^1- Strafbar erschein’ich, und ich kann die Schuld,

Wie ich’s versuchen mag, nicht von mir wälzen^-1.

^2- Freiwillig tret’ich Ihnen ab den Mann, den man mit

Haken der Hölle von meinem blutenden Herzen riss^-2.

Княжна стояла у раскрытого бюро в своем кабинете-гостиной и завертывала в бумагу всякие мелкие вещицы, которые вынимала из его ящиков.

Она была одна в комнате и так была поглощена своим занятием, что не расслышала шагов вошедшей, и чуть-чуть дрогнула от неожиданности, когда за спиной ее послышался голос:

– Чтой-то вы совсем собираетесь, ваше сиятельство?

– Да, совсем, – ответила она, машинально обертываясь.

– Сказывали мне Александра Павловна, – молвила Анфиса, – в Москву… да и за границу потом думаете?

– Да.

Анфиса помолчала.

– Сказывают, вы и вовсе к нам сюда не вернетесь?..

– Не вернусь, нет! – как бы досадливо отрезала Кира.

– Ох, горе-то какое, горе! – к удивлению ее, громко и жалобно вздохнула на это ее бывшая горничная.

– Что тут за «горе» такое особенное? – уронила она, нетерпеливо пожав плечами.

Губы у Анфисы дрогнули:

– Сами знаете, княжна, – промолвила она с новым, глубоким вздохом.

Алый румянец вспыхнул мгновенно на бледном лице Киры; ноздри ее широко раздулись:

– Что вы говорите… что я «знаю»?

– Ваше сиятельство, княжна, – заговорила трепетным голосом синеглазая женщина, складывая руки молящим жестом, – не извольте вы мои слова во гнев принимать! Как если осмеливаюсь я с вами говорить, так единственно из того, что жаль мне очень…

– Чего… кого вам «жаль»? – прервала ее гневно Кира.

– Всех, ваше сиятельство, дом весь этот… барыню мою, агнца чистого, Александру Павловну… вас, даже, может, вас пуще еще, чем их, потому…

Она как бы не решалась продолжать; на лице ее от волнения выступили пятна.

– С какого повода вздумалось вам вдруг жалеть меня? – спрашивала княжна между тем, зорко глядя на нее потемневшими глазами. Она дышала учащенно и слышно.

– Потому, – как бы собравшись с силами, заговорила снова Анфиса, – у Александры Павловны все же дети останутся – утешение, и неповинные оне, в законе, всякий пожалеет их и уважит… A что вам, если люди правду сказывают…

– Люди, какие люди? О ком вы говорите?

– Человек тут один есть… говорит, сам слышал… Может, неправда? – перебила себя внезапно Анфиса, вперяя в княжну алчный, допрашивающий и молящий взгляд. – Потому ехидный этто человек, подлый, со злости своей врать-то на людей завсегда готов… Так скажите слово ваше, княжна, ослободите сердце мое от мнения от эвтого самого! – вырвалось у нее чуть не стоном.

– Я ничего не понимаю, – пролепетала растерянно княжна, – чего вы хотите… что за человек и что он «слышал»?..

Анфиса как бы растерялась в свою очередь, опустила глаза:

– Уговор ваш, говорит, слышал…

– «Уговор»?..

– С Борисом Васильевичем… – чуть слышно произнесла она.

– Где ж он мог слышать? – неудержимо, помимо всякой воли, вылетело из уст Киры.

– В саду нашем, ночью, накануне как им, Борису Васильевичу, в Петербург ехать… Он мне на другой же день встрелся… человек этот, передал…

Но княжна уже не слушала ее: она опустилась со внезапным изнеможением на близстоявший стул, судорожно потирая рукой по лбу, проводя воспаленным языком по ссохшимся губам.

Анфиса испугалась даже, выбежала в спальню девушки и вынесла поспешно оттуда стакан с водою:

– Выкушайте, княжна, извольте в себя приттить…

Кира отпила, глянула на нее вскользь и махнула рукой:

– Хорошо, ступайте… оставьте меня одну!..

