Sieh mich vor dir unverstellt,

Herr, die sündigste der Welt¹!

Qui sait sous quel fardeau, la pauvre âme succombe²?

Он заснул часу в восьмом и проснулся через час. Из-за стены не долетало теперь ни единого звука.

«Позвали наконец к ней беднягу… на новую муку», – сообразил с невольным вздохом Троекуров.

Вошел его камердинер с платьем. Он совершил свой туалет, выпил наскоро стакан чаю и, приказав нанять ему на день коляску и отправить ее на Покровку ожидать его у ворот дома, где помещалась его московская контора, сам отправился туда пешком.

Сосед его тем временем, желтый и едва державшийся на ногах от бессонницы и душевного волнения, стоял действительно в сенцах у нумера, занимаемого во дворе княгинею Ольгою Елпидифоровною Шастуновой, и переговаривался с выбежавшею оттуда встречать его Лизаветою Ивановною Сретенскою.

Она передала ему, что больная ожидала его еще вчера вечером и «неожиданно так и заснула ожидаючи и почивала спокойно до самого утра, а проснувшись в начале седьмого, спросила первым делом, приехал ли он, и как узнала, что приехал, всю даже в краску кинуло ее, сердечную, от радости»…

– Я хотела тотчас же послать за вами, – объясняла далее Лизавета Ивановна, жалостливо и нежно заглядывая в измученное лицо слушавшего ее, – только она подождать просила, «привести себя, говорит, в порядок со сна»… Она еще вчера в ожидании вас «туалет сделала». Ну а за ночь смялось крошечку, так опять заново, чепчик новый и прочее… Как если скажем суетность, – примолвила маленькая особа робко и как бы извиняясь, – так ведь-то подумать: красавица век была, привычку себе сделала…

– Да еще какая, царица была! – воскликнул, не давая ей кончить, и, схватив ее руки, жал их до крику ее собеседник в неудержимом порыве.

– Так, так, милый человек, – подтвердила Лизавета Ивановна, невольно морщась от боли, – два года тому назад, помню, как увидела я ее в первый раз… У благодетельницы моей покойной, у Марьи Яковлевны у Лукояновой, вечером раз, из Петербурга они в тот день вместе приехали, так как вошла она, я просто ахнула… И не видывала такой…

– A очень переменилась она теперь, а?.. очень? – перебил он ее еще раз обрывающимся голосом.

– Сами знаете, – залепетала та, смущенно отворачиваясь от него, чтобы не видеть его «жалких глаз», – от недуга кто ж не переменится!.. A только что хоть и другая, какою прежде была, a все ж красота! На чей глаз ведь, ангел мой, – молвила уже шепотом маленькая особа, слегка притрогиваясь пальцами к его рукаву и кивая ему головой с каким-то таинственным видом, – a Господу нашему с неба, так я думаю, даже гораздо приятнее глядеть на нее в теперешнем виде ее, чем в прежнем, потому блажени страждущие, сказано…

Он сожмурился, подавил вздох:

– Так можно к ней теперь? – проговорил он с усилием.

– Можно, теперича можно…

Лизавета Ивановна усмехнулась унылою улыбкой:

– Велела занавеси спустить, лампы и свечи опять зажечь у себя в спальной. «При дневном свете, говорит, я его испугаю», и даже что вздумала: «я бы, говорит, готова была подрумяниться на этот случай, да у меня этого снадобья никогда и в заводе не было; пусть же, говорит, так и до последнего»…

Она словно проглотила конец своей фразы, быстро отворила дверь нумера и вошла, приглашая его движением глаз следовать за нею.

У входа в спальню она остановила его таким же движением, a сама прошла за ширмы своею легкою, как у пташки, поступью.

Он поднес безотчетно руку к сердцу, оно билось у него невыносимо…

Больная ждала. Ее вишневые, горевшие каким-то воскресшим блеском жизни глаза (она за четверть часа пред этим приняла прием мускуса) вопросительно устремились на Лизавету Ивановну.

