Qui trompe-t-on ici¹?

Welche Tollheit, welcher Unsinn

Hat den Kopf dir eingenommen²?

Молодой чиновник быстро окинул глазами кругом себя и с новою краской на лице (он, к немалому своему страданию, никогда не в силах был превозмочь на первых порах врожденную ему робость) наклонился к Троекурову:

– У меня к вам… маленькое поручение от господина начальника губернии, Борис Васильевич, – торопливо проговорил он, избегая встретиться с ним глазами.

– Что такое? – спросил тот без малейшего оттенка изумления в голосе.

Это как бы еще более усиливало робость его собеседника.

– Поручение не совсем обыкновенное, – забормотал он, – и совершенно… келейное… Его превосходительство получил из Петербурга запрос по… по одному обстоятельству… на которое требуется обстоятельное… разъяснение… И прежде, чем истребовать от… уездной полиции, он желал получить его… от вас самих. Узнав, что я имею честь быть несколько с вами знакомым, он поручил мне просить вас… так сказать, частным образом…

– Сделайте милость!.. Какое же это «разъяснение»? По какому-нибудь недоразумению в моем участке?

– Нда-с, отчасти… Но при этом еще один… личный поступок ваш…

– «Личный мой поступок»? – громко засмеялся Троекуров. – Вот как! И ваш губернатор требует от меня «разъяснения» по этому поводу? Интересно! Что дальше?..

Мохов поспешно сунул руку в боковой карман, вынул из него конверт, a из конверта тщательно сложенный нумер Колокола:

– Начальник губернии… просит вас прочесть, – вымолвил он с видимым усилием.

Борис Васильевич взял несколько недоумело листок, но, не развертывая еще его:

– Это что же? – спросил он.

– Там именно… изложено… – не договорил Мохов, подымая на него и тотчас же опуская веки.

– А! О моем «поступке»?.. Виноват, я никак не мог понять сначала… «Разъяснение», следовательно, требуется от меня по докладу господина Герцена? Оригинально во всяком случае… В чем же дело?

– Вот тут-с… на последней странице, в рубрике: Правда ли?..

– А, да!..

И Троекуров начал громко читать:

«Правда ли, что в ***ском губернском присутствии по крестьянским делам состоялось на днях решение, по которому у крестьян ***ского уезда, деревни Блинов, вопреки прямым статьям Положения 19-го февраля и чувству самой простой справедливости, выключены из надела и отмежеваны в пользу бывшего помещика луговые угодья по Оке, которыми крестьяне эти искони пользовались, и что состоялся такой Шемякин суд чрез давление, производимое на членов присутствия неким Троекуровым, местным феодалом из бывших кавказских наездников, которому в недобрый час вздумалось променять дешевые лавры военного карьериста на цепь мирового посредника? Чего же смотрит г. Гундуров, состоящий в числе этих членов? А еще адвокат ех professo³ крестьянских интересов, которые он в свое время и защищал, законодательствуя в крестьянских комиссиях! Но, как видно, с тех пор как перешел от слов к делу, он как истый московский мудрец тотчас и почувствовал умаление «энергии»?

«Правда ли, что тот же кабардинец удалой, облеченный в цепь мирового посредника, хлещет нагайкой по лицу встречных ему по дороге с бесцеремонностью, а, что хуже всего, с безнаказанностью, немыслимыми даже в Большой Чечне? Когда же перестанут эти чингисхановские отрыжки заражать своею вонью воздух освобожденной России?»

Он кончил и улыбнулся. «И хотя б один мускул дрогнул в его лице!» – подумал Мохов, украдкою следивший все время за выражением его физиономии.

– Очень остроумно, – сказал он, – и налгано даже только наполовину.

Мохов так и уставился на него:

– Вы признаете?..

– Что именно «признаю»?

– Приводимый здесь… факт.

– Их два. Первый относится к решению дела по спору о луговом наделе блиновских крестьян с их бывшим помещиком. Он изложен здесь совершенно согласно истине, и ваш губернатор вместо того чтоб утруждать вас посылкою ко мне за «разъяснением», мог бы самым простейшим образом проверить его сам, вытребовав подлинное по этому делу постановление губернского присутствия, которого он же состоит председателем. Он увидел бы, во-первых, под ним подпись своего предместника и познакомился бы с доводами, послужившими основанием состоявшемуся решению… А затем, – с невольною иронией примолвил Троекуров, – осталось бы ему только рассудить: насколько я могу производить «давление» на таких высокопочтенных лиц, как Сергей Михайлович Гундуров и Никанор Ильич Ранцов.

