Наутро Иван Никитич поднялся рано, вместе с Маланьей. Лидия Прокофьевна с девочками еще спали, так что он написал жене пространную записку, выпил крепкого чаю, велел дать ему корзину да положить в нее вареных яиц и изрядный кусок испеченного давеча пирога с вязигой, в саду сорвал несколько яблок, и отправился на встречу с Виртаненым.

Художник уже ждал его у околицы.

– Вы вовремя, – похвалил он. – И с погодой нам повезло.

Иван Никитич отметил, что художник очень воодушевлен предстоящим походом в лес. Погода, и правда, выдалась подходящая: восходящее солнце то и дело пряталось за облаками, так что денек обещал быть не слишком жарким. Ходить по лесу под палящими лучами солнца утомительно, да и собранные грибы быстрее портятся.

Виртанен, вежливо поинтересовавшись, знакомы ли писателю здешние места и убедившись, что этот лес ему будет в новинку, предложил показать хорошую тропу. Они зашагали к лесу. Разговор двух черезболотинцев был поначалу пустым: о погоде да о грибах. Пока Иван Никитич прикидывал, как бы ловчее и незаметнее расспросить Виртанена о его встречах с Катериной Добытковой, художник вдруг сам, без всякого повода, перевел разговор на эту тему.

– Я кстати хотел спросить вас, Иван Никитич, удалось ли вам свести знакомство с Катериной Власьевной? Она ведь так и не пришла к нам на чай и записки никакой не прислала. Это на нее совсем не похоже. Помнится, вы упоминали, что она уехала. Но все равно Зиночка очень разволновалась. Ей взбрело в голову, что мы могли обидеть чем-то Катерину. В итоге вчера я послал к ним в усадьбу мальчишку справиться о ее здоровье. Но тот вернулся с известием, что хозяйки нет дома, а в гостях у них некто «тират». Мы долго гадали, кого это Добытковы у себя принимают: то ли пирата, то ли тирана…

– И кто же это был?

– Вы и были, Иван Никитич! Тамошний управляющий сказал мальчишке непонятное слово «литератор». Сослался на гостя, чтобы избавиться поскорее от зеваки из города. У них там как будто что-то стряслось? Мальчишка сказал, что видел полицейского возле усадьбы.

«Он, правда, не знает или хочет выведать, что мне известно?» – засомневался Купря, но рассказал:

– Там давеча на берегу брошенную мужскую одежду нашли, полный комплект, даже, вообразите, с обувью. Первой мыслью хозяев было, не утоп ли кто на озере. Вызвали полицию и до вечера искали, но ничего не нашли, слава Богу.

– Странное происшествие, – отозвался Виртанен. – А что Катерина Власьевна, здорова ли?

– Как я и говорил уже, мне известно только то, что она в отъезде, – отвечал Иван Никитич, ни словом не погрешив против истины и не нарушив обещания, данного Добытковым держать всю историю в секрете.

Тем временем они дошагали как раз до опушки леса. Утренняя сырость, теснимая лучами всходящего солнца, чувствовалась все меньше. Грибники сбавили шаг и сошли с тропы. Рощица здесь была приятная. Деревья стояли не часто, не образовывая буреломов и пропуская достаточно света. Здесь росли по большей части лиственные породы: березы да осины, иногда только среди светлых крон темной тенью вставали елки. Слетевшие листья лежали тут и там в траве обманными желтыми всполохами. Иван Никитич поначалу еще принимал каждый из них за шляпку лисички или сыроежки, но скоро его глаз подстроился к живому трепету лесных красок и света. И вот уже на дне корзины, прямо поверху взятого с собой завтрака, лежали несколько рыжиков и стройный подосиновик в нарядной красной шляпке, крепко насаженной на длинную ножку.

Перекликаясь иногда, дошли до ручья и сели на бревно, чтобы закусить. Как ни славно было прогуливаться по лесу с корзинкой в руке, Иван Никитич все же не выпускал из головы и своего намерения расспросить Виртанена о Добытковых и о Карпухине. Очистив яйцо от коричневой скорлупы и закопав ее в мох, Купря поделился:

– А я вчера, вообразите, попал в нелепейшую историю. Когда мы с вами расстались на вокзале, я зашел в трактир выпить чаю. Сижу пять минут, десять, никто не спешит мне подавать. Тут на удачу заходит наш пристав. И хозяин спрашивает у него: а это мол точно ли господин Купря? Тут я, признаться, воспарил. Вот она, думаю, слава писательская! Уже и простой обыватель узнает меня! А трактирщик возьми да и спроси: а чего это он у вас, Василий Никандрович, на свободе разгуливает, тогда как в газете напечатано было, что он человека убил!

