Полночи Иван Никитич провел у себя в кабинете, записывая во всех подробностях необычайные события прошедшего дня. Обдумывая предстоящую встречу с Девинье, он набросал пару вопросов.

«А что, если француз вовсе не пожелает со мной говорить?» – засомневался он. И тотчас придумал, что возьмет с собой письмо, найденное в книге у покойного Карпухина и адресованное Катерине Добытковой с пометкой «в собственные руки». Если художник будет неразговорчив, то можно показать ему конверт и сказать, что у Купри к ней поручение. Глядишь, и удастся что-то узнать.

На утро, едва перекусив, он поспешил на первый поезд до Петербурга и позволил себе купить билет в вагон первого класса: Борис Савельевич накануне щедро снабдил его сверх необходимой суммы. Иван Никитич надеялся дорогой выспаться на мягком сиденье, но предстоящая встреча с загадочным французом – писатель искренне надеялся, что тот пребывает в добром здравии, а найденная на озере одежда принадлежит кому-то другому – так будоражила его, что сна не было ни в одном глазу. Он достал блокнот и перечел все сделанные за последние дни записи. Получалось, что Катерина Власьевна исчезла – уехала сама или была увезена кем-то – вечером двадцать шестого августа, о чем уведомила семью письмом, обнаруженным, правда, лишь два дня спустя. Двадцать седьмого августа утром был найден мертвым Петр Порфирьевич Карпухин, пролежавший всю ночь под дождем. То есть, выходит, что с голубятни он упал – сам ли? – в тот самый день, когда исчезла Добыткова. Возможно ли не связать два этих происшествия? С другой стороны, даже с учетом письма, написанного голубятником купчихе, такая последовательность событий отнюдь не доказывает, что между ними есть какая-то взаимосвязь или что одно стало причиной другого. И, наконец, вчера выясняется, что загадочный художник Девинье отбыл из усадьбы Добытковых не попрощавшись, а на берегу озера найдена брошенная мужская одежда и остатки срезанных волос.

«Как же это все загадочно и таинственно! – размышлял Иван Никитич и грыз кончик карандаша. Он не замечал ни плоских, убранных полей, ни лесочков, с желтыми и рыжими заплатками в листве, проплывающих за окном вагона. – Кажется очевидным, что смерть Карпухина переплетена с исчезновением купчихи и художника. Мало того, что умер голубятник в тот самый день, когда Катерина Власьевна уехала, так ведь у него еще и письмо было к ней! А я ведь так и не решил, что делать с этим проклятым письмом! – спохватился Иван Никитич. – Вот давеча Борис не засомневавшись заглянул в записку, выпавшую из письма, найденного в мастерской художника. Хотя, впрочем, письмо давно было уже вскрыто, а конверт, очевидно, использовался для хранения денежных купюр, записка же просто завалилась в него. Однако же подозрительно. Откуда у Девинье список дел Катерины Власьевны? На что он ему? Впрочем, художник мог взять листок по рассеянности, например, чтобы сделать на обороте какой-нибудь набросок или черкнуть записку. А как же все-таки поступить мне с посланием, которое было у Карпухина? Передать Борису?»

Мысли писателя лихорадочно крутились вокруг событий прошедших дней, не давая сомкнуть глаз ни на минуту.

Прибыв на вокзал в Петербурге, он тут же нанял извозчика и покатил на Васильевский остров. Виды многолюдных столичных улиц несколько развлекли его. Выехав на набережную Невы, он начал даже было сожалеть о переезде в пригород, накатили воспоминания о прежней беззаботной жизни, ресторанах, веселых знакомцах и пирушках. Иван Никитич залюбовался невским простором. Впрочем, когда проезжали мимо фигур сфинксов, что возле Академии Художеств, писатель вспомнил о загадке, приведшей его в столицу, спохватился, что сейчас предстоит серьезный разговор, загодя достал блокнот и карандаш. Тем временем подкатили к дому, где должен был проживать Фернан Девинье.

