Напрасно вы беседою шутливой

Мой тяжкий сон хотите перервать¹!

^2-Твоей душе покорность невозможна,

Она болит и рвется на простор^-2.

«Призрак, да, призрак! – повторял мысленно Троекуров, спускаясь по лестнице в мрачные сени дома. – Не любовь у нее, не увлечение, a все то же болезненное искание, зуд беспокойного ума, рвущегося за пределы возможного… A я?..» Он не договаривал… На душе его было темно и трудно, и он как бы боялся разобраться в наводнявших ее ощущениях. Ему хотелось отбиться от них, отогнать, рассеяться каким-нибудь внешним, посторонним занятием… Он вспомнил о своей конторе, помещавшейся тут же рядом, на Покровке, и, выйдя на улицу, направился туда.

Контора состояла из трех комнат, из которых первая служила приемною, вторая – «канцелярией», a третья, маленькая, выходившая на двор, с спокойною мебелью, несгораемым шкапом для хранения денег и письменным столом, служила рабочим кабинетом Троекурову, когда он приезжал по делам в Москву.

Он вошел, застал конторщика и двух его писцов за счетами и, пройдя в этот свой кабинетец, потребовал полугодовой отчет по сахарному заводу «с документами».

Он рассчитывал, что ему за этим «часа на два работы хватит», и, потребовав каких-то предварительных сведений от конторщика, выслал его затем из комнаты и погрузился в дело с карандашом в руке.

Ему приходилось перелистать и проверить страниц пятнадцать всяких статей, исписанных колоннами цифр, но он не был в силах одолеть и одной. Цифры прыгали и путались пред его усталыми глазами. Нервы, чрезмерно натянутые бессонницей и прожитыми им сейчас ощущениями, отказывались повиноваться ему. Им овладевала неодолимая дремота. Он безотчетно откинул голову в спинку старинного кресла, на котором сидел пред столом, и тут же заснул.

Так прошло довольно долго времени.

Но вот, еще сквозь сон, из-за не совсем примкнутой двери в «канцелярию» донесся до него полушепчущий говор двух голосов:

– К Ахенбаху поздно, – говорил конторщик, – шестой час в начале, конторы все заперты.

– Они беспременно просили, чтобы сегодня же, – возражал другой кто-то, – a не то, так золотом получить, все равно.

– Это можно; менялы во всякий час сидят…

– Так уж потрудитесь, Иван Никитич, скорее. Очень просили они.

Троекуров узнал голое управляющего его домом и открыл глаза, прислушиваясь…

– С моим удовольствием, – говорил конторщик, – только вот как бы, шкап отворямши, барина не потревожить: започивали никак…

– Никитин! – громко позвал его Борис Васильевич. – О чем у вас тут!

– Из дому, вот, господин Пазухин пришли, – доложил тот, появляясь в дверях, – от княжны Киры Никитишны с поручением.

– Что такое? Насчет каких-то денег, я слышал…

– Точно так-с! У нас в кассе денег ихних, полученных мною, по доверенности их, из казначейства, 1.600 рублей лежат. Так они просят, чтоб эти деньги перевести траттою на Женеву или Лион, a то так золотом…

– Да, – перебил его, кивая, Троекуров, – знаю… Так вы, пожалуйста, устройте это ей скорее!..

И пока тот, поспешно подбежав к письменному столу, вынимал из потайного ящика хранившийся там ключ от несгораемого шкапа, он подвинулся к столу, подкинул себе тетрадку почтовой бумаги и, обращаясь к управляющему:

– Я сейчас напишу два слова княжне, – промолвил он, макая перо в чернильницу ленивым как бы жестом, – отнесите и спросите, будет ли ответ?

– Слушаю-с!..

«Я узнал, что вы собираетесь уезжать, – писал Троекуров, – угодно ли вам будет видеть меня пред этим?»

Он запечатал записку, надписал на обложке короткий адрес: «Княжне» и отдал ее Пазухину.

Минут через десять тот вернулся с ответом:

– Княжна приказала сказать, что они напишут и пришлют в контору для доставления вам.

– Хорошо! – кивнул Борис Васильевич. – Так когда получите, принесите ко мне, к Шеврие, я там обедать буду, – наказал он конторщику и, сдав ему обратно бумаги по заводу, велел подавать коляску и уехал.

