Проснулся Иван Никитич только когда внизу уже накрывали к ужину. Кот ушел. Спина от неудобной позы затекла. В комнате было сумрачно от того, что небо к вечеру заволокло низкими тучами. Иван Никитич с тяжелыми вздохами собрал посуду, за которой Глаша не посмела явиться, чтобы не помешать барину работать, и побрел в столовую. Поужинав без аппетита и наперед пожелав семье спокойной ночи, Купря рассказал, что статья у него не получается, и объявил о необходимости вернуться к работе над ней.
В кабинете, сев за письменный стол, он перечел неоконченный материал:
«Сколько художников потребно в одном городе? Скажем, в таком небольшом и тихом, как наш Черезболотинск? Без колебаний отвечаем: чем больше, тем лучше! Замечая прекрасное в привычных пейзажах и приметах простой жизни, творческий человек обогатит повседневность, расцветив ее новыми красками и чувствами.
Жители Черезболотинска, без сомнения, хорошо знакомы с живописными полотнами господина Тойво Виртанена, который полагает, что особенная красота здешних мест открывается внимательному зрителю весной и осенью. Лишнее не застит глаз и истинная душа… без прикрас…
Жителям Черезболотинска небезынтересно будет узнать, что этим летом наши края вдохновили и еще одного живописца. Имя его Фернан Девинье, и хоть родом он из Франции, но постоянным местом жительства избрал Петербург, где поселился близ Академии Художеств. Благодаря гостеприимству небезызвестной и уважаемой в городе семьи купцов первой гильдии Добытковых, этот удивительный художник смог познакомиться с новыми для него видами окрестностей столицы. В этом купеческом доме художник нашел самый ласковый прием и получил в пользование помещение под мастерскую. Начав еще в мае, он чуть не всякую неделю посещал усадьбу и выделял часы для того, чтобы запечатлеть на холсте гладь Длинного озера, окрестные леса и поля. Следует отметить необычную живописную манеру г-на Девинье, работающего в современном стиле импрессионизма. Эта живописная манера подразумевает, что художник стремится передать на холсте не столько то, что он видит, а скорее собственные чувства и впечатления. Ваш покорный слуга, ставший по счастливой случайности одним из первых, кому довелось увидеть работы мастера, был очарован тем изяществом, с каким г-ну Девинье удается передать переменчивый блеск воды под ярким солнцем и трепет листвы на ветру.
Не устану подчеркивать, что как бы высоко мы ни ценили творчество г-на Виртанена, но новый взгляд на наши места очень интересен и поучителен. Ни в коей мере не соревнуясь, но дополняя друг друга…
Выставка, без сомнения, была бы встречена с живым интересом и благосклонностью…»
Иван Никитич взялся за перо и в течении какого-то времени переделывал и дописывал статью. Довольно скоро он остался доволен тем, что получилось, взял чистый лист, переписал текст набело и положил его в папку.
Тем временем за окном совсем стемнело, капли дождя лениво шлепались по стеклу и листьям яблонь. В доме было тихо: убаюканные дождем, все отправились спасть раньше обычного. Ивану Никитичу же спать теперь вовсе не хотелось. Он взялся перечитывать начатый было давеча охотничий рассказ и даже кое-что подправил в нем, но дальше дело не пошло. Мысли его уносились к утреннему походу в лес, а потом и к вечеру, проведенному накануне у доктора, когда было прочитано Карпухинское паскудное письмо.
«И все же хотелось бы знать, кого из художников покойник имел в виду, – размышлял Иван Никитич, отложив в сторону перо. – И что, собственно, он видел. Что такого может связывать богатую купчиху с одним из живописцев? Любовная связь? Скорее всего. Тогда речь о Девинье. На это указывают и показания дворника с Васильевского острова, и запись в дневнике Добытковой, если, конечно, мы правильно ее поняли. Любовь… Вот и Лидушка сказала давеча, что любовь толкает людей на преступления. Карпухин узнал о романе Катерины и Фернана и принялся шантажировать богатую вдову. А она в ответ взяла да и отписала все свое имущество детям, чтобы проклятый шантажист не разорил ее семью. Фернан тем временем узнал о шантажисте и пришел к нему, чтобы сказать, что влюбленные покидают город, и потребовать от него молчания. Стараясь вырвать порочащее письмо из рук Петра, Фернан, не рассчитав силы, столкнул его с голубятни. Увидев, что негодяя постиг трагический финал, и опасаясь полицейского преследования, Фернан решает изменить внешность. На берегу озера, в укромном месте он остригает бороду, меняет одежду и бежит на родину. Катерина, написав письмо близким, поспешно следует за ним… Экий сюжет. Лидушке бы понравился!»