– Начальник губернии, – поспешил сказать молодой чиновник, – и интересуется главным образом следующим сообщением, относительно…

– Относительно «чингисхановских отрыжек»? – засмеялся с гадливым движением губ Борис Васильевич. – Можете на этот счет передать ему следующее: собственноручная расправа вообще не входит в мои привычки, и то, что читается здесь во множественном числе, – он кивнул на листок и кинул его на близстоящий столик, – расписано, вероятно, для красоты слога. Но одного молодца, с которым, прибавлю, я встретился не случайно, а которого искал встретить, я действительно, как сказано, «отхлестал по лицу нагайкой» собственноручно… И весьма даже жалею, что недостаточно… Так и передайте вашему начальнику! – заключил он с судорожно заморгавшими глазами и побледневшим лицом.

Мохов смущенно ерзнул на своем стуле.

– Я, поверьте, Борис Васильевич, вполне убежден… Но так как из Петербурга получена, между нами, секретная бумага с запросом относительно… этой самой заметки Колокола, то господину губернатору весьма было бы желательно иметь обстоятельные сведения…

– О том, с кем и как дозволил я себе поступить по-«чингисхановски»? – договорил за него его собеседник. – Ну, так скажите ему, что относительно сего ему следовало послать вас не ко мне, а к корреспонденту Колокола, сообщившему отсюда об этом Герцену; он бы вам все это «разъяснил» отлично, если б этого от него серьезно потребовали.

– К какому корреспонденту? – открывая большие глаза, воскликнул молодой человек.

– А ваш начальник не счел нужным сообщить вам его имя?

– Он и сам его не знает, даю вам в том честное мое слово, Борис Васильевич!

– В таком случае пусть справится потщательнее в своей канцелярии, a не найдет, пусть спросит самих тех, от кого получил «запрос». Они там знают, можете ему это сказать от меня. A затем никаких дальнейших «разъяснений» я давать не намерен, не почитая господина Герцена и его сотрудников ни прокурорами, ни судьями моих поступков, и мне остается только сожалеть, что ваш губернатор, по-видимому (да и он ли один!), смотрит на веще иначе… A теперь довольно! – сказал Троекуров, вставая и ласково притрогиваясь к плечу молодого человека. – Пойдемте пройтись в сад…

Но тот чувствовал себя так неловко, что стал молить вместо прогулки совсем отпустить его, объясняя, что ему необходимо нужно быть сегодня же в городе, повидаться с исправником, который настоятельно просил «господина начальника губернии» уволить его от должности, между тем как «его превосходительство» очень желает удержать его, «как университетского» и т. д. Появление вернувшейся в эту минуту в гостиную Александры Павловны как бы еще усилило его замешательство: ему показалось, что она, входя, слегка поморщилась и повела на него досадливым взглядом, рассчитывая застать мужа одного (он не ошибался). Удержать его не было уже никакой возможности, но хозяин и тут же присоединившаяся к нему Сашенька успели обязать его словом «не забывать их» и вернуться во Всесвятское на обратном пути. Мохов раскланялся, чуть не плача от тоски и досады на себя, и уехал.

– Я сейчас была у Киры, Борис, – заговорила молодая женщина, как только они остались одни, – ей лучше, но она просила меня оставить ее одну: ей спать захотелось… Как я рада, что ты вернулся к обеду, – перебила она себя, – я бы не знала, что делать одна с этою княгиней и этим священником – не священником, которого она привозла с собою. Quel monstre de femme⁴, не правда ли? Я просто вся дрожала, когда она говорила об этой несчастной своей belle-fille… A ты, Борис, да, зачем ты ездил к Юшковым и какое там «доброе дело» должен был ты сделать, как говорил старичок Павел Григорьич?..