Иван Никитич отпустил извозчика и огляделся. Он стоял перед приличным каменным домом в четыре этажа. Вряд ли художник мог позволить себе нанять здесь хорошую квартиру. Наверняка, он занимает каморку на чердаке, которая служит ему и мастерской, и спальней, и столовой. Вход будет, должно быть со двора. Купря направился к подворотне, где тотчас столкнулся с дворником.

– Скажи-ка, братец, – обратился к нему писатель. – Где в этом доме проживает господин Фернан Девинье, французский художник?

– Это вам, барин, с парадного хода надо подняться, – пробасил дворник и указал рукояткой метлы, куда идти. – У него квартира в четыре комнаты на втором этаже.

– Да что ты говоришь! В четыре комнаты? У художника? Должно быть у господина Девинье много заказов, раз он может оплатить этакие хоромы.

– Откудова мне знать?

– Так говоришь, мне пройти через парадную на второй этаж?

– Точно так. Через вон ту парадную и на второй этаж. Да только его дома нету. Уж третий день.

– Нету дома? Верно ли ты знаешь? Я к нему по важному делу приехал.

– А нету его. И вчера не было, и давеча. Уж мне-то положено про всех жильцов знать.

– Как жаль… – расстроился Иван Никитич.

– Да тута, барин, и другие художники имеются. Може вам и другой какой сгодится? Тута их полно. Видели где свинксы каменные сидят на берегу? Вы туда сходите. Там, надо понимать, цельная академия художников.

– Нет, братец, мне бы этого самого Девинье надобно. А часто ли он так надолго уезжает?

– Случается. Говорят, что ездит в Черезболотинск. Тамошние виды рисовать. Это верст пятьдесят будет. Как будто здесь ему рисовать нечего.

– Так ведь я, братец, как раз из Черезболотинска и приехал за ним!

– Вот ведь… – буркнул дворник, уже совершенно теряя интерес к докучливому провинциальному господину. Иван Никитич быстро сообразил, как вернуть расположение дворника, достал из кармана монету, покрутил ее в солнечном луче и спросил:

– А расскажи-ка мне, любезный, о господине художнике. Я в долгу не останусь.

– Да что рассказывать… А вы не из газеты будете?

– А хоть бы и из газеты. Или ты что-то особенно примечательное можешь мне о нем поведать? Что-то странное? Ты, может статься, знаешь что-то такое, за что тебе небольшое вознаграждение полагается?

Дворник переложил метлу из одной руки в другую, что-то соображая.

– Так вы про барыню, небось, спросить хотели?

– Что за барыня?

– Да ездила к нему все время. По одеже видать, что богатая. Пройдет к нему и сидит там до вечера, а бывало, что и до следующего дня. Так-то. Говорят еще, что она для него квартиру и нанимала.

Иван Никитич вынул из нагрудного кармана так и оставшуюся у него фотографическую карточку с портретом Катерины Власьевны и показал дворнику. Тот бережно взял ее, поднес к глазам, потом отвел руку. Почесал в бороде, покачал головой:

– Похоже, что эта самая и есть. Она, правда, под вуалями ходила, лица толком не видать. Но похожа. Ростом высока. Тихая женщина, ни разу мне худого слова не сказала. Так она замужняя, значится? Что же, муж ейный уже все прознал? Ой-ей. И польстилась же на такого.

– А что он?

– Да что? Одно слово: хранцузишка. Все молчком да бочком. По-нашему почти и не понимает. Сходит в лавку за красками и сидит там у себя, носа не кажет. К нему и не приходил никто, акромя той барыни. А сейчас вот нету его.

– А где, любезный, эта лавка с красками? О которой ты говоришь? – заинтересовался Иван Никитич, передавая дворнику подготовленную монету. Надежда на то, что в художественной лавке смогут больше рассказать о французе, была, надо признать, невелика, но у кого еще можно разузнать что-нибудь о Девинье, Купря не придумал. Лавка была тут рядом, и он решил пройти до нее пешком.