Ta отвечала утвердительным наклоном головы.

Ольга Елпидифоровна опустила на миг ресницы, вздохнула долгим вздохом, как бы набираясь воздуха, уперлась сильнее затылком в подушку и, сомкнув руки на одеяле, произнесла твердым, слышным голосом.

– Никс, пойдите сюда!

Он показался, увидел ее, обогнул шатаясь угол кровати и, как был, повалился на колени, головою в одеяло, прижимаясь устами к этим бледным рукам с неудержимым рыданием…

Лизавета Ивановна кинулась в испуге к постели.

– Ничего, ничего, – остановила ее больная, кусая себе губы, чтобы не разрыдаться в свою очередь, – я этого ждала… Пусть выплачется… И оставьте меня с ним, милая!..

Они остались одни. Она высвободила одну из своих рук из-под губ его и положила ему на голову, проведя слабыми пальцами по его волосам. Он «выплакивался», замирая от горя… и от счастья под прикосновением этой онемелой руки.

– Никс, ты простил меня? – послышался над ним шепот ее дрожавшего голоса.

Он поднял глаза и, не вставая с колен, взглянул с бесконечною мукой в чертах в это дорогое, в это едва узнаваемое лицо.

– Простить! – повторил он. – Да разве я когда… Я единственно о вашем счастии, как вам лучше… И лишь бы вам теперь поскорее выздороветь, – бессвязно бормотал он, осторожно забирая холодные как лед руки ее в свои, как бы с тем, чтоб отогреть их всею своею кровью, всею теплотой своего собственного существа.

Она глядела на него, и горькая усмешка заиграла на ее опавших губах:

– К чему вам этого желать, Божья душа? – проговорила она с каким-то страдальчески-презрительным выражением. – Не узнали вы разве меня до сих пор? Не знаете, какова я?.. Ведь не умела я вас любить… и так не смогла бы и потом. Я себя не обманываю, я такая… Выздоровей я, я опять начала бы… сумасшествовать… А теперь… пред концом, я одного тебя хочу видеть тут… Я никому не сделала зла в жизни, я виновата пред тобою одним, Никс, я тебя… я душу твою поберечь не хотела… Так хоть теперь, в последние часы, чтоб я твоя была… безраздельно…

– Да что ж это, – вскрикнул он отчаянным воплем, вскакивая на ноги, – разве в Москве докторов нет, средств нет вылечить тебя!.. Я сейчас съезжу…

Она заметалась головою по подушке. «Ах, не понимает он меня, не понимает!» – тоскливо говорила она, болезненно сожмуривая веки.

Ранцов замер на месте, как вкопанный.

Голова обернулась в его сторону, глаза раскрылись:

– Средств нет, и сама я… не хочу, понимаете? Так лучше! Прежнего не вернешь, a впереди что? Ведь я замужем, я жена этого… кривоносого… которого я презираю более всего на свете… Что же? Оставаться так или опять развод и вернуться к вам, к прежнему?..

Она вдруг громко, почти весело рассмеялась:

– Это было бы уж очень оригинально, Никсенька… ведь самого тебя, бедного, подняли бы все тогда на смех… А я не хочу этого, пусть ни малейшего брызга на тебе не будет, мне это сладко думать… Меня в жизни любили истинно только два человека – и оба такие же чистые: мой милый граф и ты… Он умер, а я, безумная, из легкомыслия, из тщеславия согласилась пойти за этого…

Она расплакалась, не договорив, мгновенными, детскими слезами:

– Он со своею маменькой обобрал меня, вы знаете, – продолжала она, так же мгновенно переставая плакать, – у меня ничего не осталось, когда я вернулась в Россию, – он все взял на уплату долгов своих и любовниц… Я здесь жила все время в долг… Там, в городе, Факирский приносил мне две тысячи «от неизвестного». Но я знала, что это от вас было, и не хотела принять из гордости… из глупой гордости: меня оскорбляло тогда это великодушие. Я предпочла принять от чужого. Он тоже хотел остаться неизвестным… Но я догадалась, кто он, и ты ему уплатишь, Никс, из моих денег, когда получишь… Это Троекуров – вы его знаете?