Иван Никитич покатился со смеху, но Виртанен отнесся к рассказу с неожиданной серьезностью:

– Речь шла снова о покойном Петре Порфирьевиче? О Карпухине, которого вы нашли упавшим с голубятни?

– О нем. И той злополучной статье, которую Артемий Ивлин в нашем «Листке» опубликовал.

– Вы счастливый человек, Иван Никитич, что можете с таким юмором посмотреть на это происшествие. Мне оно представляется возмутительным! Вас публично оговорили, обвинив ни много ни мало в убийстве, а клеветник не только не был наказан, он еще и продолжает писать для газеты так, словно бы ничего предосудительного не случилось!

– Они принесли мне извинения и напечатали опровержение. Я зла не держу, тем более… – Иван Никитич прикусил язык, чуть не проболтавшись о том, что Сладков заказал ему материал о художнике Девинье. Рассказывать об этом ему не хотелось: представлялось, что, если собеседник узнает, что он собирает материал для публикации в газете, то не пожелает больше ничем с ним поделиться. – Да и потом как наказать Ивлина? Уволить? Тогда в нашем «Листке», пожалуй, только и можно будет прочитать что о погоде: какая была здесь год, два и три тому назад, да о том, как отмечает именины родня градоначальника. Сам-то Петр Анисимович ни о чем другом писать не желает.

– А я Ивлина раз и навсегда отучил писать обо мне и моей семье, – поделился Виртанен.

– Это как же, позвольте узнать, вам удалось?

– Слов он не понимает, так что я его взял за грудки и встряхнул хорошенько, чтобы вся дурь из него вылетела.

– Вы? Встряхнули Ивлина? – не поверил Купря. – Если бы я не от вас об этом услышал, то не поверил бы ни за что. Вы кажетесь таким сдержанным человеком.

– Оттого и сдержан, что внутри, бывает, все кипит, – неожиданно откровенно признался художник. – Человеку равнодушному или флегматичному сдержанность ни к чему. Эту черту приходится развивать в себе тем, кого чувства захлестывают.

– Так, значит, Ивлин и о вас какое-то вранье написал?

– О моей жене. Но теперь-то он больше о нас писать не станет. Даже вот когда у меня выставка была в зале Общественного собрания, то статью сам Сладков писал, а Ивлин отказался. Он считает, что так мстит мне, но я только рад.

Иван Никитич хотел было спросить, чего же такого Ивлин выдумал о жене Виртанена, но посчитал, что вопрос, да и ответ могут поставить их обоих в неловкое положение, и поспешил перевести разговор на другую тему:

– А ведь Карпухин, из-за которого у меня вся история с газетой вышла, был вашим соседом. От вас, надо думать, и голубятня эта его видна. Вы, полагаю, хорошо знали Петра Порфирьевича.

– Да, верно, голубятню его видно с нашего двора. Но с Карпухиным особенной дружбы я не водил. Да и он предпочитал общество голубей, – покачал головой художник. – Кажется, он целыми днями просиживал у себя на голубятне. Полицейский пристав сказал, что бедняга был пьян тем вечером и поскользнулся на мокрых бревнах, когда поднимался к своим птицам. Печальный конец.

– И вы согласны с приставом? В том, что тогда произошел несчастный случай?

Виртанен бросил на писателя несколько удивленный взгляд и пожал плечами.

– Я, признаться, не видел повода сомневаться. Раз пристав сказал, то, стало быть, так оно и было. А вы полагаете, полиция что-то скрывает?

– Нет, не в этом дело. Просто я подумал: точно ли полиция приложила все свое усердие, чтобы выяснить, что случилось с Карпухиным. Что если, скажем, голубятник был тем вечером не один, ссорился с кем-то. Вот вы ничего не слышали в тот вечер?

Виртанен снова пожал плечами, покачал головой. Потом вздохнул:

– Я не большой любитель прислушиваться к тому, о чем болтают за чужими заборами. Да, и вот теперь Карпухинский дом будет продан. Жаль, нет денег выкупить участок, он ведь рядом с моим. Кто теперь поселится там? Право, не хотелось бы шумных или навязчивых соседей. Впрочем, не стану докучать вам моими заботами. Давайте я лучше покажу вам одно местечко, где попадаются белые.

Они поднялись с поваленного ствола, на котором сидели все это время, и пошагали дальше по лесу в указанном художником направлении. Миновали болотистый участок с чахлыми тонкими стволами и вышли к пологим холмам, поросшим смешанным лесом и покрытым мягким белесым мхом.

