Распрощавшись на вокзале с художником, Иван Никитич хотел было взять извозчика, чтобы сейчас же ехать в усадьбу Добытковых, да спохватился, что с утра не имел во рту и маковой росинки. Отправиться домой и пообедать? Но после обеда не захочется уже никуда ехать. Иван Никитич оглядел вокзальную площадь и глаза его остановились на вывеске трактира.

«Что ж, ничего дурного не будет, если я загляну туда ненадолго, – решил он. – Так растрясло меня в поезде, что надобно перед визитом в усадьбу немного передохнуть. Выпью, пожалуй, горячего чаю с каким-нибудь пирогом».

Иван Никитич вошел в трактир и уселся за стол в ожидании, когда к нему подойдут. Он давно уже не ездил в Петербург, так что долгая дорога на поезде – пусть сначала и первым классом – а потом и на извозчике несколько вымотала его, так что поначалу ожидание показалось ему даже приятным. Но скоро он обратил внимание, что несмотря на малое количество посетителей, никто не торопится подойти к нему. Половой – длинный белобрысый юнец переговаривался о чем-то с хозяином, поглядывая на Купрю. Писатель поднял руку, подзывая кого-нибудь из них, но те только ниже склонили головы и зашушукались еще тише. Иван Никитич оглядел свой костюм, пригладил волосы и провел ладонью по усам. Все, кажется, было в порядке.

– Любезный! – позвал он. Явился еще один половой, произошло какое-то замешательство. Иван Никитич совсем собрался было уже возмутиться нерасторопностью трактирной прислуги, но тут дверь с шумом отворилась и на пороге явился полицейский пристав. Он звучно протопал в середину зала, оглядел трактирную публику, подкрутил кончики усов вверх и откашлялся. Посетителей в это час в трактире было человек семь или около того. Все это были лица для Купри незнакомые, скорее всего, это и были проезжие люди. Все они поглядели на пристава спокойно и скоро вернулись каждый к своей трапезе. Видимо, и Василий Никандрович не признал никого и, убедившись в том, что ни один из посетителей трактира при виде полицейского не пугается и не делает попытки к бегству, вздохнул, оправил ремень и направился к столику писателя – единственного знакомого ему здесь сейчас черезболотинца.

– Доброго здоровья, Иван Никитич! Позволите присесть с вами?

– Кто же может вам не позволить, Василий Никандрович? – удивился Купря.

Шмыг пожал плечами и опустился напротив.

– А я вот по пути из Петербурга в усадьбу Добытковых решил зайти чайку выпить. Что-то растрясло меня дорогой, – посчитал нужным отчитаться Иван Никитич.

– Так значит, направляетесь к Добытковым? – покивал пристав. – Что они там за суету затеяли? Вчера явились в участок с требованием разыскать их матушку, потом заявили об утопленнике. Я сегодня с утра отправил к ним на озеро двух городовых.

– Катерина Власьевна оставила семье престранное письмо и исчезла… – пустился было в объяснения Иван Никитич, но пристав только отмахнулся:

– Слыхал я про это письмо. Больше вам скажу: даже читал его. Борис Добытков сам мне его явил как знак таинственного исчезновения своей матушки. Ничего странного в этом письме я не усматриваю. Я так думаю, что нашла Катерина себе полюбовника и уехала с ним. Да и давно бы так. Пусть уж бы дети своей жизнью жили. А то висят на ней, как котята. Борис на фабрике шага не сделает, не посоветовавшись с маменькой. Татьяна от каждого жениха нос воротит, лишь бы привычной жизни не менять. Георгий тот и вовсе забот не знает. Объявит, что занят по торговым делам, и шастает по заграницам в свое удовольствие. А дела все Катерина тянет. Да дома еще мужнина сестра помыкает. Марья – здоровая баба, а с дивана не встанет, чтобы хоть на кухне распорядиться.

– О-о, – протянул Иван Никитич, которому семья Добытковых вдруг открылась совсем с нового ракурса. – Я не знал всего этого…

– А что же это вам чаю не несут? Эй, любезный! – крикнул пристав. К ним подошел сам хозяин трактира.

– Подай нам, братец, чаю. Да пирожков что ли каких. Какие у тебя сегодня есть?

Трактирщик открыл было рот, чтобы ответить, но посмотрел на Купрю и промолчал.

– Да что это ты, братец, стал столбом? Или оглох?

– Дозвольте спросить, господин пристав, – проговорил, наконец, трактирщик. – Мы вот тут хотели бы полюбопытствовать. Это с вами писатель Купря? Тот самый?

– Это я, – подтвердил Иван Никитич и на душе у него потеплело. Вот уже и простой трактирщик узнает его. Видно, прав был издатель, когда уверял, что его, Ивана Купри, рассказы могут быть интересны самой широкой публике, даже и простой. Иван Никитич приветливо взглянул на трактирщика, но тот смотрел только на полицейского.

– А как же это, господин пристав, разве не должны вы его в острог отправить? Ведь ежели он одного человека давеча убил, так ведь может нынче и другого порешить…

– Что-о? – взревел Василий Никандрович, грохнул кулаком по столу, поднялся на ноги и в момент ухватил трактирщика за грудки. – Ты что несешь, подлец? Да это тебя надо сейчас в острог!

