Mit der Dummheit kämpfen selbst die

Götter vergebens¹.

В версте от Всесвятского экипажи остановились, так как по уговору «арестант» из коляски Бориса Васильевича должен был пересесть здесь в тарантас исправника и его спутника. Прощаясь с ним пред тем и дружески пожимая его холодную руку, Троекуров сказал ему:

– Ну, Гриша, до скорого свидания, надеюсь, a пока вот вам добрый совет. Вывертываться не в вашей натуре… да оно и некрасиво, в сущности, – промолвил он скороговоркой, – ведите же себя там так, как прилично сыну вашего отца. Помните его слова: «Пусть простят тебя прежде закон и Государь». Руководствуйтесь этим: откровенное, полное сознание! Вы не можете не видеть, что поступали бессмысленно: ваших непрошенных благодетелей народа этот же народ разорвет в клочки при первом подозрении, что они «против Царя бунтуют». Народ им не обмануть, как обманывал вас этот негодяй… Вы отрицали сейчас ваше знакомство с ним: это нелепое дон-кихотство! Не вы, я его выдал; можете поэтому быть с этой стороны совершенно спокойным. Вам теперь там никто и не поверит, что прокламации получены вами не от него. А если бы вам удалось и разуверить их в этом, то вышло бы вот что: стали бы заподозривать и привлекать других, невинных. Этого ли вы желаете? – строго спросил Борис Васильевич… – и улыбнулся чрез миг как бы невольно прорвавшеюся ироническою улыбкой. – А в заключение, милый мой, примите к сведению, что вас там ждут не волки, а овцы, наряженные в волчьи шкуры… и очень даже неловко себя чувствующие в этой роли волков, – договорил он сквозь зубы. – Вы, может быть, Сильвио Пеллико читали, воображаете себе какой-нибудь Шпильберг или Кёнигштейн, с железными затворами, цепями в стенах и всякими романическими пытками? Разочаруйтесь, юноша: вас будут укладывать спать на пружинном матраце, кормить отлично и угощать такими же отличными сигарами, если вы их курите…

– Борис Васильевич, – прервал его Гриша, весь покраснев, – вы меня ужасно презираете?

– Это почему?

– Вы утешаете меня, будто малого ребенка.

Тот засмеялся:

– Ни то и ни другое. Не утешаю, так как говорю чистейшую правду о необыкновенной «гуманности» (так ведь это у вас по-новому говорится?), которая ждет вас там, где, пожалуй, менее всего ожидать следовало бы. А презирать вас за что? Разве больных презирают? А вы… вы сын вашего времени и не ушли от его болезни… Э, да что тут говорить! – к удивлению молодого человека вскликнул нежданно Троекуров, нервно заморгав, как бы от ощущения внезапной внутренней боли. – Разве у каждого поколения, у нас, не было, нет своей болезни!.. Хорошо, если как у вас, непродолжительна она и пройдет без следа…

Он так же нежданно оборвал и замолк, отвернувшись от своего спутника.

– Ну, прощайте, молодой человек, – сказал он, оправившись вдруг, – вас эти господа ждут… вот и исправник идет за вами… Прощайте, и еще раз; кайтесь откровенно, как это велит вам собственное сердце ваше, я знаю…

Гриша, глотая слезы, крепко обнял его и поцеловал.

– Успокойте отца… Я только за него боюсь! – прошептал он ему на ухо и, стремительно выскочив из коляски, побежал к тарантасу.

Исправник между тем подошел к Троекурову:

– Вы обо мне дурно судите, Борис Васильевич, – начал он, с видимо надуманною решительностью и вместе с неодолимым смущением, – и имеете на это основание, признаю… Но поверьте, если б я мог предвидеть… Сбитые мы все с толку люди, чувствую! – вырвалось у него вдруг стенящим звуком из груди, и он как бы еще более сконфузился. – Прошу извинения…

Он торопливо поднес руку к фуражке и, заметно избегая подать свою или принять руку собеседника, так же поспешно наклонил голову, повернулся и почти бегом направился обратно к своему экипажу.