Троекуров молча, закусив ус, глядел на жену из-под полуопущенных век и думал, слушая ее, свою невеселую думу: «Третий год замужем, a все та же девочка, наивная, добренькая и добреющая с каждым днем, – добавил он мысленно с кислою усмешкой, – и ничего au dela⁵, ничего!.. Нет, я не виноват, так нельзя дальше, нельзя!.. Я думал войти в залив, в тихую пристань, но в залив бьет с моря живая волна, a это, это болотное озеро, засасывающее все, что у меня еще осталось молодости… А я жить хочу!..»

– Что с тобою, Борис? – спрашивала его между тем тревожно Сашенька. – Ты не отвечаешь мне…

– Виноват, я не расслышал… Ты так быстро перескакиваешь вечно с предмета на предмет… О чем ты теперь начала?

Она повторила с еще большею после этих слов тревогой в больших, устремившихся на него глазах.

Он помолчал, как бы собирая разбросавшиеся мысли…

– Гришу жандармы в Петербург увезли, – сказал он, прищурившись на открытые двери в сад.

Она испуганно всплеснула руками:

– Творец небесный! На что?

Он объяснил.

Александра Павловна слушала его с лихорадочным вниманием…

– Это не он выдумал! – пылко воскликнула она, когда муж кончил. – Такой хороший, благородный мальчик, сын таких родителей… и вдруг против Государя: я никогда не поверю! Его подучили…

– Само собой!

– Кто же, кто, знают это?

Муж обернулся вдруг на нее с какою-то «ужасною», показалось ей, усмешкой:

– Не кто иной, – протянул он, – как двоюродный наш братец с вами, Иринарх Федорович Овцын.

Сашенька как стояла, так и упала в кресло; ноги у нее подкосились.

– Иринарх! – едва в состоянии была она проговорить. – Разве он был в наших местах?

– Осчастливил, – засмеялся Троекуров, – Гришу Юшкова крепостью, меня переломом ноги.

– Так это он… – не договорила она и вся вдруг выпрямилась и вздрогнула. – Отчего же ты это от меня скрывал до сих пор, говорил, что не знаешь, не заметил будто, кто в тебя кинул палкой тогда?.. Если это был секрет, и ты не хотел его выдавать, так зачем же ты поверил это Кире, а не мне, жене твоей? – спрашивала она с засверкавшими глазами.

– Вместо упреков вы должны были бы, кажется, быть благодарны мне за это, – холодным тоном возразил он ей, – я скрывал от вас его имя, пока мог, потому, во-первых, что узнать о прелестных деяниях этого вашего близкого родного не могло и не может, полагаю, доставить вам особенное удовольствие. А, во-вторых, потому, что то, что можно поверить во всякое время княжне, вам сказать можно только в случае, когда, как теперь, человек к этому принужден… потому что она – не вы…

– Не я, – глухо повторила молодая женщина.

– Нет, – резко подтвердил он, – потому что она умеет владеть собою, a вы только волноваться как малое дитя.

– Борис, – и Сашенька разом залилась слезами, – за что ты такой жестокий! Я ведь не виновата, что Иринарх мне двоюродный брат!..

– Слезы, так, этого не доставало! – пропустил он сквозь зубы, поднимаясь с места, не глядя на нее и становясь тем злее, чем менее чувствовал себя правым пред ней. – И кто вас думает в этом упрекать!..

Он прошелся раза два вдоль длинной гостиной – она продолжала тихо, тихо плакать, зажав платком глаза – и подошел опять к ней, к ее креслу:

– Я еду завтра в Петербург, – словно уронил он сверху вниз.

– Едешь? – вскрикнула она, мгновенно вскидывая на него веки и бледнея.

– В Петербург, завтра, – повторил он, отчеканивая: «Я, мол, решил и возражений не допускаю».

Она поняла:

– Надолго? – спросила она только.

– Не знаю. Надо Гришу выпутать… Я обещал.

У нее будто камень с плеч свалился; слезы испарились, на щеках опять заиграл румянец.

– Да, для этого! – так и вырвалось у нее из груди. – Что же, Борис, поезжай, это, конечно, «хорошее дело»!..

Он хотел что-то сказать на это и… и не решился…

Она вскочила с места, быстро продернула руку свою под его локоть, прижалась головой к плечу и прошептала:

– Милый, но, Бога ради, только не сердись на меня!

– Опять ребяческие выходки! – угрюмо проговорил он на это, стараясь высвободиться.