Та приняла от нее стакан, поставила его на стол… Но с места она не трогалась, словно прикованная к полу чьею-то незримою властью…

Княжна повела на нее глазами еще раз:

– Что же вы! Я вам сказала…

Анфису вдруг словно что-то подняло и понесло. Она всплеснула руками:

– Только этого, значит, мне от вас и дождаться, барышня, что вот поди! Не с тем шла я сюда, чтобы вам вздором каким докучать, слуга я простая, неученая, понимаю я себя довольно хорошо, a только в таком деле я по совести своей, по-христиански, душу вашу жалеючи… что такой грех вы себе на душу берете…

Кира вскочила, сверкая глазами, словно раненая львица:

– Ну и пусть, пусть и отвечу за него, мое дело! – вскрикнула она. – Вы тут сейчас говорили, что у нее остаются дети, закон, уважение всех… А мне – проклятие и презрение, так по-вашему? Ну, a если я на это иду, если хочу…

И, не договорив, упала опять на стул, нервно ломая себе руки, закинув глаза в потолок… «Что это, с кем, для чего унижаюсь я и объясняю! – какою-то бешеною волной било ей в голову, – так вот оно, чем с первого же раза приходится покупать мне счастие!..»

Анфиса подбежала к ней, пала пред ней на колени и прижалась губами к ее платью:

– Барышня, княжна моя дорогая, как вижу теперича муку вашу, так не то, чтобы «презреть», а, кажется, душу бы я всю свою вымотала, чтобы вас успокоить… Потому сама чрез все то прошла и испытала, что за иного человека сто смертей зараз готова наша сестра принять с радостью: нате, мол, рвите на части, только б мне его видеть, только б моим он был!.. И все это понимаю я, княжна моя милая, да что в том хорошего? А как если из-за такой из-за любви безумной другие погибать должны, что тогда? Как если здешние дети малые, к примеру, без отца останутся… а ваши-то, ваши собственные, как если, не дай Бог!.. звание-то им какое будет?.. Господи, сраму-то что одного да греха! Судье Небесному в час смертный чем вам за это ответить придется?..

Кира слушала, не прерывая и не переменяя положения, с окаменевшим будто лицом. Слова коленопреклоненной пред нею женщины били ее как молотом в голову… Но понимала она лишь одно: ко всем недочетам ее жизни присоединялся теперь позор. Имя ее, имя ее отца разносили грязные уста в передних… Как шиллеровский Валленштейн, она несла вперед наказание не за то, что «сделала она, а за то, что думала сделать». И возврата нет уже теперь никакого: она должна бежать с ним, или…

Она вдруг, словно от прикосновения электрической проволоки, скинула с себя минутное оцепенение, поднялась, обвела взглядом кругом, вздрагивая ноздрями и прижмуривая свои золотисто-зеленые глаза. Анфиса вскочила на ноги в свою очередь, лихорадочно устремив взгляд в ее лицо, – и сердце у нее упало: лицо это дышало высокомерною и неумолимою решительностью…

– Я попрошу вас сослужить мне последнюю службу, – услышала она голос княжны.

– Что прикажете? – могла только пробормотать она.

– Я думала уехать завтра, но хочу сегодня же, через час, если можно. Устройте мне это!

Анфиса развела руками:

– Уложить же когда успеете, ваше сиятельство?

– Успею! Если что останется, попрошу вас прислать мне в Москву, я оставлю вам на это денег…

– Прикажете Александре Павловне доложить? – спросила Анфиса, не зная в своем смущении, что сказать иного.

– Это как хотите, – раздражительно отрезала княжна, – но если меня заставят ждать лошадей, я уеду в крестьянской телеге.

И без дальнейших слов прошла в свою спальню и защелкнула за собою задвижку дверей.

Дети были в саду с нянькой и девушкой, ее помощницей, и Александра Павловна с доктором, побыв с ними некоторое время, шли, толкуя о них, обратным путем к дому, медленно подвигаясь по ведущей к нему прямо большой липовой аллее, когда заметили сбегавшего со ступенек террасы и спешившего им навстречу слугу.

– Ах, Боже мой, – воскликнула молодая женщина, – неужели гости?

Она не ошиблась.

– Господин Мохов приехали, – доложил ей слуга.

– Господи, что мне с ним делать! – воскликнула она, всплеснув руками с каким-то забавным отчаянием.

Фирсов засмеялся:

– Известно что: из пустого в порожнее переливать: на что люди в гости ездят! Или он по делу?

– Нет… он молодой, – наивно возразила Сашенька.

– А-а! – протянул комически доктор. – Бездельный, значит.