Погода переменилась тем временем. Задул холодный ветер, небо заволоклось тучами. Обеденное время разогнало гуляющих с Кузнецкого моста. Все словно посерело и закисло кругом… «А давно ли проезжал я здесь и напевал:

– пронеслось в памяти Троекурова…

– Троекуров, здравствуй, давно приехал? – послышался ему голос из обгоняющей его коляски.

Он обернулся.

В коляске сидел Фифенька Веретеньев, в лиловом галстуке и шляпе набекрень, и весело кричал ему, присвистывая в пустое отверстие недостававших ему спереди зубов:

– Ты в клуб?

– Нет! – коротко отрезал он в ответ.

– Приезжай, я тебя сейчас запишу, там сегодня уха! – крикнул еще раз Фифенька и промчался мимо.

Троекуров велел кучеру своему остановиться у ресторана Шеврие, вошел туда, спросил карту и, усевшись в углу за столик, долго разглядывал ее, как бы не зная, на чем остановиться, и наконец, к некоторому удивлению почтительно выжидавшего его приказания официанта-татарина, кинул карту на стол и проговорил сквозь зубы:

– Все равно, подай чего-нибудь!..

– Слушаю-с… Вина какого прикажете?

– Вина?.. – повторил он, рассеянно глядя на спрашивавшего.

– Хозяин на днях отличную партию бургонского получили, ваше сиятельство, – прошептал, наклоняясь к нему, тот, будто с намерением сообщить ему государственную тайну, – Шамбертень великолепнейший!

– Хорошо, подай!..

Еда не шла в горло Борису Васильевичу. Он отсылал, едва отведав, подававшиеся ему блюда и морщился, словно приняв лекарство, вслед за каждым проглоченным куском. Но предложенную бутылку Шамбертеня он выпил до дна и за последним глотком встал и отправился в свой нумер.

– Письма есть? – коротко спросил он вышедшего ему навстречу Матвея.

– Никак нет! – ответил тот, принимая шляпу и перчатки барина.

– «Il faut pourtant en avoir le cœur net»³, – сказал себе мысленно и почему-то по-французски Троекуров, опускаясь на диван.

Он скользнул взглядом по лицу своего слуги, зевнул:

– Княжна Кира Никитишна здесь остановилась в покровском доме; она собирается уезжать, – неопределенно проговорил он, – ты сходишь к ней, скажешь, что я тебя прислал, не будет ли каких приказаний… и все исполнишь, если что ей нужно… A какой ответ будет, придешь мне сказать.

– Слушаю-с. Сейчас прикажете?

– Само собою!..

– Вы изволите теперича дома оставаться? – осторожно спросил Матвей, зная, что барин «вообще не терпят, чтоб их спрашивали».

Барин оглянулся, подумал…

– Я, может быть, в клуб уеду, в Английский… Ты туда приди с ответом.

– Слушаю-с!

Он отправился. Борис Васильевич остался один. Он растянулся на диване, прижмурил глаза и долго оставался так, погруженный в глубокое внутреннее размышление.

На дворе наступали сумерки, полумрак обымал уже углы комнаты… Троекуров поднялся, прошелся раза два мимо окон, надел шляпу, машинально взглянув на себя при этом в зеркало, вышел и, кликнув свою коляску, велел везти себя в Английский клуб.

Там, в биллиардной, прямо против двери, в углу, за ломберным столом сидели Фифенька Веретеньев, приятель его, первый по Москве игрок в коммерческие игры, monsieur Lecourt, приезжий из Петербурга Чижевский и такой же приезжий гвардейский гусар с необыкновенно красными и толстыми губами. Они резались в преферанс «по маленькой». Подле них, на особом столике, стояла в холодильнике бутылка шампанского… В этой известной во всем клубе «Лекуровской компании» таких бутылок до первого штрафа выпивалось играющими иногда до пятнадцати. Они записывались за каждым, по очереди, ставившим ремиз, опорожнялись и заменялись новыми с неимоверной быстротой.

– Спасибо! – кивнул, подходя, Троекуров Фифеньке, записавшему его, подал руку знакомым и опустился подле него на диван.

– Человек, стакан!.. Выпьешь? – спросил тот.

– Не буду, нет!..