– От города довольно далеко получается, – заметил Иван Никитич и вдруг нехорошее подозрение накатило на него. Всякий раз Виртанен говорит о том, что ему неприятно, когда докучают соседи, что он не любит пустой болтовни. И вдруг по собственному почину приглашает мало знакомого человека вместе отправиться в лес, да еще показывает грибные места. Откуда вдруг такая доброжелательность? Уж не хочет ли он заманить спутника в лес, да и… что? Бросить его здесь одного? Столкнуть в яму, заманить в трясину? Эх, и зачем только он стал сейчас расспрашивать художника о Карпухине! Вдруг Виртанен подозревает, что писатель мог в то злополучное утро заметить что-то, что уличило бы его в преступлении?

Иван Никитич с опаской отыскал глазами Виртанена. Тот стоял поодаль, среди деревьев, вполоборота к писателю, опустив корзину на землю. Купря присмотрелся. В руках Виртанена блеснул нож.

«Да что же это? Я ведь и не знаю ничего!» – похолодел Иван Никитич.

– А ведь я был прав, когда привел вас сюда, – крикнул Виртанен, и не вспомнив о корзине, поворотился к писателю.

Купря застыл на месте, не зная, что предпринять. Побежать? Нет, это будет как-то глупо. Он покрепче перехватил палку, которую подобрал, чтобы сподручнее было искать грибы среди опавших листьев. Виртанен, так и держа нож в руке, не спеша приближался.

– Здесь хорошее место. Мало кто так далеко заходит.

Иван Никитич словно прирос к поросшей мхом земле, не находя в себе сил хоть что-то сказать или сдвинуться с места. Тем временем художник подошел совсем близко.

– Смотрите! Такой большой, а ни одной червоточинки. Какая роскошь!

Виртанен поднял руку и продемонстрировал крупную иссиня-бурую шляпку белого гриба, аккуратно рассеченную пополам и упругое белоснежное грибное нутро.

– Вы только понюхайте! – Виртанен протянул Ивану Никитичу гриб. Тот заставил себя не отшатнуться и послушно втянул носом земляной, насыщенный тонкий аромат. Взгляд его невольно соскользнул к ножу, который художник держал в другой руке.

– У меня своя метода сбора грибов, – пояснил спокойно Виртанен, проследив за этим взглядом. – Найдя гриб, я не срезаю его, а выкручиваю из земли у самого основания. Кто-то объяснял мне, что так следует поступать, чтобы остаток срезанной ножки не загнивал и не портил грибницы. А нож использую уже потом. Если сомневаюсь, не побит ли гриб червем, то разрезаю его, чтобы не нести домой плохих грибов. А вы какого способа придерживаетесь?

– Я? – в растерянности, все еще не отойдя от испуга, пробормотал Иван Никитич. – Я, пожалуй, чаще просто срезаю. Да сегодня вот только как на грех не захватил ножа. Давно не ходил за грибами, знаете, подзабыл уже, как это делается…

«Да что это со мной творится?! – лихорадочно думал Иван Никитич. – Что за ерунду я себе вообразил? Испугался грибного ножа! Никогда раньше за собой такой мнительности не замечал! Право, стыдно».

Они снова разошлись. Место оказалось, и вправду, грибное, и скоро череда удачных находок уже совершенно отвлекла Ивана Никитича от мрачных подозрений. На возвратном пути, воодушевленный большим урожаем, он даже осмелился задать художнику непростой вопрос:

– А скажите, господин Виртанен, отчего вы решились отойти от своих привычек и не побоялись того, что я окажусь тем самым докучливым соседом, который станет раздражать и отвлекать вас?

Виртанен улыбнулся самой открытой улыбкой и сказал:

– Да я ведь вовсе не затворник. Были годы, когда я, действительно, избегал общества. На то у меня были причины. Поверьте, я охотно поддержу интересный разговор. Но сколько можно обсуждать цены на дрова и на сено, рецепты пирогов и варений, а то еще хуже – кто кому каким родственником приходится и сколько имеет доходу. Я увидел в вас, господин Купря, творческого человека и интересного собеседника. Кроме того, вы так стойко выдержали мою лекцию по архитектуре, которой я мучил вас в Петербурге. Мне потом было даже совестно, что я так насел на вас с рассказом о том, что вам могло быть вовсе неинтересно.

– Нет, что вы, архитектура – весьма достойная тема для беседы. Надеюсь, не разочарую вас в дальнейшем. Я тоже рад найти здесь хорошее общество, я ведь в Черезболотинске человек новый. И зовите меня, пожалуйста, Иваном Никитичем.

– Тогда и вы называйте меня просто по имени. Тойво. У нас так с женой заведено, чтобы не мучать знакомых сложными для них именами наших отцов.

Довольные друг другом и утренней вылазкой, они разошлись, условившись, что на следующий раз познакомятся семьями.