– Знаю, хороший человек, – машинально примолвил он.

Она взглянула на него с новою, странною усмешкой:

– Да… порядочный во всяком случае, – словно сронила она с губ. – У меня в бюваре, – начала она поспешно затем, – Лизавета Ивановна знает, завещание мое лежит… формальное: нотариус был, и все как следует… Я вам все оставляю, Никс… Бог не хотел, и я благославляю Его за это, чтоб я родила на свет от него… отродье… С ними у меня теперь все порвано, я все вам оставляю… Вам не нужно, но я знаю, вы употребите их на добро людям…

Она замолкла, тяжело дыша…

– Ольга, Олечка, – заговорил он, перемогая, насколько мог, свои терзания, – довольно говорить, вам вредно… успеете!..

– Нет, дайте досказать, пока есть сила… Поклянитесь мне, Никс, что все исполните, о чем я прошу вас!

Он поднял руку, осенил себя крестным знамением:

– Христом моим клянусь и… и тем, как я любил тебя всегда, Олечка! – произнес он сквозь новое душившее его рыдание.

Она будто просияла вся:

– Ну вот и хорошо! Слушайте: в том же бюваре вы найдете готовое, подписанное письмо мое к Государю, которым я прошу Его велеть рассмотреть мое дело с нею, с этою Аглаей, и удостоверение от посольства нашего в Париже – я его только накануне этого случая со мною получила оттуда, – что долги его там уплачены были мною из собственного моего капитала… Я говорила здесь с юристами: они сказали, что по этому документу она должна будет все заплатить… И я умоляю вас, Никс, возьмите с нее все, все до копейки! Я ее и ее сынка… я ненавижу их!

Он сжал лихорадочно ее руки, которые все так же держал в своих:

– Я все исполню, а вы… Прости им, Оленька! – зашептал он, наклоняясь к ней. – Бог нам велел прощать!

Темным пламенем блеснули глаза ее; раздражительно зазвучал ее голос:

– Никогда! Умру с этим грехом на совести, а простить не могу!.. Я всю жизнь свою пуще всего ненавидела глупость, а тут еще к ней подлость и злость… Пусть ждет меня за это наказание, а я проклинаю и ее, и его, и тот день, когда я, бесстыдная, согласилась быть его женою!

Он не прерывал ее, он только, словно умоляя, продолжал сжимать ее руки и глядел на нее с неизяснимою тоской…

Она затихла. Слабый румянец, вызванный мгновенным возбуждением гнева на ее впалых щеках, сменила прежняя бледносгь; на опущенных ресницах задрожали еще раз слезы:

– А теперь последнее, – заговорила она еле слышно, – когда… когда придет конец, Никс, ты перекрести меня… и закрой глаза!.. Чтобы никто, как ты, слышите?..

Он наклонил лишь голову беспомощно, безнадежно… В дверях за ширмами послышался тихий спрос Лизаветы Ивановны:

– Войти можно?

– Можно, милая; что вам? – ответила сама больная.

На кротком лице маленькой особы читалась крайняя озабоченность: она входила, очевидно, с какою-то вестью, добрый прием которой представлялся для нее сомнительным.

Ранцов обернулся на нее:

– Доктор? – поспешно спросил он.

– Нет еще его, – ответила она, подымая на него на миг как бы укоряющие глаза, и тут же направила их на больную, – воля ваша, ангел мой, a пущать я к вам не решилась… вы и так, глядите, устали ужасть!

– Кого это «пускать»?..