«Сбитые с толку люди, – повторил про себя Троекуров, задумчиво глядя ему вслед, – да… «одержимые» – вспомнилось ему вдруг словцо маленькой, «полуюродивой», как почитал он ее, приятельницы жены его, Лизаветы Ивановны Сретенской, переданное ему однажды Сашенькой и поразившее его тогда, – «одержимые», да, все… все мы… И страшно: он, этот какой-то фантазер в полицейском мундире, он мне, в сущности, сказал то же самое, что я за минуту пред этим говорил Грише»…

Он усиленно заморгал опять прищуренными глазами… «Да, только источник и свойства болезни иные», – словно в утешение себе сказал он чрез миг, как-то неопределенно улыбаясь.

Он откинулся в угол коляски и нетерпеливо крикнул кучеру:

– Ну, пошел!..

Лошади помчали.

Звон колокола, слышный на весь дом, возвещал обеденный час, когда Троекуров входил в свои покои.

– У барыни гости, – доложил ему в уборной камердинер, подавая ему переодеться.

– Кто такие?

– Госпожа княгиня Шастунова и господин Мохов, чиновник из губернии… Да с княгиней еще одно духовное лицо прибыло, – добавил, чуть-чуть усмехаясь, камердинер, еще молодой, франтоватый и лукавый малый.

– Какое духовное лицо? – спросил Троекуров, взглянув на него строгими глазами.

– Не могу знать-с, – ответил тот, принимая немедленно почтительнейший и даже с оттенком дураковатости вид, – священник ихний, полагать должно так.

Борис Василевич вымылся – переменил белье и костюм и, с едва скрываемою на лице досадой на предвидевшуюся им «адскую скуку», прошел в столовую.

Хозяйка с гостями стояли там еще у стола с закуской.

– А, вот и муж мой! – воскликнула радостно Александра Павловна, завидя его. – Я совсем не ждала тебя к обеду, Борис, думала, что ты там, у Юшковых, останешься… Что у них? – говорила она, пока он раскланивался и пожимал коротенькие, все также унизанные бриллиантовыми перстнями пальцы Аглаи Константиновны. – Ты, надеюсь, monsieur Мохова помнишь? – спохватилась она, обертываясь в сторону молодого чиновника. Розовые ее щеки заалели при этом уже совсем пунцовым колером, и она тут же отвернулась.

– Очень рад, – учтиво произнес хозяин, пожимая руку гостя, покрасневшего в свою очередь, как пион, при сей верной оказии (он был все так же застенчив и горел все тем же пылом юношеской страсти к той же Сашеньке)…

– ^2-Permettez moi, cher monsieur Троекуров, – возгласила в то же время княгиня своим певучим голосом, – de vous présenter mon aumônier, le père Пареен… Il est très comme il faut pour un prêtre, – добавила она уже шепотком и значительно помахивая головой, – c’est pourquoi je me suis permis de l’amener avec moi chez vous^-2.

«Духовное лицо», которого просвещенная Аглая Константиновна представляла под затейливым названием своего «aumônier», был рослый, широкоплечий и курносый господин лет тридцати, из того типа людей, которых зовут «беглыми неграми», гораздо короче остриженный, чем это вообще полагается в священническом сане, с подстриженною же светло-русою бородкой и в щеголеватой, тонкого темно-зеленого сукна рясе, из-под широких рукавов которой выставлялись рукава шелкового подрясника цвета pensée³, a у самых кистей рук блестели оправленные в золото аметистовые запонки на выдернутых, заметно, с особенным тщанием вперед рукавчиках сорочки безукоризненной белизны; такая же белая линия откладных, по-светски скроенных воротничков, застегнутых такою же аметистовою запонкой, виднелась над совершенно низким воротом рясы. Он держал в левой руке тонкий носовой платок с каким-то голубеньким по бортам его рисунком и небрежно обмахивал им свое черство-бурое лицо, в ожидании, когда кончит говорить его патронесса, не то снисходительно, не то скучливо ухмыляясь крупными неприятными губами.

– Trop «comme il faut»⁴ даже, – подумала Александра Павловна, мельком взглянув на него и избегая в то же время его, как успела уж она заметить, самоуверенного, чтобы не сказать дерзкого взгляда.

– Парфений Виссарионович Лебедкин, – отчеканил он сам густым грудным баритоном вслед за представлением княгини, развязно кланяясь и первый протягивая свою правую руку навстречу чаемой руки хозяина.

Тот как бы не заметил ее и, не подавая своей, указал ею на стол, за который уж усаживались дамы:

– Милости просим, суп подан, – сказал он ему коротко и сухо.

Развязный «aumônier» несколько опешил, опустился на стул подле Мохова и, развернув свою салфетку, презрительно повел губами.