Иван Никитич вообразил себе тут же такую картину: вот его жена в светлом платье сидит под цветущей яблоней с книгой на коленях – почти как на холсте Девинье. Розовые лепестки неслышно срываясь с ветвей, опускаются на страницы, и она легким движением смахивает их на траву, чтобы дочитать последние страницы, на которых, преодолев все испытания, любящие сердца встречаются в Париже.
«Экая банальщина! – фыркнул Иван Никитич и поморщился. – Любовь. А если все-таки выгода, cui bono?»
Перед мысленным взглядом Ивана Никитича тут же нарисовалась широкая фигура его кухарки с одной рукой, упертой в крутой бок, а второй воздетой вверх в назидательном жесте: «Говорю я вам, все из-за денег!» Этого не хотелось признавать, но какая-то противная, сермяжная правда была в ее рассуждениях.
«Виртанен, очевидно, не богат, – неохотно размышлял Иван Никитич, откинувшись на стуле и глядя в темное окно, за которым ничего не было видно, кроме струй дождя. – Когда-то он жил в Петербурге, но вынужден был уехать – об этом он сам рассказывал. Видимо, не сводил концы с концами. И то сказать: картины его не для широкой публики. Слишком неброски и сдержанны. Он уезжает прочь из столицы и занимает в маленьком городке пустовавшее место местного живописца. Вот он уже вхож в дом богатой и умной купчихи, вдовы со вкусом и интересом к искусству. Он даже делает исключение из своих правил и пишет весьма недурной портрет ее дочери. Дает купчихе уроки живописи. Знакомит ее со своей женой. И вдруг является соперник: художник, работающий в модном стиле, да еще и француз. Чухонский художник отправлен в отставку. Что дальше? Не пожелает ли он отомстить тому, кто так беззастенчиво занял его место? Помнится, не далее, как сегодня на привале Виртанен рассуждал о том, что сдержанность – качество, необходимое тому, у кого в груди кипят страсти. Что там накипело в нем самом? Ведь опять же сам он мне сегодня признался, что как-то учинил насилие над Ивлиным. Стало быть, способен напасть на обидчика. Девинье, кажется, не был крупным мужчиной. Всего-то и надо было, что подкараулить соперника у озера. Помнится, Марья Архиповна говорила, что француз никогда не купался, должно быть, не умел плавать. Зачем только было остригать ему бороду? Чтобы по бороде утопленника нельзя было опознать? А Карпухин? Может, дело в том, что Виртанен хотел выкупить этот участок земли? Узнав об этом, Катерина Власьевна пообещала художнику денег, если он разберется с докучливым шантажистом? Она, кажется, действительно, что-то оставила ему по последним документам. Интересно, о какой сумме может идти речь?»
Этот сюжет не мог бы понравится Лидии Прокофьевне, да и самому Ивану Никитичу он отнюдь не нравился. Уставший от собственных мыслей и недобрых подозрений, он погасил лампу и отправился в спальню.
На утро настроение Ивана Никитича заметно улучшилось, чему немало поспособствовал плотный завтрак и проглянувшее после дождя солнце. Он еще раз перечел написанную вчера статью о французском художнике, подправил в ней кое-какие мелочи и отправился к газетчику.
Петр Анисимович встретил его приветливо, хотя на этот раз не предлагал уже ни пирогов, ни коньяку. От чая Иван Никитич отказался сам.
– Вот и заказанная статья, – Купря достал из папки и передал газетчику лист. – Скажу честно, с самим Девинье мне встретиться так и не удалось, хотя я даже в Петербург ездил, узнав его адрес и надеясь застать. Но дворник сказал мне, что его три дня как нету дома.
– И у Добытковых его нет?
– Нет и там.
– Хм… – сказал Петр Анисимович и сделал пометку на листе. – Не стоит ли эти сведения указать в статье, как вы считаете? Вы ведь наверняка слыхали, что давеча на озере со стороны Добытковской усадьбы полиция утопленника искала. Думали как раз на француза. Семья показала, что он купаться не любил и за все лето ни разу в воду не полез. А на берегу нашли мужской костюм, опознанный, как принадлежавший Девинье. Не подозрительно ли это? И ведь это не первый случай. Вот, помнится, в том году лето выдалось особенно жарким, да еще и засушливым. На озере парни купались с противоположного берега и один, видать, утонул, потому как не вернулся к своим вещам. Его тоже искали, да так и не нашли до сих пор. Я публиковал как-то статью об особенностях дна Длинного озера. Оно илистое, в некоторых местах, как слоеное тесто, да еще с ямами. Стоит человеку под первый слой провалиться и все, сгинет навеки: мертвое тело уже не выпустит на поверхность плотный ил.
