На коляске, любезно предоставленной Борисом Савельевичем, Иван Никитич мигом докатил до больницы. Все окна там были темны, ничего не оставалось, как ехать к доктору домой. По дороге Иван Никитич уже вполне успел убедить себя в том, что его другу крепко досталось при нападении на его кабинет.

«Почему я не расспросил как следует пристава о том, что случилось? Эх, и зачем я только поехал к Добытковым, да еще остался там на обед! – сокрушался Купря. – Что если бедный Лев Аркадьевич лежит весь день один и некому даже позаботиться о нем?»

Доктор отворил дверь сам, чем немало успокоил своего приятеля.

– Лев Аркадьевич, дорогой! Как я рад видеть вас в добром здравии! – воскликнул Купря. – Не застав вас в больнице, я уже черт знает что вообразил себе!

– Напрасно. Я не пострадал, – бодро отвечал Самойлов, широко открывая дверь и впуская писателя в дом. – Злоумышленник пробрался в мой кабинет, видимо, еще ночью или ранним утром. Когда я пришел, сестра уже заметила разбитое окно и послала за городовым. Сразу было видно, что урон нанесен небольшой. Я поначалу даже подумал, что вора спугнули. Он открыл шкаф и разбил три или четыре склянки.

– Пристав – я случайно встретил его в трактире – полагает, что это был приезжий человек, – рассказал Иван Никитич. Лев Аркадьевич в ответ напустил на себя загадочный вид и со значением молчал, пока писатель устраивался на диване.

– Или вы кого-то подозреваете? – насторожился Купря.

– Я поначалу решил, что вор залез за морфием. Врачебные кабинеты нередко пытаются ограбить. У нас уже был как-то подобный случай. Я попросил сестру проверить все по описи. Как ни странно, ничего не пропало, если не считать пары разбитых бутылочек с простыми микстурами. Тут как раз явился наш славный Василий Никандрович, и при виде его мне в голову тотчас пришла одна идея.

Тут ровно та же идея осенила и Ивана Никитича, он вскочил с дивана, ахнул и прикрыл рот ладонью.

– Вижу, и вы о том же подумали! Уж не прознал ли злоумышленник, что я взял улику из карпухинского дела и держу ее у себя в кабинете. Я обыскал весь свой стол, пересмотрел все бумаги. И моя догадка подтвердилась!

– Вор влез в кабинет, чтобы украсть обрывок письма? – Иван Никитич опустился обратно на диван, схватил и принялся от волнения терзать вышитую подушку. – Но зачем? Там ведь решительно ничего нельзя было прочесть!

– Вор мог об этом и не знать. Очевидно, он полагал, что эта записка может уличить его или кого-то замешанного в этом деле.

– Но если это так, то… – Иван Никитич во все глаза смотрел на Самойлова, – то это значит, что Карпухин мог слететь с голубятни вовсе не из-за того, что просто поскользнулся. Накануне вечером некто явился к нему и попытался отобрать письмо. Карпухин воспротивился, и тогда этот некто силой вырвал у него письмо и столкнул несчастного с высоты на землю. Или он упал в то время, как они боролись. И только уже потом неизвестный обнаружил, что завладел только частью письма. Откуда бы иначе злоумышленник мог узнать о существовании этой записки?

Доктор ходил по комнате, заложив руки за спину, и обдумывал то, что сказал писатель.

– Эта версия и мне приходила в голову, – согласился он, наконец. – Она представляется довольно убедительной. Впрочем, теперь уж мы вряд ли узнаем, что там произошло в тот день и что было в том письме.

Купря заерзал на диване, запыхтел.

– Нехорошо вам, Иван Никитич? – с некоторым злорадством спросил Лев Аркадьевич. – А и поделом! Сознавайтесь, сколько выпили уже сегодня?