– Он был здесь с неделю тому назад, – объяснила она, – и Борис просил его заехать, когда он будет возвращаться из города, ему по пути. Вот он и приехал… А Бориса нет, Кира уезжает, укладывается, и мне приходится оставаться с ним одной…

– Не волк, чаю, кусаться не станет, – продолжал потешаться толстяк.

Александра Павловна чуть-чуть зарумянилась и поморщилась:

– Мне совсем не до разговоров с ним… Вы уж, пожалуйста, доктор, останьтесь с нами, вы его хоть займете…

– Покорнейше благодарю, в должность шарманщика изволили произвести!.. A, впрочем, согласен, если это может доставить вам удовольствие. Только позвольте сперва к себе на квартиру сходить; я как приехал, разобраться еще не успел… A гостя куда ж прикажете просить, – ждет ведь он, чай, томится, пока-то вы резолюцию насчет его не положили?..

– Просите сюда, в сад! – поспешила сказать молодая хозяйка, обращаясь к ожидавшему действительно все время этой ее «резолюции» слуге, и со скучающим видом опустилась на ближнюю скамью.

Доктор, с неизбежным своим смехом на толстых губах, прищурился на нее, пробормотал «до свидания» и заковылял вслед за слугой к дому.

Через несколько минут вышел оттуда на террасу, накрывая белокурые свои волосы щегольскою круглою шляпой, в свежих перчатках и лакированных ботинках, молодой гость и, завидев в глубине аллеи светлое платье Александры Павловны, направился к ней торопливыми и как бы спотыкающимися в то же время шагами.

Он был настолько же счастлив, насколько и смущен, узнав от людей, что «барин уехал в Петербург, a барыня одна»… что она его «просит». В первый раз с тех самых пор, как была она просватана за Троекурова, предстоял ему теперь случай разговора с нею «вволю, без помехи», случай «насмотреться» на нее, «заслушаться ее голоса» и «унести затем блаженных воспоминаний на целые годы»… Мохов был, как видит читатель, один из тех юных воздыхателей-идеалистов, какие еще встречались в ту эпоху, к которой относится наш рассказ, но для которых еще гораздо ранее злые французы придумали прозвище «amoureux transis»³.

Он еще за двадцать шагов от предмета своей страсти скинул шляпу, краснея во все лицо. Она в свою очередь, весьма конфузясь внутренно, но ужасно стараясь принять наружно спокойный и самоуверенный вид искушенной долгим опытом света хозяйки, приветливо кивнула на его расшаркиванья, пригласила занять место подле себя и начала извинением за то, что принимает его «sans façon»⁴ в саду, куда она вышла посмотреть на детей, с которыми «остается теперь одна в деревне», так как муж ее уехал уже несколько дней, a «Кира (и голос ее, произнося это имя, как-то странно дрогнул) собирается тоже уехать – и я очень боюсь, что вы соскучитесь со мною одной», дипломатически заключила Сашенька («авось поймет, рассудила она, что мне не до него и уедет до обеда»).

Понял или не понял Мохов, осталось неизвестным, так как он на это воскликнул самым искренним и невинным образом: «Ах, помилуйте, напротив!» А заблиставшие глаза договорили: «С тобою быть разве не рай?» Александра Павловна нахмурила брови, опустила голову и принялась молча выводить какой-то рисунок на песке аллеи оконечностью черепахового парасоля⁵, который держала в руке.

Мохов покраснел тут же вдвое против прежнего – и поспешно засунул руку в боковой карман.

– Я вам письмо привез, – пролепетал он.

– От кого?

– Не знаю-с… Переменял я тут лошадей на одной станции, Блиново называется, кажется, и в минуту, когда я отъезжал от нее, какой-то человек, слуга по-видимому, подбежал к моему ямщику и отдает ему, прося доставить проездом во Всесвятское. Я его и взял у ямщика… На ваше имя, вижу…

Он протянул молодой женщине запечатанное письмо с оттиском на сургуче какой-то решетки вместо герба или вензеля.

Она взглянула на адрес и слегка усмехнулась:

– Как смешно: «Госпоже полковнице Александре Павловне Троекуровой»!..

– Просят о вспомоществовании, – объяснил молодой чиновник, весь просияв опять от этой ее усмешки.

– Почему вы думаете?

– Непременно: писарская рука на адресе, по этому всегда можно узнать…

Она взломала машинально печать, но, не вскрывая письма, оставила его в руке, заинтересованная тем, что начал в эту минуту рассказывать Мохов:

– На той же станции случилось мне увидеть одну очень трогательную и печальную вещь… Вы слышали, вероятно, от Бориса Васильевича об одном очень почтенном человеке, здешнем помещике, Никаноре Ильиче Ранцове, который состоит членом нашего губернского крестьянского присутствия?