Троекуров сел в свою очередь подле гостьи. Глаза его мгновенно и беспокойно обежали кругом стола.

– Киры не будет! – поспешно выговорила Сашенька, угадывала, кого искали эти глаза. – У нее, у бедной, ужасно голова разболелась, она легла даже…

– ^5-Mais je la verrai, j’espère? – запела княгиня. – Вы знаете, она всегда была ma grande favorite. У нее un je ne sais quoi, которое мне ужасно напоминает ma pauvre Lina défunte.

Она вздохнула, повела глазами вверх и, не переменяя интонации:

– A как вам не стыдно, chère madame Troekourof, что вы до сих пор не видели моей церкви, которую я устроила en sa mémoire… Там прежде театр был в этом флигеле, et pauvre Lina y a même joué le rôle d’Ophélie dans une pièce de Shakespeare, и вот тут теперь я сделала церковь… Хотя это и mon œuvre, но я должна сказать que c’est vraiment charmant… – она еще раз вздохнула и сообщила уже таинственно. – Cela m’a coûté les maux de la tête, plus de cinquante mille, но зато c’est, un vrai bijou, je vous assure^-5; спросите отца Парфена.

– Храмик веселенький вышел, действительно! – одобрительно проронил тот, щурясь на молодую хозяйку, с которою сидевший подле нее Мохов болезненно жаждал начать разговор и все не решался.

– «Веселенький»? – саркастично повторил Троекуров (отсутствие княжны дразнило его и подымало ему всю желчь в груди). – Оригинальный эпитет, хотя бы и для «храмика»!

Отец Парфен завернул подкладкой вверх рукав своей рясы, взял тремя пальцами налитую ему дворецким рюмку лафита, причем мизинец, с каким-то на нем женским перстеньком, изящно оттянул вбок, выпил ее залпом и, ставя рюмку на прежнее место:

– По духу времени и характер постройки соответствующий, – проговорил он на манер сентенции и невозмутимо вытер себе губы салфеткой.

– Вот как! – громко уже засмеялся Борис Васильевич, с любопытством глядя на этот, еще не встречавшийся ему экземпляр современного «духовного лица».

– Чело-ве-чественно должно быть, – тем же веским тоном отлил тот, – потому что времена мрачного мистицизма отошли ныне абсолютно во тьму вечности, и жив, и бодр единственно свободный разум человеческий, так чтоб так и говорило, по возможности, – подмигнул даже он при этом.

– О Творце, о Боге должен говорить храм Божий! – воскликнула вся взволнованная Сашенька:

– Конечно, – как бы уступая ей из любезности, ответил он, проводя себе рукой по бороде и ухмыляясь опять своею, «противною» ей, усмешкою, – для массы невежественного народа соответственный сему представлению внешний вид благопотребен и даже, до умственного просветления ее, в некотором смысле неизбежен есть… Иное совсем дело, сударыня, для организма, способного критически мыслить. Как это настоящим образом разуметь, – подчеркнул он, – вопрос большой! Потому что слово Бог — понятие, так сказать, пространственное, растяжимое даже до чрезвычайности… Сами вы, полагаю, небезызвестны, что современная наука, к примеру, никакого прежнего принимания на веру не допускает, и следственно развитая человеческая личность…

Но устремившиеся на него теперь глаза молодой женщины выражали такое негодование и ужас, что он, как бы несколько испуганно, оборвал на полуслове свою проповедь и, для «контенанса», потянулся рукою к кружке за квасом, стоявшим пред ним на столе.

A Аглая Константиновна тем временем, указывая на него глазами, шептала своему соседу:

– Très instruit! On peut parler de tout avec lui⁶.

И тут же, принимая еще раз свой таинственный вид:

– Je le paye très cher, mille deux cents par an, sans compter les cadeaux. Il m’a été recommandé par madame Bazine, née Savatief – vous savez, cette dame si influente à Saint-Pétersbourg⁷.

«Она, действительно, колоссальная!» — сказал себе Троекуров, глядя на нее невольно тем взглядом, каким смотрят на редкостное животное…

– A вы в наши страны надолго? – обратился Троекуров любезно к сидевшему против него Мохову.

– У меня поручение в вашем уездном городе, – заспешил ответить тот, – и вместе с тем… Я бы, конечно, не позволил себе… так, от себя, явиться к…

Он запнулся, словно зацепился за бревно на пути, и не продолжал, но внимательно глядевший на него Троекуров понял из выражения его вдруг смутившегося лица, что за этим скрывалось что-то, что он выговорить вслух считал почему-то неудобным.