– Жизнь есть пир, – с покатистым смехом проговорил на манер лозунга, останавливаясь у стола, Мишка Таранов, остроумец и толстяк, сам уже несколько лет променявший былое жуирство на отчаянные споры о «матерьях важных» в «чернокнижной».

Он подмигнул сквозь очки на играющих, дружески потряхивая между тем руку Троекурова.

– Пир, пир! – с хохотом подтвердил monsieur Lecourt, белокурый весельчак с выбритым начисто и оплывшим лицом. A вот тебе и карамболь по красному, – с тем же смехом отнесся он к гусару, объявившему семь в червях, и показал ему свои карты, – дама сам третей, туз и фуршетка козырей, ставь ремиз! Я, брат, строг, но справедлив… Следующая бутылка за тобой!..

Гусар, уже наполовину готовый, мотнул головой в знак согласия, выписал над чертой пульки исполинскую цифру 20, при чем мелок разлетелся в куски под его здоровыми пальцами, и запел вполголоса:

– проречитативил в свою очередь, сдавая карты, Lecourt, – ты бы вот послушал, как это Маня поет; косточки все пробирает, чертовка…

– Поедем отсюда к ним! – поспешно предложил молодой воин.

– Дело! Чижевский, едем?

– Охотно, я давно цыган не слыхал.

– Фифа, и ты?

– Не могу. У меня сегодня soirée comme il faut⁴.

– У кого это, кого пленять собою будешь, Фифочка ты моя забубенная?

– У купца Подсолнухина, на Пятницкой, по случаю бракосочетания их с девицей Сыроешкиной, бал с угощением и avec le оркестр Сакса, – присвистнул Веретеньев и подмигнул: – sans (то есть без этого), говорю ему я дирижировать не могу.

Вся компания залилась смехом.

– A avec, – спросил Таранов, – сколько ты у него призанял?

Фифенька скорчил жалобную гримасу:

– Вздор самый! Пятьсот всего, и то под вексель дал, аршинник!..

– Э, брат, как ты с цены съехал! – протянул Лекур, высовывая язык. – В распородажу видно товар пошел.

Все расхохотались опять.

– И вот как видишь, – громко сказал Таранов, обращаясь к Троекурову, – это у них 365 дней подряд в году и десять лет кряду – та же гульба и песня идет:

– Верно! – крикнул Лекур, опорожняя вино, остававшееся в стоявшем подле него стакане, и поднял его над головой. – Дю шампань, жюска ла мор⁶!

– Не зайдешь к нам? – шепнул Троекурову Таранов, разумея «чернокнижную».

Это была в те дни узенькая, в одно окно, с единственным диваном и тремя-четырьмя покойными креслами комната, рядом с «читальною», куда собирались клубные «мудрецы», как утверждала лекуровская компания, «Европу делить». Не многочисленно, но необыкновенно задорно было собиравшееся там каждый вечер общество; гул споров, перемежаемый взрывами хохота, вызываемого забавными анекдотами, главным поставщиком которых был тот же Таранов, стоял неумолчно в ней, как дым в курной избе.

Там уже «шли дебаты» (все о том же «европейском парламенте», о котором до пены у рта происходили здесь словоизвержения каждый вечер), когда приятели вошли туда. Собралось уже человек пять. Против «радикала» Сильванского выступал со ссылками на Гнейста⁷ Иван Алексеевич Готовкин, почитавшийся председателем «чернокнижной», бывалый, начитанный человек и кровный «тори» по убеждениям.

Таренов еще с порога так и ринулся в прение (шло дело о положении крестьян на Западе):

– В министерство 30 марта, – загудел он своим зычным голосом, – вопрос о коммунальном устройстве…

– Позвольте, – прервал его озадаченный Сильванский, – что это за министерство 30 марта?

– Второе министерство Тьера в 1838 г., с Odillon Barrot uDuvergier de Hauranne, следовавшее за министерством 2 февраля 1834 г. Гизо и Моле⁸ (он знал наизусть даты и состав всех бесчисленно смеявшихся министерств июльской монархии), когда оппозиция…

– «Шумим, братец, шумим», – перебил его опять выступивший тем временем из читальной и остановившийся в дверях высокий и полный джентльмен, с несколько как бы надменно откинутою назад головой и большими пальцами рук, засунутыми за рукавные прорези жилета. Это был известный своими художественно бойкими эпиграммами, дружбой с Пушкиным и напускною бесцеремонностью приемов, библиофил Горностаев⁹. – A наставление самого умного человека у Грибоедова забыли? – иронически спросил он.