По пути Иван Никитич размышлял:

«Итак, купчиха и художник. Она нанимала для него здесь квартиру. Оба пропали три дня назад. Сколько совпадений, однако же! Глупо было бы уже закрывать на это глаза. Что ж, вероятно, вместе и уехали. Но как будто бы в этом сюжете есть какая-то странность. Десять лет Катерина вдовствует, ведет дела большого предприятия, характером решительна. И вот он: по-русски двух слов связать не умеет, собой неказист, не богат, не знаменит… Ради такого вдруг все бросить, да еще и отписав нажитое семье, себе ничего не оставив? Познакомились-то они весной, и полугода не прошло. И когда успели сговориться? Что за чудной сюжет? Добыткова и Девинье. Не могу представить себе этих двоих вместе. Судить, правда, могу только со слов других людей. Словно бы кто-то хочет подсунуть мне пошлую историю, да только сразу видно, как плохо она сочинена. Мертвый голубятник с письмом, богатая купчиха без приданого, неказистый французский художник…»

Иван Никитич свернул на набережную и тут же нос к носу столкнулся с господином, которого сразу с изумлением узнал.

– Господин Виртанен!

– Господин Купря! Вот неожиданная встреча!

– А вы какими судьбами здесь?

– Я часто здесь бываю, – пояснил Виртанен, и Иван Никитич затаил дыхание. Вот сейчас он скажет, что идет к Девинье, признается, что хорошо знаком с ним, что все знает о них с Добытковой. Но черезболотинский художник предложил более простое объяснение:

– Здесь при Академии лучшая в городе лавка художественных принадлежностей.

Тут Иван Никитич заметил, что тот, и правда, держит под мышкой несколько свертков.

– А я, вы знаете, как раз тоже туда иду!

– Неужто и вы решили заняться живописью?

– О, нет, – Иван Никитич замотал головой. – Мне сказали, что я смогу разыскать там господина Девинье. Он мне нужен по делу.

– Вот как? А я думал, что вы незнакомы. Но знаете, я ведь вот только что оттуда. Кроме меня других покупателей в лавке не было. Вам, видимо, неверно указали, что вы там его застанете.

– Как жаль, – несколько растерянно проговорил Иван Никитич. – И что за неуловимый человек этот Девинье!

Виртанен достал часы, посмотрел, аккуратно убрал их в карман и, обдумав что-то, проговорил:

– Я мог бы справиться о нем в Академии, да только уже не сегодня. Мне не хотелось бы опоздать на дневной поезд. Дома есть еще дела, а утром нужно рано встать. Я, знаете ли, собрался за грибами.

– За грибами? Как интересно! Я, признаться, и сам страсть как люблю собирать грибы!

Виртанен снова взял небольшую паузу, чтобы взвесить следующее свое предложение, потом вдруг позволил себе хоть и сдержанную, но вполне теплую улыбку и сказал:

– Если желаете и располагаете временем, я мог бы показать вам места. Вы ведь не так давно в Черезболотинске. Сможете подняться завтра до света?

– Неожиданное предложение, – для вида засомневался Купря. – А, впрочем, места посмотреть было бы недурно! Да и грибы я люблю. Прекрасная закуска! Почему бы, и правда, завтра не отправиться в лес? Погода стоит чудесная!

– Так, значит, договорились? А сейчас, если вы тоже едете уже домой, нам стоит поспешить на вокзал.

Они наняли извозчика. Пока Иван Никитич прикидывал, как бы ловчее расспросить художника о семействе Добытковых, тот, завидев торжественное здание Академии Художеств, принялся читать Ивану Никитичу целую лекцию о русском классицизме. Уже переехали Благовещенский мост, а художник все говорил.

– Вы изрядно разбираетесь в архитектурных стилях, – похвалил Иван Никитич. – Я, признаться, в здании Академии ни разу и не был. Слыхал только, что там по сей день бродит призрак архитектора, господина Кокоринова, повесившегося на чердаке.

Виртанен нахмурился:

– Насколько мне известно, он вовсе не повесился, а умер от водяной болезни. Впрочем, я не любитель обсуждать ни чужую жизнь, ни чужую смерть. Вот вас давеча тоже оговорили в «Черезболотинском листке». Должно быть, это было весьма неприятно. Я взял себе за правило никогда не говорить о том, что мне достоверно не известно. А что до архитектуры… Я не столько знаток, сколько ценитель. Люблю разглядывать примечательные здания. А уж в Петербурге есть на что посмотреть.