– Да княгиня тут приехала… свекровь ваша, – пролепетала та шепотком, смущенно перебирая плечами, – узнала, говорит, в деревне, что вы заболемши и…

– Аглая! – вскрикнула Ольга Елпидифоровна, приподнимаясь на постели, будто двинутая какою-то незримою пружиной, с засверкавшим молниею взглядом, с судорожною дрожью, поводившею все ее еле дышавшее тело, – она здесь?.. Вон ее гоните, вон!..

– Господи, – застонала, кидаясь к ней, Лизавета Ивановна, между тем как Ранцов охватывал ее за спину, не давая повалиться назад, – чтой-то с вами, ангел мой! Сказала вам: не пустила, не пущу!.. Чего ж это вы так вскинулись, голубонька моя!..

Но в то же время из-за ширм выдвинулось широкое, мясистое, подрумяненное по самые глаза лицо в шляпке с перьями и огненного цвета бантом под подбородком, и жирный голос возопил плачущим тоном:

– ^3-Ma chère Olga, c’est très mal que vous ne voulez pas me recevoir! Je suis venue exprès de la campagne, ayant appris que vous étiez malade, et je vous ai même amené mon aumônier, le père Парфен, pour vous parler religion^-3…

– Амалия! – кликнула отчаянно Лизавета Ивановна. – Что же это вы, я вам говорила…

Белобрысая чухонка выскользнула из-за перьев Аглаи:

– S’ist nicht meine Schuld⁴, я говорил княгинь: нельзя идти, a она сам, с силой, отпихнул мене и пришла…

Она подбежала к постели, запустила руки за плечи своей барыни, заставляя этим Ранцова принять свои… Он отошел на шаг, вперив грозно раскрывшиеся зрачки в круглые глаза незваной гостьи.

Ta тупо, обиженно и жалостно поводила ими кругом, как бы ища чьего-то содействия или защиты…

– Вы меня на двор к себе не пустили, – заговорила, роняя слова через силу, больная, – a теперь явились сами отравить мне… последние минуты… как сделали это с Линой… с родною вашею… дочерью[90]. A я прошу вас оставить меня… умереть спокойно…

– ^5-Pourquoi est-ce que vous m’offensez comme, cela Olga? – захныкала немедля в ответ Аглая. – Je suis venue en qualité de belle-mère vous exhorter à faire votre paix avec Dieu et avec moi, et vous^-5…

Она не успела договорить: Ольга Елпидифоровна задвигала слабо рукою, закатила глаза – и упала без чувств головою на плечо Амалии.

Ранцов, не помня себя, шагнул к княгине с задрожавшею челюстью:

– Я прошу вас, – зашептал он, наклоняясь к ней под самую шляпку, – прошу уйти отсюда, сейчас, сию секунду!

– ^6-Ah, mon Dieu, – визгнула она, – cet homme veut me battre!

И, как испуганная утка, вынырнула с этим визгом в соседнюю комнату, где, высоко подняв ногу на ногу под шелковою рясой и проводя рукою по своим курчавым и припомаженным волосам, позевывал на стуле, в ожидании, когда позовут его к больной «говорить о религии», ее «aumônier le père^-6 Парфен».

По шуму, достигавшему до него из спальной, он догадывался о каком-то происшедшем там «смятении». Растрепанный вид вылетевшей оттуда его патронессы дал ему понять, что «смятение» это разрешилось, собственно, для ее особы некоторым погромом.

Он приподнялся ей навстречу.

