Со стола на веранде убрали скатерть и теперь раскладывали на деревянной столешнице принесенные из лесу грибы. Из корзины их доставала Сонечка, о каждом грибе спрашивала:

– А это какой? А он хороший?

– Это беленький! – с гордостью пояснял Иван Никитич, принимал гриб из рук дочери, осматривал, нюхал и бережно клал на стол. – Да, очень хороший! Сидел у самого древесного ствола, так что я его чудом приметил.

– Зачем такой старый взяли? Небось весь червивый, – ворчала от дверей Маланья.

– Из белых хорошо бы сварить сегодня суп, а самые крепкие посушить на зиму, – отдавала распоряжения Лидия Прокофьевна. Маленькая Лизонька покойно спала у нее на руках.

– Это где вы столько набрали? – любопытствовала кухарка. – Небось, за Длинное озеро ходили, туда, где горки?

– Нет, Маланья, мы с господином Виртаненом ходили как раз в другую сторону от города. Там не такой болотистый лес.

– Так вы, значится, с чухонским художником ходили?

– С ним. И как приятно, скажу я вам, отвлечься от всех этих бед и неурядиц, что посыпались на город в последнее время! Сначала смерть Карпухина, потом это нелепое обвинение и статья Ивлина, потом подозрения, что на озере утонул человек…

Иван Никитич решил не упоминать загадочный отъезд Катерины Добытковой и ограбление в кабинете Льва Аркадьевича.

– Ты слишком близко к сердцу все это принимаешь, Ванюша, – мягко проговорила Лидия Прокофьевна.

– Все беды от денег! – изрекла Маланья, уперев руки в бока и скептически оглядывая разложенные на столе грибы. – А точнее говоря, от безденежья. Когда денег нет, то и родного дядьку, бывает, столкнут с голубятни, и в омут бросятся, лишь бы только долги не платить.

– Я даже не понимаю, о чем ты говоришь! – отмахнулся Иван Никитич. – Никто Петра Порфирьевича с голубятни не толкал. Так во всяком случае, пристав постановил. Да и в озере никого не нашли.

– Водяной под ил утянул, вот и не нашли. В тот год так же было, – рассказала кухарка. – На базаре говорят, что вчера полиция весь день на озере искала, взяли лодку и баграми шарили под водой. Говорят, там хранцузский художник утопился.

– Это, Маланья, никому не известно, даже полиции, – покачал головой Иван Никитич.

– А я вам вот что скажу, – Маланья понизила голос и со значением оглядела всех, собравшихся на веранде. – Не бывает такого, чтобы две смерти подряд сами собой случились. Ивановна – не та, у которой мы молоко берем, а другая, та, что старая – она говорит, что это цыгане. Они, когда проезжали, порчу на город навели, потому что им тут встать табором не дали. Но я в это не верю. Я вот что думаю: это не иначе, чей-то умысел! Это все один и тот же разбойник учинил, вот попомните мое слово!

– Ой, Маланьюшка, уж не была ли ты замужем за городовым? – тихо рассмеялась Лидия Прокофьевна, подозвала Сонечку и отправила ее сходить на двор, поискать кота Левку, чтобы и ему показать грибы. Грибы Левке были не нужны, но маленькой девочке не стоило слушать разговоры на такие страшные темы.

– Сама только что говорила, что утопленника водяной утянул. Какой же у него умысел? – не пряча ухмылку, спросил Иван Никитич.

– Раньше-то я и не подумала, а вот вы спросили сейчас, так я вот и думаю теперь… – округлив глаза заговорила кухарка таинственным шепотом. – Вы вот только что сказали про чухонского художника. А ведь это все он мог сделать! Он и хранцуза утопил и Карпухина с голубятни скинул! И как только вы не побоялись с ним вдвоем в лес пойти?

– Да что ты несешь?