– Страсти какие вы рассказываете, – искренне ужаснулся Иван Никитич – Моя кухарка проще объясняет: мол, проделки водяного.
– Все верно, – кивнул Петр Анисимович. – В простом неграмотном народе все природные явления находят толкование через яркие образы нечистой силы. Так что же, Иван Никитич, не желаете дополнить вашу статью парой предложений об исчезновении господина Девинье? Это придало бы особой остроты вашему повествованию.
Иван Никитич насупился и строго ответил:
– Не взыщите, Петр Анисимович, но я этого делать не стану. Сведения эти туманные, никто их подтвердить не может. Я своей репутацией дорожу. Вообще, статья моя направлена на то, чтобы жители Черезболотинска больше внимания обратили на труд творческих людей, живущих с ними по соседству, чтобы с уважением относились к тому, чем заняты живописцы. А то моя кухарка, вообразите, посчитала выход на пленэр постыдным занятием. А ведь всякий художник нам нашу жизнь с ее прекрасной стороны показывает. Где мы были бы без живописцев? Погрязли бы в повседневных заботах.
– Возвышенно мыслите, – с некоторой рассеянностью проговорил Сладков, перебирая бумаги на столе. – Я ваши взгляды ценю, дорогой Иван Никитич, они для высокой литературы, несомненно, хорошо подходят. Но для такой маленькой газеты, как наша, требуется что-то попроще да поострее, чтобы зацепить и развлечь обывателя.
– Для этого у вас Ивлин имеется, – совсем уже обидевшись, проговорил Купря, и вспомнил:
– Скажите, Петр Анисимович, а правду ли говорят, что однажды господин Виртанен напал на вашего Артемия из-за какой-то статьи?
– Было дело, – покачал головой газетчик.
– Так из-за чего сыр-бор занялся?
– А! Вот видите, любезный Иван Никитич, – Сладков торжествующе воздел палец к потолку. – Толкуете мне о возвышенных чувствах, а сами-то скандальчиком интересуетесь. И ведь скандальчику-то уж года три. А все интересно! Не обижайтесь, дорогой мой, я ваше чистое сердце ценю и переламывать вас не имею намерения. Должен быть у меня и такой писатель, кто от грязи под ногами глаза к чистому небу поднимает. Не знаю, долго ли вы так продержитесь, но я не стану тем, кто вас на грешную землю заставит возвращаться. Витайте себе в своих эмпиреях сколько влезет.
Иван Никитич сидел потупившись, смущенный, не понимая, то ли обижаться, то ли благодарить, то ли даже, может, извиниться. Петр Анисимович встал, похлопал его отечески по плечу и сказал:
– А статью ту, из-за которой у Виртанена с Ивлиным раздор вышел, я вам сейчас покажу. У меня ведь полный архив «Черезболотинского листка» хранится, за все годы. Это ведь мой ежечасный труд. Да мало кто его ценит. Чуть что не так: Сладков опять наврал. Я хоть и не высокое искусство людям несу, а тоже бывает сердце обида кольнет, как увижу завернутую в мой «Листок» селедку на базаре.
– Я вот никогда бы… – поспешил оправдаться Иван Никитич, но Сладков только махнул рукой и пошел из комнаты. Некоторое время его не было, но было слышно, как он перекладывает в соседней комнате стопки газет. Наконец, он явился с одним из экземпляров и положил уже слега пожухшую и начинающую желтеть страницу перед писателем.
– Вот извольте. Прочтите, да скажите мне ваше мнение. Для меня, признаться, та ссора между Ивлиным и Виртаненым осталась загадкой. Они ведь поначалу неплохо ладили. Виртанен иногда даже иллюстрировал для меня тот или другой материал. Он художник сговорчивый: высокой оплаты не запрашивал и всегда в срок свои картинки приносил. Но после ссоры с Артемием Тойво все чаще стал мне отказывать, отговариваясь другими заказами.
– Я этого не знал, – проговорил озадаченно Иван Никитич и погрузился в чтение злополучной статьи.