солнце, мир казался огромен и прекрасен, а горцы с их дикими нравами должны были совсем скоро остаться где-то далеко позади. Я уговорил своего товарища спасти девушку. Он согласился, хоть и крайне неохотно, словно предвидя ожидавшие нас несчастья. Мы нашли для Зинаиды одежду и нарядили ее мальчиком. Заливаясь слезами, она обрезала свои длинные черные косы, фигурка у нее был тоненькая, и свободный, с чужого плеча сюртучок скрыл все, что нужно было спрятать. Наш побег удался на славу, если кто и преследовал нас, то мы не видели этого. Тем не менее, мой приятель был настороже и не советовал мне возвращаться в Петербург. Сам он тоже решил ехать теперь в Москву. Он был уверен, что мы попадем под подозрение горцев, ведь побег девушки совпал с нашим отъездом. Мой товарищ не раз повторял мне, что я должен молчать о ее побеге и, случись кому-нибудь пристать с расспросами, все отрицать. Мне было все равно, и мы втроем отправились в первопрестольную. С Зинаидой мы обращались так, как будто она была мальчиком, взятым на обучение к моему товарищу, не забывая при этом, что перед нами была очень юная девушка. Как можно скорее мы отыскали маленький частный пансион, в котором одна достойная пожилая дама воспитывала нескольких девиц, в том числе инородческого происхождения. Это было лучшим решением: там Зинаида быстро училась русскому и даже французскому языкам, вышивке, игре на фортепиано и манерам – всему, что полагается знать и уметь воспитанной барышне. Мы взяли на себя оплату ее обучения, но, по настоянию моего товарища, не навещали беглянку. В будущем она могла бы найти место гувернантки, компаньонки или учительницы, и сама зарабатывать себе на жизнь. Мы же с моим товарищем поспешили выкинуть это приключение из головы и занялись каждый своим делом: он – торговлей, я – живописью. Я работал над целой серией холстов, посвященных моему южному путешествию.

Домой я не торопился, зная, что отец сразу заведет разговор о том, чтобы я взялся за управление делами его предприятия. Я лелеял надежду приехать в Петербург с выставкой, непременно иметь успех и доказать отцу свою состоятельность на выбранном поприще. Но прошло два месяца, и вдруг я получил известие о кончине моего батюшки. Конечно, я тут же помчался домой. Теперь мне уже не было нужды возвращаться в Москву и нанимать там квартиру и мастерскую: я сделался наследником дела и квартиры отца. Но в вдогонку мне прилетели еще более тревожные известия из Москвы. Мой товарищ – тот, с кем я совершил путешествие на юг – стал жертвой разбойного нападения и был убит. Пораженный этим новым несчастьем, едва похоронив отца, я кинулся обратно. В полиции мне рассказали, что на моего товарища в его доме напали трое и били его, пытаясь что-то выведать. В полиции решили, конечно, что разбойники искали деньги, ведь мой товарищ не без успеха занимался торговлей. Нападение сопровождалось шумом и криками, потревожившими соседей. Прибывшая полиция вынуждена была открыть огонь, и двое бандитов были застрелены. Прочитав описание их внешности, я все понял. Разбойники искали не деньги. Они приходили за сбежавшей девушкой. У одного из ее братьев был приметный шрам на лбу, полученный во время охоты. Такой же был и у одного из нападавших, с которыми расправилась подоспевшая полиция.

Тойво поднял глаза и посмотрел на ошарашенные лица собеседников.

– Да, господа, все это правда, хотя и напоминает лихой сюжет. Поверьте, я много бы дал, чтобы никогда не попасть в такую книгу. Я избавлю вас от описания нашего с Зинаидой бегства. Мы скрывались под вымышленными именами, стали затворниками. Мне пришлось продать дело отца и квартиру в Петербурге. Надо ли говорить, что выпавшие на долю девушки несчастья сблизили нас. Мы поженились. Я оставил все свои честолюбивые планы стать певцом южных земель. В конце концов, мы переехали в Черезболотинск.