Но она его держала крепко:

– В последний раз, милый, и больше никогда, клянусь тебе! Ты мне только на один вопрос ответь!

– Что такое?

Она всем взглядом, глубоко допытывающимся взглядом, погрузилась ему в глаза:

– Скажи мне, за что именно так возненавидел тебя Иринарх, что решился это сделать?

Он в свою очередь теперь тревожно и пытливо взглянул ей в лицо:

– Переломить мне ногу? – хмурясь и нетерпеливо произнес он. – Ты ведь слышала, как это произошло там, в лугах… Ну, это он был, переодетый мужиком, и крикнул крестьянам, чтобы не верили мне. Я кинулся схватить ero, a он, защищаясь, швырнул в меня палкой… Очень просто!..

– И только? – спросила Сашенька, все так же не отрываясь от него.

– Что «только»?

– Ты думаешь, что он только, «защищаясь»… И не имел никакой другой причины?

Троекуров заговорил вдруг с поспешностью, далеко не обычною ему:

– Само собою, прежде всего ненависть, которую все подобные ему déclassés⁶, неспособные серьезным и упорным трудом выбиться из ничтожества, чувствуют к людям имущим, занимающим в обществе «привилегированное», как говорят они, положение…

– Да, понимаю, – утвердительно кивнула она, – но, кроме того…

Она как бы замялась, примолкла на миг и подняла затем голову со внезапною решимостью:

– Ты знаешь, что он был влюблен в Киру еще тогда, в Москве, когда ты был мой жених, a потом преследовал ее de son amour⁷, когда они оба жили в Петербурге… Ты помнишь, у нее тогда была горничной моя Анфиса, и я ее взяла к себе, когда Кира уехала от нас за границу после смерти maman… Так она мне рассказывала, что Иринарх – он нехороший человек, я знаю, – Бог знает, что говорил и предлагал Кире, так что она приказала наконец не пускать его к себе, и он потом всего один раз приходил к ней и приносил бумаги, которые они сожгли потом, ты знаешь…

– Знаю. Так что же? – прервал ее муж, успевший, пока она говорила, «привести в порядок» свою «внешность», как выражался он мысленно.

Сашенька слегка смутилась пред полным спокойствием его тона…

– Нет… я думала… Я думала, – повторила она не совсем твердо, – что он приезжал теперь сюда не для того, чтобы бунтовать крестьян (это уж так глупо!), a чтобы как-нибудь увидеться с Кирой… И когда он понял верно, что ты никогда не позволишь ему этого… то есть быть у нас, то он вот тогда, со злости…

– Что ж, это вам опять ваша Анфиса сообщила? – неудержимо вырвалось из уст Троекурова.

Он высвободил наконец свой локоть из-под ее руки, отошел и опустился в кресло, закинув голову за его спинку.

– Ни слова, напротив, – живо возразила Александра Павловна, – я чувствовала, что она знает, кто был этот переодетый, но она ни за что не хотела мне сказать… И это самое, – примолвила как бы невольно молодая женщина, что все от меня скрывали, это и дало мне понять, что Кира должна играть тут непременно главную роль…

– Что значит: «главную роль»? – воскликнул он вдруг раздраженным голосом. – Ведь только семилетнему младенцу впору рассуждать так, как вы! Если, по вашим же соображениям, двоюродный ваш братец явился сюда единственно, чтобы добиться свидания с княжною, которая «еще в Петербурге не велела его пускать к себе», то следовало или нет мне, обязательному защитнику ее, пока она в моем доме, оградить ее всеми имеющимися у меня в руках способами от наглости этого негодяя? Вот в чем вопрос, вот в чем главное, понимаете ли вы? – уже кричал он.

– Борис, – пролепетала она растерянно, – я разве говорю против этого?..

Но его уносила волна внезапной, неодолимой, бешеной ярости:

– Что же это за допрос, подходы какие-то?.. Что вам нужно от меня!.. Так ведь жить невозможно!..

Он будто проснулся так же внезапно, вскинул голову, шагнул к стене и судорожно дернул за снурок колокольчика:

– Лошадь мне сейчас под верх, Карабаха! – крикнул он вошедшему слуге и быстрыми шагами направился к своему кабинету.

Сашенька, со сжатыми до боли пальцами сложившихся рук, только глядела на него, вся замертвев…