Шмыг перехватил трактирщика за шиворот, развернул лицом к Ивану Никитичу, который был испуган никак не менее бедного мужика.

– Запомни, морда твоя кабацкая! Вот сидит перед тобой Иван Никитич Купря, знаменитый в Петербурге литератор. Через его писательские таланты скоро всему Черезболотинску слава сделается. А ежели кто его тут незаслуженно будет обижать, так он может нас и ославить на всю империю. Смотри, да запоминай хорошенько! Да гордись, что он в твой шалман заглянул!

– Прощенья просим! А как же в газете пропечатано было? – повторял трактирщик, кланяясь, понуждаемый крепкой хваткой полицейского.

– А газеты надо свежие читать! – наставлял пристав, – Что во вчерашней пропечатано, то, может, сегодня уже и неправда.

Он, наконец, отпустил, бедолагу и тот тут же исчез. Но уже через мгновение на столе появился не только чай, но и графинчик водочки, и тарелки с балыком и солеными огурчиками, и расстегаи с рыбой.

– Да я бы только чаю… – беспомощно проговорил Иван Никитич. Вся сцена показалась ему пугающей и до крайности неприятной. Выходит, его не желали здесь обслуживать, потому что прочитали в «Черезболотинском листке» о его аресте после смерти Карпухина. А как же опровержение? То, которое аршинными буквами! Или здесь тоже считают, что дыма без огня не бывает? И как же теперь? Сколько еще людей в городке останутся при мнении, что Иван Купря – столичный душегуб? Не желая показать, как его удручает то, что произошло, Иван Никитич наполнил рюмки и предложил помянуть покойного Карпухина.

– А что, Василий Никандрович, его наследники еще не объявились?

– Приехала его сестра. Она уже наняла душеприказчика и дом выставляет на продажу.

– Ах вот как… А скажите, нельзя ли будет посмотреть, не осталось ли на голубятне остатка письма, обрывок которого покойник сжимал в руке? Помните, Лев Аркадьевич нашел?

Пристав нахмурился, налил еще, потянулся за расстегаем.

– Да еще и эта история со Львом Аркадьевичем. Одного не пойму: как Ивлин успевает обо всем прознать чуть не раньше меня? Ведь я только кабинет осмотреть успел, а он уже об ограблении в «Листок» статью настрочил!

– О каком ограблении?

– Так вы, стало быть, еще не слыхали?

– О чем?

– О том, что сегодня ночью в кабинет к доктору кто-то влез. Тут все одно к одному: у Добытковых утопленника ищут, а вот пожалуйте еще и ограбление. И куда этот город катится? У меня и людей столько нету, чтобы два безобразия одновременно рассматривать. Борис Добытков на лодке по озеру плавает с двумя городовыми, доктор Самойлов вокруг ограбленного госпиталя бегает, а я за всеми поспевай. Цирк какой-то устроили.

– Это он бегает, чтобы успокоиться, – припомнил Иван Никитич. – В древности человек убегал от хищника. Доктор говорит, что если попрыгать или побегать, то организм легче понимает, что опасность миновала.

Пристав посмотрел на писателя, как на малое заигравшееся дитя, и сказал вдруг:

– Одна надежда, что сентябрь холодным будет.

– А при чем тут, позвольте узнать, сентябрьская погода? Или это вы имеете в виду, что в «Черезболотинском листке» и о погоде тоже врут?

– Это я имею в виду, что дачники начнут возвращаться в Петербург, и порядка в городе станет больше. Тут с осени до весны каждый черезболотинский житель у меня на виду, не забалуешь. Свои бы не стали доктора грабить, это кто-то из приезжих. Была уже тут как-то раз похожая история. За морфием влезли.

– А что если все эти происшествия как-то связаны между собой? Вы этой связи не усматриваете, Василий Никандрович? Ведь смерть Карпухина и отъезд Катерины Добытковой, почитай, в один день приключились. А с ней и французский художник пропал из усадьбы, никого не уведомив и оставив на берегу озера всю свою одежду и клочья бороды. А теперь вот еще и врачебный кабинет кто-то ограбил?

Пристав долил остатки водки в рюмки, покачал головой и подвел итог:

– Дело Карпухина закрыто, там налицо несчастный случай. Наследница ко мне претензий не имеет. Купчиха Добыткова отбыла, оставив письмо. Ничего подозрительного в ее отъезде не усматривается. А что до вещей на берегу и кражи из лечебницы – в этих двух случаях ведется расследование. Вы, господин писатель, если угодно, пишите об этом роман и в нем какие вам пожелается связи между всеми этими событиями усматривайте. А у меня все должно быть по инструкции. Ваше здоровье!

Он выпил, крякнул, хрустнул соленым огурцом, поднялся на ноги, погрозил кулаком трактирщику и направился к дверям. Иван Никитич остался сидеть в растерянности и в то же время в крайнем воодушевлении: экий сюжет завязывается! И все же: бедный Лев Аркадьевич! Уж не пострадал ли он? Иван Никитич решил было немедленно ехать к Самойлову, но потом вспомнил о своем обещании Добытковым. «Заеду сначала к ним, это ведь ненадолго. Всего-то и сказать, что Девинье я по его адресу не застал, – подумал он, – А потом сразу к доктору!»