– Кто этот «самый умный человек»?

– Само собою, Скалозуб! – ответил он авторитетным тоном:

– подхватил с хохотом Таранов, – покорнейше благодарим, – nous sortons d’en prendre¹⁰!

Намек этот имел огромный успех: вся «чернокнижная» покатилась сочувственным смехом.

– A вы меня, Иван Алексеевич, нисколько не убедили вашим Гнейстом, – обратился к Готовкину Сильванский, возвращаясь к первоначальному мотиву их спора, – нет неопровержимой книги, во-первых; книга, затем, может содержать много более или менее интересных фактов, но по заключающемуся в ней внутренно смыслу оказаться пустою.

Он не успел досказать свою мысль.

Горностаев, стоя все так же в дверях и не вынимая пальцев из прорезей жилета, нежданно возгласил басистым своим голосом, пред вескою звонкостью которого голос Таранова мог бы быть почитаем писком младенца:

– Жил в Вене некто Лихтенталь, остроумный человек, и – что не одно и то же, заметьте! – писавший остроумные, – у нас, разумеется, совсем неизвестные, – вещи. A между прочим следующее: «Wenn ein Buch und ein Kopf zusammenstossen, und es klingt hohl, – ist das nicht immer im Buch[99]…»

Последовал новый взрыв смеха. Сильванский, с краской в лице, быстро поднял глаза на говорившего, но тот, спокойно и величественно повернувшись на каблуках, уже направлялся опять в читальню.

– Горностаев, погоди! – остановил его Таранов. – Сегодня я совершенно нечаянно в одной французской книге напал на недурное размышление: «La presse quotidienne finira par appauvrir l’intelligence humaine, comme les mines du Mexique ont appauvri l’Espagne»¹¹. Аппробуешь?

Горностаев повел одобрительно подбородком:

– У меня украдено. Я еще двадцать лет тому назад доказывал Мериме¹², – который, впрочем, совершенно согласен был в этом со мною, – что мир видимо глупеет по мере увеличения в нем чтения газет… Я бы их в России запретил все до одной, за исключением официальной «Северной почты».

Он повернулся еще раз и исчез за дверью.

В ней в ту же минуту показался один из клубных служителей. Он подошел к Троекурову, безмолвно усевшемуся на диван и безучастно прислушивавшемуся к предыдущему разговору, и доложил ему, что его спрашивает его человек.

Тот поднялся с места и прошел в переднюю.

Матвей, едва завидев барина, быстро пошел ему навстречу.

– Княжна изволили уехать в Петербург, – почтительно и как бы таинственно прошептал он.

Троекуров сдержал готовый вырваться у него возглас и взглянул на него строго вопрошающими глазами. «Я вот тебя выгоню сейчас за это шептание!» – прочел в них не в меру прыткий и усердный малый, внезапно бледнея.

– Ты видел княжну пред отъездом или нет? – обрывисто и громко спросил его через миг Борис Васильевич.

– Видел-с, как же! Они, когда я прибыл, в Донском монастыре изволили еще быть: ко князю, батюшке ихнему, на могилу ездили, сказывали в доме люди. Вернулись они в восьмом часу в начале. Чемоданы и прочее, все это у них в аккурате в сенях готово было; вышли из кареты, изволили приказать, что куда поставить. «Сейчас, – говорят, – я и на железную дорогу». Я тут и доложил им от вас, как изволили приказывать. «Очень, – говорят, – благодари Бориса Васильевича и скажи от меня извинение, что никак не успела написать им сегодня, a что как только прибуду в Петербург, так непременно напишу». Очень они спешили, чтобы не опоздать на поезд; сели сейчас и поехали.

– С горничной?

– Одни-с. Горничную Матрену, что у них во Всесвятском служила, они, сказывал мне управитель, как приехали сюда, рассчитали в тот же день и отпустили, а заместо ее в прислужницах была у них здесь одна взята из дома девушка.

– Знаю, – перебил его барин, – можешь идти!..

Он, теребя усы, с нервно помаргивавшими веками, медленно зашагал обратно вдоль по длинной полосе ковра, тянувшегося по пространной анфиладе клубных комнат. На душе его заныла опять раздражающая боль…

– Троекуров, не хочешь ли на мое место? Лекур взлупил меня до живого мяса. Баста! A тебя, Креза, распатронить и сам Бог велел, – продолжал Фифенька, когда тот поравнялся с их столом.