– Конечно, слышала, – подтвердила она, – Борис его очень любит и хвалит… Это тот, которого жена оставила и вышла за другого, за сына Аглаи Константиновны Шастуновой?..

– Она скончалась.

– Кто?

– Молодая княгиня Шастунова.

– Господи, давно ли?

– Четыре дня тому назад.

– Бедная, царство ей небесное! – набожно перекрестилась Александра Павловна. – Помните, когда вы у нас тут обедали, il y a huit jours⁶, что говорила про нее эта ужасная Аглая, sa belle-mère? Ах, какая это женщина! Не знаю, что готова я была сказать ей тогда и даже сказала…

– A я вам всем сердцем вторил! – произнес восторженно Мохов, вскидывая на нее загоревшиеся опять глаза.

Сашенька как бы рассеянно отвела свои в сторону и продолжала.

– Она тогда поехала от нас в Москву с этим своим невозможным «aumônier», помните, надеясь заставить несчастную больную отказаться от денег, которые та заплатила за ее сына, такого же гадкого, по всему видно, как она сама.

– И, как кажется, не добилась этого и со злости, в самый день, когда та умерла, уехала к себе обратно из Москвы, оставив все хлопоты и издержки на похороны на счет Ранцова, которого покойница вызвала к себе из нашего города, чтобы проститься с ним пред смертью.

– Она его вызвала? – воскликнула молодая женщина. – Вот это хорошо! Ей многое простится за это на том свете.

– Да, и вообразите, он, покинутый этою женой своею, которую страстно любил, – он везет ее теперь хоронить в своем имении Рай-Никольском.

– В самом деле?

– Я вот на той станции, о которой говорю, и наткнулся на это зрелище, – молвил Мохов, – едет фургон с ее гробом, a за ним чуть не все время от самой Москвы пешком Никанор Ильич… С ним человек его, Сергей, очень преданный ему и хороший слуга, – я его знаю, – так он мне тут рассказал…

Александра Павловна глянула теперь прямо в лицо молодого человека мгновенно отуманившимися глазами и странным в своем выражении взглядом… На ее языке шевелился вопрос: «Неужели надо быть такою женщиной, как была эта бедная покойница, чтобы быть так глубоко и неизменно любимой?..» Но она не выговорила его, она только вздрогнула и тихо произнесла:

– Вот это человек!..

Мохов ёрзнул на скамейке, на которой сидели они:

– Неужели вы думаете, Александра Павловна, – прерывавшимся от охватившего его вдруг волнения голосом сказал он, – неужели вы думаете… что нет других… которые могут любить так же верно и… и так же без взаимности, как он?..

Он словно угадал ее мысль, словно хотел сказать этой мысли в ответ: «Нет, не одни такие женщины могут быть так любимы!»…

Молодая женщина испугалась – надо было скорее переменить этот разговор…

– А кто это пишет мне, однако, интересно? – будто и не слыхав его взволнованного восклика, проговорила она, насколько могла спокойнее и равнодушнее, вынула из обложки письмо, оставшееся в ее руке, и развернула его.

Это «ужасное, обидное пренебрежение» к нему, к его словам, как ушатом холодной воды, окатило бедного влюбленного. Он весь переменился в лице и понурился, искоса поглядывая на «жестокую» с немым укором во взгляде, со щемящею тоской в душе.

Она читала между тем – и по мере чтения большие глаза ее раскрывались все шире, и краска все заметнее отливала от ее лица… Руки ее задрожали…

Не упреком уже – недоумением и тревогой за нее горели не отрывавшиеся от нее теперь глаза Мохова.

Письмо вдруг выскользнуло из ее рук… Она схватилась за голову, судорожно нажимая руками лицо, чтобы заглушить вырывавшийся у нее из груди стон…

– Господи, Александра Павловна, что с вами? – испуганно заметался молодой человек?

Все тело ее вздрагивало и пошатывалось, как бы готовое вот-вот сейчас сорваться со скамьи и рухнуться наземь.

Мохов простер руку с намерением поддержать ее за стан… и не посмел…

– Воды, где бы воды достать? – с отчаянным видом оглядывался он кругом.