– Очень рад, напротив, очень рад! – сказал он ему, все так же любезно и поощрительно улыбаясь.

Мохов опустил глаза и наклонил благодарно голову.

– Et moi, vous savez⁸, я от вас прямо в Москву еду! – громко и тяжело вздохнула вдруг Аглая Константиновна.

– Да-а? – протянула Сашенька: – в деревне так еще хорошо в эту пору…

– ^9-N’est-ce pas? – и она вздохнула опять. – Я никогда и не возвращаюсь из моего Сицкого avant la mi-octobre… И вот она заставляет меня теперь тащиться в город par cette chaleur^-9 и для таких… неприятных объяснений…

– Кто это? – невольно спросилось Александрою Павловной.

– ^10-Mais vous savez, эта женщина, cette ex-Olga Akouline, que mon fils Basile a fait la bêtise d’épouser et qui est si indigne du nom qu’il lui a donné… И она теперь все грозит, что будет на меня жаловаться a Sa Majesté l’Empereur pour un argent que je ne lui ai jamais pris, – примолвила она, изображая движением губ настолько же гадливости, насколько и презрительности к такой невероятной претензии, – и здешний предводитель, un monsieur que je ne connais pas, был у меня и говорил, что если я не кончу с нею a l’amiable, он напишет об этом губернатору, чтобы тот довел до сведения, il m’a dit cela littéralement, c’est a dire, un донос на меня â Sa Majesté, – figurez vous cela^-10!..

Троекуров чуть не злыми глазами взглянул на нее (она была ему еще более гадка, чем смешна):

– И напишет непременно: это его долг! – подтвердил он.

Аглая вся побледнела даже под своими румянами. Она растерянно подняла глаза на Бориса Васильевича и, не выдержав «l’horrible expression de sa physionomie»¹¹ (так выразилась она мысленно), обратила их тут же на молодую хозяйку:

– ^12-Et voilà comment sont les hommes, chère madame Troekourof! – полуплача, полуигриво проговорила она. – И все это потому, что она une jolie femme… Elle ne le sera pas longtemps¹²! – совершенно нежданно вскликнула она чрез миг.

– Почему вы думаете? – с удивлением спросила Сашенька. – Она еще совсем не так стара…

– Она очень больна, я узнала вчера, elle a fait une fausse couche très malheureuse, à la suite d’une chute¹³…

И, еще нежданнее, княгиня поспешно вытащила платок из кармана и принялась плакать уже самым жестоким образом.

Молодая женщина даже испугалась:

– Княгиня, успокойтесь – даст Бог, все благополучно пройдет…

– ^14-Vous ne savez pas, – не слушая продолжала разливаться та, – c’était mon seul espoir, что у нее родится сын, потому, вы знаете, mon propre fils Basile est un расточитель et il a été exilé pour cela en Asie, no моей просьбе, par Sa Majesté, et comme cela у меня был бы un petit-fils, и он был бы par mon testament мой héritier unique, a Базилю я назначила бы пенсию pour qu’il ne meure pas de faim… И ей тоже я хотела пенсию давать, чтобы она могла жить прилично, comme mère d’un prince Шастунов… Ho она ни на что не хотела согласиться, и уехала в Москву, и, Бог знает, какую вела там жизнь pour une femme mariée, вечно с этим écervelé Ашаниным, qui la compromettait encore comme demoiselle, a теперь, comme exprès, взяла и сделала une fausse couche qui tue toutes mes espérances en germe, je puis dire^-14.

– Как это случилось, вы знаете? – обрывисто спросил Борис Васильевич.

– ^15-Il paraît, что она, все с тем же mauvais sujet d’Achanine, поехала в коляске в Петровский парк, и там пьяный кучер наехал на что-то и вывернул их. Elle a perdu connaissance sur place, и думали, что она убита. Il s’est trouvé que non, но в тот же вечер с ней это случилось, et après cela s’est déclarée une fièvre très dangereuse, diton… И теперь, vous comprenez, si elle doit mourir, – говорила Аглая уже с видимою тревогой в чертах, – у нее могут найтись наследники какие-нибудь, qui voudront faire du chantage avec moi^-15 насчет этих денег, которые она теперь требует от меня…

– Непременно! – с коротким злорадным смехом подтвердил Троекуров, отсылая рукою блюдо, которое подавал ему в эту минуту официант (он ничего не был в состоянии есть, и Сашенька с беспокойством замечала это).