– Должно быть, в Черезболотинске вы испытываете настоящий голод по такого рода впечатлениям, – вздохнул Иван Никитич, расстроенный признанием художника о том, что обсуждение других людей ему не нравится. Как теперь расспрашивать его о Добытковой?

– Что ж поделать, – Виртанен покачал головой. – Пришлось оставить Петербург. Впрочем, я часто приезжаю сюда. Нарочно не покупаю ни красок, ни кистей впрок, чтобы всегда иметь повод поехать в лавку и пройтись по набережной. Люблю эти места!

– Так раньше вы жили в Петербурге?

– Да, но изменились обстоятельства. Мне нужны были деньги, и я вынужден был продать квартиру. Я вырос здесь недалеко.

– А господин Девинье нанимает квартиру на Васильевском острове. Вы не знали?

Виртанен равнодушно пожал плечами и замолчал. По дороге до вокзала они больше так и не коснулись волновавших писателя тем. Художник то и дело привлекал внимание Ивана Никитича к тому или другому зданию, говорил об архитекторах и примечательных деталях.

«Ну ничего, – думал Купря. – Сейчас сядем в вагон. Непременно предложу ехать первым классом. Про добытковские деньги, конечно, не стану говорить. А чтобы он из вежливости или из гордости не отказался, скажу, что это издатель оплачивает мои поездки, да денег не считает. Кто же откажется ехать в первом классе да на бархатном диванчике? Там-то я его и разговорю. Как-никак два часа вместе трястись, а за окном все леса да поля. Тут этот любитель архитектуры мигом заскучает».

Но когда прибыли на вокзал, и Иван Никитич предложил первый класс, Виртанен решительно отказался.

– Не обессудьте, если вам угодно, поезжайте в синем вагоне. Я предпочитаю желтые.

Иван Никитич почему-то обиделся. Но взял билет тоже во второй класс.

«Все-таки он гордец. И упрямец», – подумал писатель, а художник, словно прочитав его мысли, сказал:

– Нам два часа трястись. А я, знаете, Иван Никитич, не могу столько времени без дела сидеть.

«Ну все, сейчас в книгу уткнется, и всю дорогу я из него слова не вытяну», – понял Купря. Но художник, разместив не без труда все свои свертки, достал из кармана блокнот, остро отточенный карандаш и с живым любопытством оглядел вагон. Пассажиров набралось достаточно, и он с удовлетворением кивнул. Потом перевел взгляд на Ивана Никитича и спросил:

– Позволите с вас сделать набросок?

– Извольте. А зачем вам? Вы давеча говорили, что портретов не пишете.

– Руку и глаз художнику надобно тренировать постоянно. Дорогой я обычно делаю быстрые наброски. Если ехать третьим классом, то там особенно интересные типажи попадаются. Но вас уж я общим вагоном мучить не осмелился бы. А портретов на заказ я не пишу, это верно. Пробовал по молодости лет, но обидел нескольких человек.

– Изобразили неприукрашенную правду? – вспомнил Иван Никитич разговор в мастерской. – Выходит, Татьяну Добыткову вы написали, потому что она красивая барышня? Ее как ни изобрази, все равно будет хороша?

– Я уступил просьбам ее матери. Да и деньги были нужны. Впрочем, кажется, я уже говорил об этом, – спокойно отвечал художник. Он вырвал лист из блокнота и передал набросок Купре. Черты лица и наклон головы были схвачены точно, вид у писателя на рисунке был слегка озадаченный.

– Благодарю. Пожалуй, вставлю в рамку, любопытная зарисовка получилась, – учтиво ответил Иван Никитич. Художник кивнул, выбрал себе другую натуру и принялся за новый набросок.

Прибыв на черезболотинский вокзал, они распрощались, причем Виртанен не забыл повторить свое приглашение отправиться назавтра за грибами.