Она каким-то сверхъестественным усилием совладала с собою, вскочила с места.

– Извините меня, я… я не могу… я к детям, – пролепетала она и побежала стремглав в глубину сада.

Он бросился было за нею вслед – и остановился. Громкий и как бы несколько грубоватый оклик мужского голоса раздался за ним:

– Что это у вас тут случилось?

Это был доктор Фирсов, с которым он только что познакомился, встретясь с ним в гостиной дома, и который передал ему приглашение хозяйки идти к ней в сад, – Фирсов, шедший сам теперь туда обратно и видевший издалека, как внезапно вскочила его «барыня» с места, словно «ужалил» ее «этот франт, которого ей так не хотелось принять»… Он подвигался спешными шагами, готовый «разгромить нахала», если бы таковым оказался «сей господин».

Но тот кинулся к нему навстречу с таким несчастным лицом, что он остановился сам, растерянно глядя на него.

– Александра Павловна получила какое-то известие… Я привез ей письмо, – заговорил Мохов, путаясь языком, – она стала читать… и вдруг что-то с ней случилось…

– Какое известие? Какое письмо? – пробормотал в свою очередь доктор.

– Не знаю… Моему ямщику на станции какой-то человек передал… для доставки ей… Вот оно самое! – указал молодой человек на почтовый лист, выпавший из рук Александры Павловны и оставшийся лежать на песке аллеи.

Фирсов поспешно поднял его.

– Что за оказия! – проговорил он сквозь зубы.

– Она к детям побежала, туда, к реке, – счел нужным добавить к объяснению своему Мохов.

Доктор, не теряя лишних слов с ним, зашагал по означенному направлению.

«Что за оказия, из чего это она? – повторял он в немом разговоре с самим собою, завернул в боковую дорожку и остановился… – А ну его с благоприличием! – решил он, – врач – тот же духовник, a письмо это – тот же диагноз болезни…»

Он поднес его к глазам и принялся читать:

«Милостивая государыня, Александра Павловна, – писала та же «писарская рука», которою начертан был адрес на конверте, – желающий вам добра человек предваряет вас о грозящей вам довольно неприятной для вас истории. Вам, кажется, одним неизвестно, что у вас в доме происходит, до того замазали вам глаза достойный супруг ваш с многосиятельною особой, родственницей вашею. Не довольствуясь, что, при слепоте вашей, могли продолжать беспрепятственно свои амуры и под вашими глазами, они теперь условились бежать вместе за границу, забыв, что он отец и супруг, a она свою честь как девица. Он уже попростился с вами, a она на днях попрощается и поедет себе в Москву, где велено будет им, для принятия такой важной для сердца его персоны, приготовить апартамент в доме бывшем Акима Ивановича Остроженко, от которого наследовал, вместе с прочим богатством, вполне недостойный, как сами можете теперь видеть, племянник его, a ваш муж. И как мать его из того дома бежала с тем, кого возлюбила от брата родного, так и он с сиятельною родственницей ускачет на почтовых конях в чужие края от жены законной, как гласит пословица, что яблочко от яблони завсегда недалеко падает. В верности написанных здесь слов не сомневайтесь, так как весьма скоро можете увидеть исполнение на деле. Только тогда будет поздно, a теперь, какие можете, примите ваши меры.

«Доброжелающий вам».

– Ну, – воскликнул с глубоким негодованием доктор, – попался бы мне теперь этот «доброжелающий», с каким сердечным удовольствием угодил бы я ему всею пятерней в физиономию!.. A милая-то барыня от этой мерзости в истерику!.. Ведь ни на грамм правды очевидно в этом нету, – домолвил себе Фирсов, пропадавший три месяца в Москве и судя вследствие этого о том, что могло происходить в доме, по тому состоянию мира и благодати, в каком знал его до своего отъезда, то есть до приезда княжны Кубенской во Всесвятское.

Он зашагал далее, хмурясь и раскидывая в голове, «кто бы мог быть тут мерзавец, решившийся, здорово живешь, огорчить этою грязью неповиннейшую изо всех женщин?..»

Но вот в стороне, за большим сиреневым кустом, забелело женское платье. Это она. Он поспешно повернул к ней.