– Я? Да разве ж я пил? Только немного водочки в трактире вместе с приставом – я вовсе и не собирался пить, но там такой казус произошел, я позднее вам расскажу. Потом, правда, выпил еще немного смородиновки с Марьей Архиповной. Как было ей отказать? Ну а с Борисом Савельевичем самую малость французского вина. Но это к делу никакого отношения не имеет! Вот вы сейчас говорите, что мы не узнаем, что было в той Карпухинской записке. А что бы вы сказали, если бы такая возможность была, да только надо было бы для этого поступиться своими нравственными принципами?

– О-о, да вы, видно, в той стадии опьянения, когда начинаются моральные терзания, – доктор налил стакан воды и поставил перед писателем. – Французы советуют выпивать столько же чистой воды, сколько алкоголя. Говорят, тогда и похмелья не будет.

– Да нет же, я серьезно! – обиделся Иван Никитич, но воду выпил. – Мне по чистой случайности досталось одно письмо. Оно… одним словом, оно не мне адресовано. Я и не собирался его читать. Но теперь, узнав, что кто-то охотился за той, первой запиской, я теряюсь и не знаю, не будет ли правильным его прочесть.

– Почему вы не отдали письма адресату? – не понял доктор.

– Адресат исчез.

– Почему не вернули письма написавшему?

– Потому что его уже нет в живых.

– Та-ак… – Самойлов прошелся по комнате, скрипя половицами, потом встал напротив Купри, взялся обеими руками за спинку стула и учинил допрос:

– Письмо адресовано купчихе Добытковой? Катерине Власьевне? Или пропавшему французу, которого сегодня искали на озере?

– Купчихе. С пометкой: передать в ее собственные руки.

– А писал письмо покойный Карпухин? Так как же оно попало к вам?

– По случайности. Я не хотел письма забирать. Возмутился только тем, до какого затрепанного состояния голубятник довел сборник моих рассказов. Заметил его ненароком на столе и забрал. А письмо уже дома увидел, когда оно из книжицы выскользнуло. Если бы я знал, что Карпухин тогда уже мертвый на дворе лежал, я бы, конечно, не притронулся к его вещам.

– И где же теперь это письмо?

Иван Никитич тяжело вздохнул, заглянул в пустой стакан. Потом полез все-таки во внутренний карман пиджака и достал конверт, который весь день проносил с собой. Лев Аркадьевич с осторожностью взял его из рук приятеля, покрутил, посмотрел на свет, как когда-то делал и сам Иван Никитич.

– Еще вчера я не решился бы этого предложить, – сказал он задумчиво. – Но сегодня, узнав, что кто-то не на шутку боится содержания записок покойного Карпухина, я предлагаю поступить не по совести, но прислушавшись к доводам разума. Да, вскрывать чужие письма – постыдное занятие. Но если, прочтя его, мы сможем узнать причину гибели голубятника, то разумно будет все же прочесть это письмо. Мы вскроем его аккуратно.

Лев Аркадьевич положил конверт на стол и отправился в другую комнату. Скоро он вернулся со спиртовкой, поджег фитиль, и поставил сверху плошку с водой.

– Попробуем вскрыть конверт, не надрывая бумаги, с помощью пара, – пояснил он. Оба приятеля уставились на воду.

– Если не смотреть, она как будто закипает быстрее, – поделился Иван Никитич.

– Это открытие тянет на Нобелевскую премию, – хмыкнул доктор. – Я, признаться, ждал вас раньше. Ивлин успел разместить в «Черезболотинском листке» короткий очерк, посвященный краже в лечебнице. Он, конечно, ничего не знал о записке Карпухина, так что написал как всегда неправду: мол, произошла очередная кража морфия.

– Я не читал сегодня «Листка», – рассказал Иван Никитич. – Утренним поездом ездил в Петербург по поручению Добытковых.

– Позвольте, с какой стати они гоняют вас с поручениями?

– Я ездил, чтобы разыскать этого их художника, господина Девинье. Он мне и самому нужен. Я ведь рассказывал, кажется, что Сладков готов оплатить мне статью о нем. Таинственный художник, что скрывается от всего города в усадьбе богатой купчихи и пишет прекрасные пейзажи.

– И что же Девинье?