– Vous croyez aussi¹⁶? – протянула княгиня, с новым испугом вперяя ему в лицо свои круглые зеницы. И вдруг улыбнулась, как бы против воли и как бы вспомнив некое соображение, при котором в ее суждении и собственные опасения, и «пугания» ее другими (она не сомневалась, что «ce méchant monsieur¹⁷ Троекуров» нарочно, и даже с особенным удовольствием, пугает ее) должны будут оказаться самою пустою химерой:

– ^18-Mais, vous savez, quand une personne se meurt, elle est toujours disposée à se réconcilier avec ses proches. Когда я узнала, что она dans cet état, я сейчас же решилась ехать в Москву pour la voir и уговорить ее d’abandonner ses prétentions, a я de mon côté все ей прощу, Бог с ней, qu’elle meure tranquille!.. И я нарочно для этого, – домолвила она, покачивая головой с таким видом, будто разумела этим что-то не то очень жалкое, не то чрезвычайно глубокомысленное, – взяла с собою le père Парфен pour qu’il lui parle de religion^-18.

Троекуров не выдержал: его пронял неудержимый, судорожный хохот…

Княгиня даже привскочила на своем стуле:

– De quoi riez vous si fort, monsieur¹⁹ Троекуров?

– Вашей изобретательности, княгиня, вашей изобретательности! Заставить «религию» служить практическим целям – это выходит у вас так остроумно и тонко, что хоть любому святому отцу иезуиту будет в пору!..

– N’est-ce pas²⁰? – воскликнула Аглая, совершенно успокоенная и совершенно довольная.

– Несомненно!..

Глаза Бориса Васильевича встретились нечаянно в этот миг с глазами отца Парфена… Он не продолжал…

Развязный «aumônier» видимо наслаждался его беседой с умною княгиней; он небрежно поигрывал своим ножом и глядел на говорившего поощрительным взглядом, словно говоря: «А ну-ка, поддай ей еще горяченького, мне на потеху».

«Кто из них мерзее, право, не знаю», – подумал Троекуров, с едва скрываемою гадливостью отворачивая от него лицо…

A у молодой жены его негодовало сердце на «бессердечную, гадкую жадность этой женщины», так что она не в силах была выразить этого:

– Вы обещаетесь простить ей, княгиня, – проговорила она возбужденным голосом, – это очень хорошо, если она пред вами виновата… Но она была у меня и рассказывала, что приезжала к вам в Сицкое, и вы ее к себе на двор не пустили, жену вашего сына… И она теперь, бедная, говорите вы, может быть, умрет… Разве это не останется на вашей совести?..

Аглая ужасно разобиделась:

– Я никогда не ожидала, ^21-chère madame Troekourof, – захныкала она сразу, – что вы мне в вашем доме будете говорить des choses aussi épouvantables! – Cette femme a suborné mon fils Basile, когда он, avec son nom et la fortune qu’il devait tenir de moi, мог сделать le plus beau parti de Saint-Pétersbourg… Я ездила сама в Петербург, и мне там говорили, on m’a proposé même… une demoiselle Savatief, très belle; у нее мать née princesse Mordovtsof, et puis une famille très influente, surtout la soeur, madame Bazine: она со всеми министрами première amie, и Basile par cette alliance был бы сделан aide de camp de Sa Majesté при первом случае… A вместо этого il est en Asie!.. И я за это должна еще, может быть, d’après vous, demander pardon à cette affreuse femme^-21?..

Сашенька молчала: она только попеременно то бледнела, то краснела, и все тошнее, и все гаже становилось у нее на сердце.

Ответил за нее муж:

– Княгиня, – самым серьезным тоном начал он, – будем надеяться, что смерть, Бог даст, избавит вас от этой affreuse femme; Basile votre fils станет тогда снова à prendre²², вернется «из Азии», – и вы будете иметь полную возможность женить его на mademoiselle Savatief, у которой сестра «première amie de tous les ministres», и произведет его, я не сомневаюсь, не только во флитель-адъютанты, a хоть… в егермейстеры, если это ей с вами вздумается. Таким образом вы остаетесь в чистом выигрыше – на что же вам жаловаться?..