– А я вам говорю, все из-за денег! Как прознал он, что в городе новый художник объявился, так и понял, что теперь его картины покупать никто более не станет, вот и избавился от него. А с Карпухиным у него дом рядом стоит. Видать, не поделили чего. Вот увидите, он теперь еще Карпухинскую землю купит. Я слыхала, там дом уже на продажу выставлен.

Иван Никитич встал, стукнул кулаком по столу и проговорил, повысив голос:

– Что ты за баба такая! Живешь без всякого понимания! Вот только тебя Лидия Прокофьевна рассчитала за твой злой язык, а ты опять за старое! При тебе какую фамилию не назови, так ты всякого обвинишь во всех грехах.

Разбуженная громкими голосами, на руках у Лидии Прокофьевны завозилась, захныкала Лизонька.

– Ну вот, разбудили! – Лидия Прокофьвна тоже встала, стала ходить туда и сюда, укачивая ребенка. Тут как раз явилась и Сонечка. Она тащила с собой Левку, прижав кота спиной к себе и обняв его под передними лапами, так что задние беспомощно свешивались, а хвост мел землю.

– Смотри, Левка, сколько папенька грибов набрал! – радостно закричала Сонечка, усаживая кота на стул. Кот грибами не заинтересовался, соскочил на пол и шмыгнул в сторону кухни.

– Куда ты мне его, окаянного! Только выгнала! – закричала Маланья.

– Глаша! Глаша! – кричала теперь уже и Лидия Прокофьевна. – Возьми Лизоньку, она не спит уже! Идите с Сонечкой в сад. Маланья, а ты забери грибы, что на суп пойдут, и уйди с глаз моих на кухню. Не желаю тебя больше слушать!

Наконец, на веранде установилось относительное спокойствие.

– Вот этот хорош! – хвастался Иван Никитич, беря со стола и показывая жене толстенький, почти круглый боровичок в туго натянутой темной шапочке. – Сидел глубоко во мху, прямо на пригорке. Этот сушить на зиму.

– А как тебе показался господин Виртанен? – спросила Лидия Прокофьевна, откладывая отдельной кучкой грибы, предназначенные на засушку.

– Он образованный человек, не слишком общительный, но в целом приятный. Лев Аркадьевич очень хорошо о нем отзывается. А я теперь зову его просто по имени: Тойво. Так он попросил. Они с женой не любят именоваться по отчествам. Не хотят, чтобы собеседники испытывали сложности с малознакомыми именами.

– Я тоже больше люблю, когда ко мне просто по имени обращаются, – кивнула Лидия Прокофьевна. – А то с упоминанием отчества как будто старше делаюсь.

– А жена у Тойво занятная. И как только они сошлись? Ты ее не видала? Так я тебе расскажу. Он – северянин, а она, напротив, откуда-то с юга. Это сразу видно: такая черноволосая и черноглазая, хотя одевается и говорит на обычный манер. Спросить было как-то не к слову. У них есть сын, постарше нашей Сонечки. Кстати, Тойво упомянул, что раньше они жили в Петербурге, а потом переехали сюда, так же, как и мы. Можем как-нибудь позвать их в гости.

– Было бы славно, – кивнула Лидия Прокофьевна. – А скажи… то, что говорила сейчас Маланья – это ведь пустое? Господин Виртанен не кажется тебе замешанным в эти истории?

– Ну, во-первых, – строго сказал Иван Никитич, тряхнув головой, чтобы отогнать навязчивую картинку: Тойво, сжимая в руке нож идет к нему через лес. – Полиция никаких преступлений не рассматривает. Голубятник, как показало следствие, был нетрезв, поскользнулся в сумерках на мокром дереве и упал. А французский художник, что гостил у Добытковых, просто уехал к себе на квартиру в Петербург или еще куда. А почему одежду бросил и бороду остриг прямо на берегу? Ну, тут разве что он сам нам потом свои чудачества объяснит. А может, это и не его одежда вовсе. Ты же знаешь нашу Маланью, она давеча и меня в убийцы записала. Ей все едино: что водяной, что барин, что сосед, лишь бы позлословить.