– Я его не застал. По словам дворника, он уехал три дня назад. Как и Катерина Власьевна, заметьте. Зато на возвратном пути я столкнулся с Виртаненым. Случайностью это не назовешь: мы встретились на пути в художественную лавку, где я надеялся расспросить о французе.

Тем временем вода в плошке забурлила, доктор взял конверт и принялся водить им над паром туда и сюда. Бумага стала влажной и мягкой. Он поддел кончиком ножа клапан конверта, осторожно провел вдоль.

– Voilà!

На стол выпал сложенный пополам лист. Доктор и писатель склонились над ним.

«Катерине Власьевне Добытковой в собственные ее руки от Петра Порфирьевича Карпухина. Последнее предупреждение! Ежели после всех снесенных грубостей не будет мне выплачена назначенная мною денежная сумма, то предам огласке все ваши проделки. Вознеслась ты, Катерина, и город позоришь. Сама будешь во всем виновата. И рассказывай потом, кому пожелаешь, что это за художник и для чего он тебе потребовался. Ежели деньги мне не будут выплачены в три дня, то все, что я видел, я запишу и передам записки свои Артемию Ивлину. Уж он-то разберется, как с ними поступить. Три дня тебе назначаю, а там не плачь! П.К.»

Иван Никитич и Лев Аркадьевич обменялись потрясенными взглядами.

– Вот уж не думал, что самые скандальные наши догадки подтвердятся! – покачал головой доктор. – Так стало быть это правда: Карпухин шантажировал Катерину Добыткову? Денег с нее требовал за молчание! И в каком пошлом, грубом тоне!

– А она, видно, отказывалась платить, гнала его в шею. Тут вот он пишет о «снесенных грубостях», – Иван Никитич снова и снова перечитывал записку. – Так все дело в художнике? Мне ведь и дворник с Васильевского острова сказал, что квартиру для Девинье богатая барыня нанимала и иногда ходила к нему. Лица он в подробностях не разглядел под вуалью, но по описанию она похожа на Добыткову: высока ростом, спокойного нрава, хорошо одета.

– Так стало быть, Добыткова крутила роман с Девинье… – несколько разочарованно проговорил Лев Аркадьевич. – Невелика была бы тайна. Сплетен много поползло бы по городу, это бесспорно. Но на скандал эта новость не тянет. Катерина Власьевна супружеской верности не нарушает, она вдова. Да и богата. Богатым многое прощается. Не убивать же из-за такой сплетни Карпухина.

– «Запишу то, что я видел…» – прочел вслух Иван Никитич, а потом снова и снова повторил эту фразу.

– Да что это вас, батенька, заело, как старый граммофон? – фыркнул Лев Аркадьевич.

– А помните, мы с вами как-то предположили, что Карпухин мог пострадать из-за чего-то, что он увидел со своей голубятни?

– Похоже, так и вышло.

– Так как же он мог увидеть, что Добыткова встречается с Девинье? Усадьба-то на озере, далеко от Луговой, где покойник жил.

– Ну, так, может, он в городе их увидел. Где-нибудь неподалеку от его дома. В ее лавке, например.

– Вот уж вряд ли. Лавка на Покровской, ее тоже с голубятни не увидишь: далеко.

– Так, может, он и не с голубятни увидел, а так просто, когда мимо проходил…

Они помолчали, обдумывая открывшиеся обстоятельства.

– А что если карпухинские голуби доставляли записки, которыми обменивались Девинье и Добыткова, и голубятник видел эти послания и прочел их? – сделал новое предположение Иван Никитич. – Хотя, нет. Я ведь видел конверт в мастерской. Обычный почтовый конверт. Голуби-то ведь только маленькие записочки переносить могут, так ведь?

– Сомнительно, чтобы эти двое пользовались голубиной почтой, да еще при посредничестве Карпухина, – отмел эту версию Лев Аркадьевич.

– «Запишу что видел». Остальные, стало быть, не видели, а ему открылось.

– К чему вы ведете?