Александра Павловна, все так же внутренно волнуясь, подняла на мужа глаза, полные упрека. Но он был прав в своем расчете: его речь не только не возбудила новой бури в опечаленном существе княгини Аглаи Константиновны, но рассеяла в ней и прежние тучи. Она взглянула в лицо Бориса Васильевича долгим и лукавейшим, в намерении ее, взглядом:

– Vous êtes, je vois, un homme de beaucoup d’esprit, monsieur²³ Троекуров! – решила она нежданно, как бы осененная внезапным вдохновением, и окончательно просияла.

После обеда общество перешло в гостиную. Вслед за кофеем и ликерами камердинер Бориса Васильевича принес ящик сигар.

– Кому угодно, господа? – предложил хозяин.

Мохов отказался. Отец Парфен, заворотив опять вверх подкладку рукава, погрузил немедля пальцы в ящик, вытащил сигару и поднес ее к ноздрям с видом знатока:

– Лос Амигос?

– Кажется… Сам я не курю сигар. Говорят, хорошие.

– Вижу, и ценю!.. Ценю вообще все хорошее, – подчеркнул тот и приятно осклабился при этом.

Троекуров только глазами моргнул.

– Имел случай курить превосходнейшие этого самого сорта в С.-Петербурге, – продолжал «aumônier», закуривая и набирая дыму полон рот, – у одного благоприятеля моего, и даже родственника, тайного советника Катапултова… Изволите его знать?

– Не знаю.

– Директор одного из важнейших департаментов государственной администрации; орден Белаго Орла в нынешнем году получил, как читал я в Санкт-Петербургских Ведомостях, – синюю ленту… Личность вполне развитая и либеральная, следит постоянно за наукой и социальным движением народных сословий Европы… Впрочем, – перебил он себя и значительно взглянул на своего собеседника, как бы приглашая его обратить особое внимание на то, что он намеревался сказать ему, – дух свободной критики в последнее время принял самый широкий объем и в нашей литературе, как изволили вы, вероятно, сами заметить?

– Непроходимую бестолочь я заметил, это так! – досадливо сорвалось на это с губ Троекурова. Современный экземпляр русского «духовного лица» был ему решительно противен.

«Востер на язык действительно, a мозги слабы… Известно – дворянские!» – заключил про себя в свою очередь тот и снисходительно ухмыльнулся.

– Конечно, если не вникать, так сказать, между строк… Некоторая привычка требуется… Здесь, впрочем, и следить за журналами нельзя настоящим образом…

Он вдруг нагнулся к уху Бориса Васильевича и шепнул ему:

– Моя – то сиятельная, само собою, в литературе ни бельмеса; сам же я затрудняюсь выписывать, ибо и место еамое у нее взял, так сказать, ^24-ан атандан, – счел он нужным отпустить quasi^-24 по-французски, – в ожидании обещанной мне вакансии в одном из санкт-петербургских дворцов…

Борис Васильевич, не слушая его, встал и предложил Мохову пройти с ним в кабинет.

Но в то же время княгиня Аглая Константиновна заявила желание проститься с хозяевами и ехать, чтобы добраться до шоссе засветло. Ее не удерживали… Она, впрочем, этим нисколько не обиделась, вспомнив приглашение на срок в известном Шипмаунткасле и что ^25-«cela se fait toujours comme cela chef les gens biens», нежно обняла Александру Павловну, при чем заявила, что она всегда с особенным удовольствием бывает во Всесвятском, «parce que votre maisun est si bien tenue»^-25, пожала руку ее мужа с улыбкой, имевшей изобразить еще раз некое лукавство, и поплыла затем в отведенную ей комнату переодеться из своего визитного в дорожное платье.

За нею поднялся и ее «aumônier».

Троекуров раскланялся с ним, опять не подавая ему руки. Благочестивая Сашенька со своей стороны никак не решилась, прощаясь, подойти к нему под благословение, и, поклонившись ему учтиво коротким поклоном, побежала провожать свою гостью.

Увы, для отца Парфена уже не оставалось теперь сомнений: эти «аристократишки» видели в нем все того же прежнего «попа», «кутейника», которых они привыкли «третировать ан каналь»²⁶; они не поняли, что пред ними предстоял «человек новых взглядов и образования, понимающий приличие не хуже, чем они», как они, моющий себе руки французским мылом и меняющий рубашку каждый день… «Прохвосты, белая кость!» шептал он.

Хозяин и Мохов остались <гостиной> одни.