Она не дошла до места у реки, где гуляли дети. Ноги ее подкашивались, она опустилась здесь опять на скамью. Здесь по крайней мере она была одна, «одна со своим горем»…

– Что это вы, барыня, – начал Фирсов, придавая голосу тон упрека, – из чего это взбудоражились, как не стыдно! Письмо анонимное от мерзуна какого-то получили, так и…

– Где оно? – прервала его, озабоченно принимаясь шарить кругом себя, Александра Павловна, – где письмо?.. Я его уронила…

– Вот оно, вот! Лежало там у места, где вы сидели.

Она схватила его:

– Он видел, прочел?.. – проговорила она испуганно.

– Кто это, гость этот ваш?.. Не читал. А я прочел до строчки!

– Прочли?

– Непременно. Вы бы, пожалуй, не показали, скрывали бы да мучили себя тайно из-за этакой гадости, извините за откровенность речи! Ведь тут ясно: налгал наглец от слова до слова.

– Вы думаете? – промолвила на это молодая женщина. – И так странно, так необычно зазвучал ее голос, что Фирсов почувствовал вдруг, что никакое возражение, ниже утешение с его стороны немыслимо. Он примолк и только внимательно и тревожно воззрился в ее бледное, как снеговой саван, лицо.

Она не плакала, но глаза ее впали словно в какую-то пещеру и горели оттуда каким-то темным, глубоким и суровым пламенем. В античных чертах прелестного лица сказывалась теперь не одна уже строгость линий: оно дышало чем-то исходящим изнутри духовно строгим и скорбно решительным. Весельчак-доктор никогда еще не видывал у «милой барышни», не подозревал в ней и самой возможности такого выражения. Он чуть не испугом отмечал его в своем впечатлении.

– Ну а сами-то вы, барыня, что думаете? – спросил он, все еще налаживаясь на смешливый тон.

– У меня дети, – ответила она, устремив недвижные глаза на ствол клена, тихо шевелившего лапчатыми листьями своими насупротив ее.

– Известно, «дети», – мурлыкнул доктор, не понимая, – и дети у вас, и муж…

Она отрицательно закачала головой.

– Мужа у меня нет!

– Ну уж и нет? – закивал он успокоительно в свою очередь. – Вот я вам сейчас лавро-вишневых капелек малую толику накапаю да теплую ванночку вам состроим, так вы и успокоитесь, не станете… привередничать, – отпустил он первое слово, попавшееся ему на язык.

Она горько усмехнулась.

– Пойдемте к ним… Только дайте мне руку, а то я упаду.

– Пожалуйте к себе на диванчик протянуться, – подхватывая ее под руку, молвил настоятельно Фирсов, – не для чего вам с таким лицом детям показываться… да и сами еще пуще расстроитесь, пожалуй. Ввиду их же говорю: что хорошего для детей ваших, если вы действительно с ног свалитесь?

Она молча и послушно пошла с ним.

Он повел ее тенистою боковою аллеей прямо по направлению маленького крыльца, которое вело в ее покои со стороны дома, противоположной половине, занимаемой ее мужем.

Не доходя до него, она остановилась и спросила:

– А он… Мохов, он еще здесь?..

– Да уж не знаю, право, барыня, – засмеялся доктор, – я так полагаю, что коли умен он, так уехал, а нет – так проклажается там себе в ожидании и по сю пору.

– Вы наверное знаете, что он не знает, не читал? – тревожно пролепетала она.

– Ровнехонько ничего! Говорю вам, как уронили вы его, так и лежало письмо на песке; я его поднял и пошел искать вас, а он и не притрагивался – шел ведь я к нему, видел.

– Я в первую минуту не в силах была сдержаться, – продолжала она прерывающимся голосом, – он испугался даже… Я зарыдала… Он мог догадаться…

– Чего ему догадываться-то! Невидаль что ль для него какая, что у барыни нервы разыгрались; не малый ребенок, чай!.. А не понял, так я ему объясню…

– Как вы ему объясните?

– Ну известно как: скажу ему, что… ну, совру там что-нибудь! – воскликнул, не находя ничего иного, толстяк.

– Нет, пожалуйста! – веско выговорила Александра Павловна. – С ним этого совсем не нужно… Я его давно знаю: он честный и сердечный… Он любил меня, когда я была еще не замужем… и любит до сих пор, я знаю…

Фирсов с каким-то новым, забавным испугом оглянулся на нее.

Что-то мгновенное, неуловимое, но от чего у добряка доктора стало на душе жутко, пробежало у нее по лицу и на мгновение вызвало на нем слабый румянец… Но она тут же усмехнулась тою же своею горькою усмешкой.