– Они мне сделали там ^7-une scène affreuse, батюшка, будьте свидетелем! – застонала она действительно тут же, ухватываясь за его рукав. – Un monsieur, которого я не зна… Кажется, это ее муж, le прежний, с которым она развелась, чтобы женить на себе Basile, mon fils… Он кинулся на меня с кулаками… Будьте свидетелем, батюшка! Он не смеет этого делать: я княгиня Шастунова; муж мой, feu Michel, был посланник, тайный советник и вдруг, un monsieur Dieu sait qui смеет меня выгонять… Я этого не позволяю, je demande justice! Мы с вами сейчас, батюшка, поедем к генерал-губернатору… Очень жаль, что это уже более не мой старый друг, граф… но все равно, и этот другой должен меня защитить dans mes droits. Вы ему скажете, как служитель du bon Dieu, что он должен приказать, чтобы меня непременно пустили к ней en qualité de belïc-mère, и вас тоже, которого я нарочно привезла сюда с собою, чтоб уговорить ce au nom du Christ помириться co мной et abandonner ses prétentions d’argent^-7.

«Le père Парфен» даже испугался той роли, которую предназначало играть ему пламенное воображение умной женщины:

– Позвольте, княгиня, – возразил он веским тоном, дождавшись передышки, воспоследовавшей наконец за излитым потоком слов, – я полагаю, что представитель администрации никак не решится в нынешнее время вмешиваться в дело частного и даже чисто семейного характера; a что до моего «свидетельства», то, согласитесь сами, как я, собственно, не присутствовал при вашем разговоре и даже не видел лица, причинившего вам… неприятность…

Аглая озлилась:

– Я вижу, что вы un jacobin⁸, отец Парфен! – воскликнула она, прерывая его. – Я совсем другого ждала от вас…

Но внимание ее отвлечено было в эту же минуту другим предметом тревоги: из спальной с перекошенным лицом выбежала Лизавета Ивановна, пронеслась как пуля чрез комнату и исчезла за дверьми в сени, оставив их впопыхах открытыми…

Глухой гул колес по настланной пред окнами больной соломе донесся в то же время до слуха княгини и ее собеседника, a вслед за ним громкий возглас маленькой особы, встречавшей приехавшего на крыльце:

– Ну, слава те Господи, a я уж хотела за вами посылать, господин доктор… Пожалуйте скорее, пожалуйте!..

– Что, плоха разве очень? – обрывисто и несколько встревоженно говорил мужской голос.

– Чувств лишилась… привести в себя не можем…

– Мускус принимала?

– Приняла… да тут одно обстоятельство, – бормотала растерянно маленькая особа, торопливо входя опять в комнату.

Доктор быстрыми, маленькими шажками нес за нею свое пухлое брюшко и поправлял на ходу золотые очки свои с озабоченною важностью на сморщенном челе.

Аглая Константиновна, как увидела его, так и кинулась к нему со всех ног:

– Вы лечите… эту даму? Позвольте узнать вашу фамилию…

– Мою?.. Доктор Кругляков…

Он остановился в изумлении.

– Я вас очень прошу, monsieur Кругликов, – перервала, она тут же, – приказать, чтоб меня пустили к ней… потому что тут люди, которые хотят помешать этому, – и она язвительно покосилась на Лизавету Ивановну, – a я ея belle-mère, княгиня Шастунова, и мне необходимо с ней переговорить о делах, потому что я вижу, qu’elle est en danger de mort⁹ и нельзя время терять…

Лизавета Ивановна всплеснула руками, все ее тщедушное тельце как бы съежилось и затряслось от ужаса, полные слез глаза с неудержимым упреком вскинулись на говорившую:

– Чтой-то вы хотите, княгиня! Ей, может, голубушке, от разговора вашего и умирать теперь приходится, a вы опять… Пожалуйте, господин доктор, пожалуйте скорее!..

И она юркнула в спальню.

Аглая усиленно захлопала глазами, будто по лбу ее что-то треснуло. Но она не почитала еще себя разбитою:

– ^10-Elle dit des horreurs cette femme, – захныкала она немедля, ловя за руку поспешавшего за маленькою особой доктора, – вы ей не верьте, je vous prie, c’est une intrigue contre moi^-10.

– Позвольте, сударыня, позвольте, меня там ждут! – говорил он, вырываясь от нее.