Все это время я при любой оказии и стараясь не выдать себя, наводил справки о ее семье. Отец Зинаиды скончался от старости, еще один брат погиб в стычке, повздорив с кем-то из соплеменников. И вот всего два года назад мы решили, что мы в безопасности. Кажется, сама судьба сжалилась наконец над нами. Я получил известие о том, что землетрясение разрушило ту деревню и унесло жизнь третьего брата. Теперь все опасности для нас с Зинаидой, смею надеяться, остались позади. С тех пор, как мы бежали, прошло четырнадцать лет. За эти годы нас никто не побеспокоил.

– Какие потрясающие и волнующие приключения! – выдохнул Иван Никитич.

– Хочу заметить лишь, что кто-то – скажем, ваш скучающий читатель, господин Купря, – решит, узнав мою историю, что я сломал свою жизнь, пожелав уподобиться герою приключенческой повести. Потерял дело отца и отказался от жизни в отчем доме. Теперь я не имею высокого дохода и прозябаю в провинции. Ваш читатель, должно быть, подумает, что я несчастен. Но это не так. Я обрел что-то совсем новое – то, о чем и не загадывал. Я много размышлял об этом. Отец хотел, чтобы я жил так же, как он. Я видел себя знаменитым живописцем и путешественником. Но судьба предложила мне совсем другие обстоятельства. Я решил не идти против нее и положил себе распорядиться тем, что мне выпало, спокойно и с достоинством. Я вполне доволен тем, как я теперь выстроил свою жизнь. Я люблю жену и сына. Я пишу картины, которые приносят мне удовлетворение. Вырученных средств нам вполне хватает на скромную жизнь в этом маленьком городке, который я нахожу довольно живописным. Только прошлое беспокоит меня и чувство вины перед погибшим товарищем.

– Но в его гибели нет вашей вины! – покачал головой Иван Никитич. – Вина лежит лишь на тех, кто напал на него.

– Вы всегда казались мне счастливым человеком, – несколько невпопад сказал Лев Аркадьевич, который на этот раз даже изменил своим привычкам и выпил немного.

– Но, позвольте, мне кажется, вся эта история не имеет никакого отношения к Карпухинским письмам, – встрепенулся Иван Никитич, оглядываясь по сторонам и напоминая себе, что пора перенестись из чужих ярких воспоминаний обратно в привокзальный трактир.

– Я так с самого начала и сказал вам, господа. Теперь вы видите, что Зинаида никак не может быть внебрачной дочерью Добытковых. А я, должен признать, испытал облегчение, поведав вам нашу с ней историю. Теперь вы понимаете, почему я так обозлился на Ивлина тогда, три года назад. В своей статье он, и правда, ни словом не обидел Зинаиду, но прямо указал, что родом она с юга, да еще и адрес наш упомянул. Черкешенка, вышедшая замуж за художника – эта статья могла выдать нас нашим преследователям, если нас после стольких лет еще пытались разыскать.

– Как это все ужасно и вместе с тем захватывающе интересно! – выдохнул Иван Никитич.

– Так что, возвращаясь к нашему делу, надо полагать, что Карпухин все же писал о Фернане Девинье. – задумчиво проговорил Тойво. – Французский художник, который все лето приезжал в наш город. И которого никто из нас ни разу не видел. Вы не находите это странным?

– Да, пожалуй. Интересно, он еще не нашелся? Вы ведь сегодня утром были в усадьбе. Добытковы не упоминали о нем? – спросил доктор.

– Я думаю, нам не следует так рьяно искать француза, – усмехнулся Виртанен. – Если этот художник не пожелал явить нам себя и свои работы, то нам лучше отступиться, приняв это его решение. Почему мы должны тревожиться о его судьбе? Разве что брошенная на берегу одежда выглядит подозрительно. Да ведь, кажется, не доказано, что эти вещи точно принадлежали Девинье. Картины остались в мастерской, так что он, надо полагать, рано или поздно вернется за ними. Быть может, уехать его заставили какие-то срочные обстоятельства. Поверьте, я как никто, могу понять стремление человека скрыться от глаз общественности. Теперь вы знаете.

– Но разве вам не хотелось бы все же побольше узнать о нем? Об этом французе? – воскликнул Иван Никитич.

– Видите ли, сегодня в мастерской Девинье я сделал некоторые любопытные наблюдения. Но мне нужно хорошенько их обдумать. Я не стану ничего говорить, не посоветовавшись прежде с Катериной Власьевной.