– Скажите ему просто от меня, – подчеркнула она, – чтоб он никому не говорил о том, что со мною было сейчас при нем… Он исполнит, я знаю… А также, – добавила она дрогнувшим голосом, – что я прошу его, чтоб он не сердился, но что так надо, что я прошу его не ездить сюда больше…

– Слушаю-с! Как приказываете, так и скажу, так и скажу-с, – закивал сочувственно Фирсов.

– У меня и к вам просьба, доктор, – молвила, подумав, Троекурова.

– Что прикажете?

– Во-первых, никому ничего про это письмо, которое вы прочли…

– Ну еще бы я стал болтать! – чуть не грубо прервал он ее. – Вы за кого ж меня почитаете?

– А потом, чтоб и сами вы, что бы ни случилось теперь или после, тогда меня не спрашивали, никогда бы мне не говорили ни о чем, до чего относится это письмо, – договорила она через силу.

Он пожал плечами:

– Что ж мне «говорить»? Пустых разговоров я и сам не люблю.

Она повела медлительно головой сверху вниз.

– Да!.. Мое горе, я с ним одна и справлюсь.

«Эге-ге, да какой характерец у тебя выходит!» – сказал себе изумленно Фирсов, чувствуя, что между тем как выражалась она так сдержанно и твердо, все тело молодой его клиэнтки висело у него на локте, что ноги чуть поддерживали ее, что ей стоило нечеловеческих усилий одолевать обымавшее ее безумное отчаяние…

В эту минуту, выходя из павильона княжны Киры, показалась Анфиса. Она увидела свою барыню, словно «разбитую», медленно подвигавшуюся под руку доктора, и, предчувствуя новую беду, поспешно подбежала к ней:

– Александра Павловна, что это с вами, оступились никак?

– А вот вы барыню под ручку-то с другой стороны поддержите, – сказал ей доктор, – мы ее живо доставим!..

Они довели ее до ее будуара и бережно опустили на кушетку… Доктор побежал в домовую аптеку за лекарством.

Анфиса расшнуровала ее, переодела в блузу. Она улеглась затылком в подушку, прижмурила глаза…

– Вы у… у нее были? – прошептала она чрез миг.

– У княжны, точно так… Они хотят сегодня же… сейчас уезжать, – добавила, помолчав, Анфиса.

– Что же, пусть!..

– К лучшему это, точно, Александра Павловна, – поспешно закивала та, – лошади им даже сею минутой готовы будут, сказывал Скоробогатов; я им докладывала…

Судорога пробежала по сжатым губам молодой женщины:

– Не придет… сюда? – как бы против воли ее вырвалось из них.

– Не извольте беспокоиться… Сами понимают! – молвила успокоительно синеглазая женщина, угадывая, что «барыне теперь все известно», хотя не зная еще, каким путем.

Александра Павловна открыла свои большие впавшие глаза и глянула ей прямо в лицо:

– Она несчастная! – протянула она.

– Доподлинно так изволите говорить, – горячо подтвердила Анфиса, – поистине, что их жалеть надо!..

– Дайте мне сюда столик, чернильницу и перо!

Она приподнялась с кушетки, вынула из кармана возращенное ей Фирсовым письмо, приписала на нем: «Если и правда, не ты виновата. А.» и вложила его обратно в обложку.

– Отдайте ей, когда она уезжать будет…

Доктор вернулся с пузырьками, графином и рюмкой.

– Поручение ваше исполнил, барышня, – говорил он, капая против света с прищуренным одним глазом капли свои в воду, – гостя вашего видел, передал и успокоил… Человек хороший, видать: понял сразу, не расспрашивал и уехал; я таких люблю!..

Она чуть-чуть повела головой в знак благодарности и уронила опять затылок в подушку.

Анфиса ушла. Фирсов уселся в кресло неподалеку от лежавшей, внимательно приглядываясь к нервному подергиванию ее полуопущенных век.

Так прошло несколько времени.

Вдруг, нарушая нежданно мертвую тишину комнаты, из окна, открытого в сад, донесся со двора гулкий скрип колес по песку и дружный топот скачущих лошадей…

– Это еще кто? – спросил невольно доктор.

– Это она уезжает… к нему!.. – вырвалось стоном у Александры Павловны. Она быстро обернулась всем телом, забилась лицом вниз в самый угол кушетки и зарыдала ничем уже теперь неудержимым рыданием…