– Мой батюшка тоже говорил, что многие преступления совершаются из-за денег, – задумчиво проговорила Лидия Прокофьевна. – Он всегда повторял «cui bono»: ищи, кому выгодно.

– Выгода бывает разной, – наставительно отвечал Иван Никитич. – Не всегда это деньги. Что до Виртанена, то я бы не заподозрил его в меркантильности. Одевается он просто, картины пишет вовсе не на потребу публике. У него свой взгляд, он видит красоту в местных неярких пейзажах, а заказов на портреты вовсе не берет.

Защищая Виртанена перед женой, Иван Никитич стал отчего-то раздражаться.

«Должно быть, потому что сам только что подозревал его», – решил он.

– Не сердись, Ванюша, я ведь просто так спросила, – Лидия Прокофьевна собрала оставшиеся грибы в деревянную кадушку и добавила безмятежно:

– И я вовсе не думаю, что все преступления совершаются из-за денег. Есть и такие, на которые человек идет из-за любви. Вот если бы ты придумал и написал такую историю, я была бы первой твоей читательницей. Только чтобы несчастные влюбленные непременно сделались счастливы в конце книги.

– Ты знаешь, я не такой писатель, – проворчал Иван Никитич. – Таких романов и без меня довольно понаписано.

Придя отчего-то в мрачное расположение духа, он объявил, что намеревается сегодня писать, чтобы обед ему подали в кабинет и больше ни по какому другому поводу не беспокоили.

Закрывшись у себя, Иван Никитич, действительно, принялся за работу. Он положил себе описать все, что ему удалось узнать до этого дня о господине Фернане Девинье, и не откладывая, уже назавтра отнести записи к Сладкову. Может, тот решит опубликовать статью сейчас же, пока в городе ходят слухи о том, что француз утонул на озере, а не дожидаясь, когда будет организована выставка работ этого живописца.

«Да что со мной такое стало в этом городишке? То подозреваю соседа в злом умысле, подобно собственной кухарке, то хочу опубликовать материал по следам горячих и не подтвержденных слухов, словно местный журналистишка Ивлин?»

Тем не менее, Купря положил перед собой стопку чистых листов, обмакнул перо в чернильницу и принялся писать. До обеда он прерывался только на то, чтобы перечесть то или другое предложение и исправить написанное. На обед Глаша принесла ему на подносе тарелку ароматного супа из белых грибов с островком белоснежной густой сметаны, да еще отдельно жареных с луком в сметане грибков попроще: набранных сегодня заодно сыроежек и лисичек, поданных с картошкой и квашеной капустой.

– Под такую закусочку хорошо бы и графинчик, – заметил Иван Никитич, но Глаша, проворно скользнув за дверь, уже оттуда ответила:

– Барыня не велела!

Иван Никитич протяжно вздохнул, втянул носом грибные ароматы и с аппетитом принялся за еду. После обеда он собирался перечесть получившуюся статью и внести правки, но как на грех, скрипнув неплотно затворенной дверью, в кабинет, изгибая спинку и встряхивая хвостом протиснулся кот.

– Опоздал ты к обеду, братец, – доложил ему Иван Никитич, набрасывая полотенце на пустые тарелки. – А, впрочем, тебе бы неинтересно было. Ни мяса, ни рыбки сегодня к столу не подавали. Одни грибы.

Кот внимательно выслушал хозяина, сидя у двери, аккуратно обернув лапы хвостом. Уяснив все, что ему было сказано, он направился к стоявшей здесь на случай отдыха оттоманке, легко взлетел на нее, пару раз мазнул языком по лапам и, решив, что этого будет довольно, улегся на отдых.

– А это ты недурно придумал, – оценил Иван Никитич. – Прилягу, пожалуй, и я с тобой на пару минут. Передохну и с мыслями соберусь.