– ^11-Un seul mot, monsieur Кругликов! Если моя belle-fille безнадежна уже так, как говорит эта женщина, то ей нужно les secours de la religion… ей нужен священник, и вы скажите им всем там, пожалуйста, что я нарочно привезла с собою для этого mon aumônier, le père Парфен, que voici^-11…

– Это не мое дело, сударыня, – перебил ее, теряя всякое терпение, Кругляков и, высвободив свою руку и вбежав в спальню, запер за собою дверь на обе половинки.

Она поглядела ему вслед, приподняла плечи и со вздохом на всю комнату опустила грузное тело свое на ближайшее кресло.

«Le père Парфен», расчесывая пальцами свою подстриженную бородку, поглядывал на нее с едва скрываемою иронией на лице: он видимо потешался ее суетой.

Она обернулась на него:

– Вы не забудете, батюшка, надеюсь, что вам нужно будет сказать ей? – проговорила она, значительно помахивая головою. – И скажите ей еще, что une belle-mère это почти мать, и за то, что она так дурно приняла меня сегодня, ее ужасно накажут на том свете!..

– Чертям-то рогатым мало кто верит в наш образованный век, княгиня, – хихикнул на это отец Парфен.

Ее совсем сбило с толку такое неожиданное возражение.

– Отчего вы это говорите, батюшка? – вскликнула она даже испуганно. – Когда кто умирает, ему всегда страшно. Потому он знает, что его сейчас там будут судить. Этим вы как отец духовный и должны воспользоваться, чтоб она эти, вы знаете, на которые претендует она, деньги отказала в пользу Базиля, своего мужа.

«Le père Парфен» кашлянул, провел рукой по волосам и ухмыльнулся.

Дверь из спальной отворилась, и из нее вышел доктор в сопровождении Ранцова.

– Хорошо, что добились, – говорил он, самодовольным движением передергивая очки на носу, – в первую минуту, признаюсь, не надеялся: пульса совсем не было… атрофия, думаю… Вывезло на этот раз!

– И… и надолго ли теперь? – замирающим голосом спросил тот.

Кругляков развел руками:

– Вторую дозу мускуса примет, подбодрится… a там…

Он глянул с видимым участием в его исковерканное внутреннею мукой лицо:

– Вы родственник больной? – спросил он, понижая голос.

Ранцов молча поглядел только на него в свою очередь и отвернулся.

Доктор повернулся на каблуках, отыскал кинутую им на окно шляпу и вынул часы:

– До свидания, я заеду через час… Больной необходимо полное спокойствие! – проговорил он громко и как бы строго, оборачиваясь в сторону княгини, внимательно прислушивавшейся со своего места к предыдущему разговору, и направился к двери.

– Доктор, – окликнула его выбежавшая из спальной Лизавета Ивановна, – она священника желает.

– Что же, доброе дело, – оглянулся он, – только дайте сначала лекарству подействовать: слаба слишком в эту минуту…

Аглая Константиновна вспрыгнула с кресла, словно кукла из табакерки:

– Священник здесь!.. Отец Парфен, ступайте к моей belle fille!..

В первую минуту никто не нашел, что сказать. Кругляков исчез за дверьми. Лизавета Ивановна растерянно устремила глаза на Ранцова. Он, в свою очередь, молча повел на княгиню не то недоумевающим, не то досадливым взглядом.

«Aumônier встряхнул гривой и, выправляя свои аметистовые запонки из-под рукавов подрясника, встал и направился к спальной.

Лизавета Ивановна инстинктивно кинулась заслонить ему дорогу:

– Позвольте, батюшка, надо, слышали, погодить… да и приготовиться больной дать… Да с вами и даров святых нет, – продолжала она, оглядывая отца Парфена. – К великому таинству приступить она желает, так как же так!

– Формальность исполнить всегда успеем, a тут главное убедить больную покончить честно все земные свои счеты, – учительским тоном возразил он.