– Спасибо!.. Играть, так уж не в это! – ответил сквозь зубы Троекуров.

– A хочешь в настоящую, – поспешил заговорить Лекур, – пожалуй в «инфернальную». Занесухин там, и против него компания на паях собирается, тебе очень рады будут…

– Нет, в компании я играть не стану.

– A коли один на один, так тем ему приятнее, обяжешь!.. Пойдем, я сейчас тебе это устрою.

Троекуров кивнул и пошел за ним.

Толстогубый гусар мотнул головой ему вслед и подмигнул Веретеньеву:

– Был матадор в свое время! Бачманову раз в одну ночь девяносто тысяч проиграл на даме треф – рутерки держался… Давно, впрочем, этому. Как женился, говорят, закаялся играть. A сегодня проняло, видно, опять?

Фифенька хихикнул:

– Qui buvé buvra¹³! – проговорил он сентенциозно на своем французском языке испанской коровы.

Безногий генерал Занесухин в течение уже долгих лет состоял одним из крупнейших игроков обеих российских столиц. Он занимал по своему служебному положению и случайной женитьбе на особе знатного и богатого рода видное место в Петербурге, где и пребывал обыкновенно, наезжая в Москву раза два в год по старой привычке, ввиду все тех же игорных целей, хотя и выносил оттуда с каждым годом все более крепнувшее в нем и весьма для него тяжелое убеждение, что «в Москве перевелись деньги»…

«Бывшие богатыри» зеленого поля, золотые годы игры до десяти часов следующего утра и тысячных штрафов – все это в Москве действительно отходило давно уже в царство теней, обращалось в легенду. В «инфернальную» Английского клуба, полную незабвенных воспоминаний о проигранных в ней баснословных «кушах» и «спущенных» крепостных «душах», вслед за 19 февраля дерзко

«каротёры, пробавлявшиеся копеечками по три point в «пикетец»¹⁵… Падение очевидно не могло идти далее.

Так или весьма близко к тому рассуждал теперь генерал Занесухин, «сей остальной из стаи славной»¹⁶, сидя угрюмо и одиноко на диване, в ожидании конца переговоров собиравшейся выступать против него компании пайщиков. Он не то презрительно, не то нетерпеливо поглядывал на угол, в котором происходило их совещание, позевывая и потирая рукой чрез сукно расчесавшуюся оконечность отрезанной под коленкой ноги своей.

Услыхав от Лекура о неожиданном ратоборце в лице Троекурова, генерал просиял весь от удовольствия. Он знал о его прошлом, знал и его теперешние средства, как знал вообще до копейки, сколько каждый играющий в России человек мог ему проиграть… «Тут, очевидно, – тотчас же сообразил он, – при случае может до сотней тысяч дойти»…

Он поспешно даже с места встал навстречу Борису Васильевичу, протягивая ему руку, говоря, что он помнит его еще «с пажей», что он «и с батюшкой, хе, хе, игрывал в старые времена» и что он рад, очень рад…

– Вы как же, – спросил он тут же, – с этими господами в доле или…

– Нет, – заявил Борис Васильевич, – играю я всегда один, à mes risques et périls¹⁷, и если эти господа позволят…

– Сделайте милость, мы отступаемся, – решила компания, которую Занесухин «наказал» накануне тысячи на три.

– Так пойдемте! – сказал тот, направляясь к столу в углу комнаты.

Он уселся в самом этом углу, спиною и левым боком к стенке. К правой стороне его, согласно давно заведенному им и везде, где он играл, известному обычаю, приставлена была слугами ширма для воспрепятствования любопытным глядеть в его карты и с этой стороны.

– Почем? – коротко спросил он.

– Почем хотите! – небрежно ответил Троекуров, за стулом которого тотчас же столпилась галлерея.

– Рубль point, pour commencer¹⁸, по десяти туз, и сто – комплект фигур? Обыкновенная, – промолвил он, как бы не сомневаясь, что садящийся с ним играть не мог не ведать его «обыкновенной» цены.

Борис Васильевич кивнул в знак согласия.

Занесухин пододвинул ему одну из колод, лежавших на столе, и сам распечатал другую…