Иван Никитич еще раз перечел письмо, потом попросил налить ему еще стакан воды. Выпив его почти весь, он сказал:

– Покойный Карпухин жил на Луговой улице. Голубятня у него стоит отдельным строением, позади дома. Ни усадьбу, ни лавку Добытковых ему оттуда никак не видно. А вот дом и двор художника Виртанена, полагаю, можно разглядеть в подробностях. Там, правда, вокруг несколько старых деревьев растет, но, думаю, с голубятни все равно можно разглядеть и дом, и двор Виртаненых. Нет, правда, с чего мы взяли, что речь в письме идет непременно о Девинье? Француз в усадьбе появился только весной, и то не жил постоянно, а так, наезжал иногда, раз или два в неделю. В город носа он не показывал. Карпухин мог и вовсе не знать о нем.

– В городе, кроме него, живет только один художник, насколько мне известно. Тойво Виртанен.

– Моя кухарка говорит: мол, Черезболотинску и одного художника достаточно. Ей о французе было, кажется, ничего не известно, а уж она у меня любительница собирать сплетни.

Лев Аркадьевич, который было присел к столу, снова поднялся и принялся ходить взад и вперед.

– Ерунда какая-то получается. Виртанен – женатый человек, большой труженик, неглупый, прямолинейный. Что же это он, под носом у жены интрижку закрутил? Да и с чего вдруг? Он в своей жене души не чает. Нет, что-то здесь другое. Погодите-ка, Иван Никитич, покажите мне снова это похабное письмо! Что он тут пишет? «И рассказывай потом, кому пожелаешь, что это за художник и для чего он тебе потребовался». Для чего Добытковой мог потребоваться Виртенен?

– Для уроков живописи, – рассказал Купря. – Я об этом опять же от своей кухарки наслышан. Катерина Власьевна сначала заказала ему портрет дочери, а потом и сама пожелала брать уроки. Моя Маланья посчитала это вздорной и предосудительной выходкой. Может, и Карпухин, не разобравшись, в чем дело, усмотрел в этих занятиях что-то недостойное?

– В этом случае, недолго было ему разъяснить, для каких целей художник встречается с Добытковой. Выступая в роли шантажиста, Карпухин просто сам выставлял себя на посмешище. Даже если обыватели восприняли бы желание купчихи заняться изящными искусствами как пустую прихоть, то здесь решительно нет повода для преследования, вымогательств и убийства. Блажь богатой свободной женщины.

– Что же тогда? Что он мог узнать?

– Мне, право, решительно ничего не идет на ум, – доктор опустился на стул, словно исчерпав весь запас энергии.

– А знаете что, Лев Аркадьевич? Я ведь завтра условился с Виртаненым пойти за грибами. Попробую расспросить его. Хотя он мне показался довольно скрытным человеком. Вряд ли удастся вызвать его на откровенность.

– Вы собрались за грибами? Впрочем, мне говорили, что белые как раз пошли. Что ж, будьте там осторожны.

– Быть осторожным? Вы на что-то намекаете? На что-то, что вам известно о моем завтрашнем спутнике? Вы ведь давно его знаете? Это может быть даже не знание, а интуиция. Я верю в интуицию.

– Я тоже, любезный Иван Никитич, верю в интуицию. Вам и наука подтвердит, что интуиция – это те наблюдения, которые человек сделал, но еще не осмыслил в полной мере. Так вот, по моим разносторонним наблюдениям, от господина Виртанена вам никакой опасности не грозит. Скорее наоборот, вы можете спокойно полагаться на опыт и суждения этого достойного человека.

– А о какой осторожности вы тогда говорите?

– Да вот пятого дня моя соседка, что из дома напротив, отправилась в лес, да и заблудилась. Только на следующее утро вышла к деревне. Слегла после этого и до сих пор не встает. Так что примечайте, в каком направлении идете через лес. И берите только те грибы, в которых уверены. А то вот тоже был случай давеча…

– Полноте, Лев Аркадьевич, я хорошо ориентируюсь на местности и в грибах разбираюсь, – отмахнулся Иван Никитич.