Она даже руками всплеснула:

– Кровь и тело Господни… Это вы «формальностью» называете, батюшка! Что же это такое?

Он несколько смутился:

– Назову обрядом, так как это, надо быть, более знакомое вам понятие, – выговорил он несколько иронически, – a тем не менее повторяю вам, сударыня, что разумное наставление особенно важно для умирающей…

– Certainement¹², – поспешно вмешалась Аглая Константиновна, язвительно относясь к маленькой особе, – надеюсь, что батюшка лучше вас знает, что следует делать в этих оказиях!..

Но та ее не слушала. Она отбежала к Ранцову, прижалась к его плечу и зашептала:

– Не годится этот, ангел мой, не годится!.. Съездите, милый человек, сейчас к Николе на Грязях; отец Василий там, почтенный старец, пастырь настоящий… Вы только скажите, он меня знает близко, приедет сейчас… Он ее, голубушку, действительно утешит, напутствует и примирит… A этот таинство святое «формальностью» называет, прости Господи!

– Сейчас съезжу… A если как она да без меня вздумает ворваться к ней опять? – приостановился тронувшийся было с места Никанор Ильич, указывая ей кивком на Аглаю Константиновну, которая, со своей стороны, наклонившись к уху своего «aum nier», объясняла ему что-то, энергично размахивая руками.

– Это точно, – закивала Лизавета Ивановна, вздыхая, – опять ее, голубушку, не дай Бог, не пощадит эта барыня… И чтой-то это, Господи, за люди на свете!.. Так вот что, ангел мой: сама съезжу, неподалечку ведь, и привезу отца Василья, a вы уж тут посторожите!..

Она скрылась.

Ранцов подошел к двери спальной, осторожно притворил ее опять и сел на близ стоявший стул.

Аглая Константиновна оглянулась на него и, съежив губы кружочком, в знак полнейшего к нему презрения, спросила с самым надменным и колким видом, какой только нашелся в арсенале ее grands airs:

– Куда же ушла эта… персона, которая тут сейчас распоряжалась, и когда наконец допустят отца Парфена к моей belle fille?

– Она поехала за священником… за знакомым больной, – ответил он тихо.

Аглая остолбенела на первых порах, открыла рот и так и застыла. Язык отказывался выговорить словом весь тот накипь изумления, испуга и злости, который приливал ей теперь к горлу… Но вот еще мгновение, плотину прорвало и, вместе с потоком слез, полившихся полосатыми струями по ее румянам, понеслись крылатые речи с ее судорожно перекривившихся губ:

– А, так вот как, ^13-c’est comme ça, это против меня интрига, on complot atroce!.. Вы с этою женщиной, я не знаю вас! Кто вы такие и как вы смеете делать это против меня? Вы какой-то прежний муж, кажется, que personne ne connaît, a я княгиня Шастунова, мой муж посланник был, из первых фамилий dans l’Empire и mon fils Basile, il est en Asie et je le représente en ce moment ici, je suis la belle mère de la malade, и мне никто, даже сенат, a не только вы, que je ne connais pas, не может запретить, когда она en danger de mort^-13, привести eft духовное лицо, чтоб уговорить ее…

– Княгиня, – подходя к ней и сдерживаясь, насколько мог, проговорил полушепотом Ранцов, – она может услышать, вы ее чуть не уморили сейчас… Ей остается, может быть, лишь несколько часов жить… не кричите, умоляю вас!..

Она замахала руками:

– Я не хочу с вами говорить, je veux la voir¹⁴!..

И она кинулась к двери спальной.

Он схватил ее за руку, рванул назад и, бледный, как призрак, с безумным гневом в глазах, проговорил сквозь стукавшиеся в лихорадочном ознобе зубы:

– Еще шаг и, как Бог свят, я вас выкину вон из окна!..

– А-а! – визгнула она что было мочи. – Батюшки, спасите!..