Candor dat viribus alas¹.

Шум чьих-то шагов доносился действительно из соседней с кабинетом библиотеки.

Княжна – под нею, казалось ей, дрожала земля – едва успела дотащиться до прежнего места, упала в кресло пред письменным столом и, опершись о него локтями, уронила голову на сложенные руки…

Дверь отворилась.

– Василий Григорьевич Юшков, – доложил, входя, слуга.

И за докладом, не ожидая зова, вбежал – ворвался старик-смотритель. На нем, как говорится, лица не было. Седые всклокоченные волосы разлетались во все стороны, из-под опухших красных век большие голубые глаза его блуждали как у безумного, грудь вся колыхалась от дыхания, не находившего словно себе выхода сквозь судорожно-спертое горло…

Только что сам успевший овладеть собою Троекуров был поражен этим видом.

– Василий Григорьевич, что с вами? – вскликнул он, поспешно идя к нему навстречу и высылая знаком слугу из комнаты.

– Я… я к вам… Как к спасителю… – мог только выговорить тот, сгинаясь весь, как человек, готовый упасть.

Борис Васильевич подхватил его под мышки, подвел к дивану, опустил его.

– Успокойтесь, ради Бога… Воды, вина не хотите ли?..

Он протянул руку к колокольчику.

– Я сейчас принесу, – молвила Кира, пробужденная как ото сна из своего оцепенения отчаянием, сказавшимся в этом голосе, – тут лишних не нужно…

– Ах, ваше сиятельство, княжна, – пролепетал старик, – извините, я вас не видел…

Но она уже вышла из кабинета и вернулась чрез миг со стаканом воды и флаконом флердоранжа.

Он выпил, отдышался несколько… Она приняла у него стакан…

– Несчастие?.. У Павла Григорьевича? – спрашивал его между тем невольным шепотом Троекуров.

Он качнул утвердительно головой, приподымаясь в то же время, по неизменной привычке почтительности, чтоб отвесить княжне благодарственный поклон.

– Вы от него?

– Из города.

– Дали вам знать?..

– Там узнал-с… в городе…

– Что? Что именно? Говорите, Василий Григорьевич!.. Присутствие Киры Никитичны вас не стесняет, надеюсь?

– Помилуйте, – вскликнул старик, – я знаю, как они ко всей семье нашей благорасположены… Да и ведь ни от кого в скорости скрыть нельзя будет, – примолвил он с громким, вырвавшимся у него вдруг всхлипываньем.

– Что же случилось? – торопил его Троекуров.

– Гриша наш, Гриша…

Он не был в состоянии продолжать…

– Гриша? – повторила Кира, поднимая невольно глаза на Троекурова.

Он понял.

– Попался! – так и вырвалось у него.

Смотритель схватил его обеими руками за локоть, нагнулся к самому его уху и прошептал:

– Да в чем-с! В го-су-дар-ственном преступлении, в распространении возмутительных прокламаций… Господи! – перебил он себя, закрывая глаза дрожавшими ладонями, – представьте себе, что это с отцом его, с братом Пашей, будет… Ведь единственный сын… обожаемый, можно сказать!.. Вот я к вам прямо, Борис Васильевич, как… как к единственному спасителю… Паше-то по крайней мере, брату Павлу Григорьевичу, как бы умягчить этот удар…

И он разрыдался как ребенок.

Троекуров взял его за обе руки и участливо пожал их.

– Вы знаете, что все, что от меня зависит, будет сделано. Но передайте мне подробно, что вам известно обо всем этом? Где Гриша, во-первых?.. Я просил давно Павла Григорьевича послать его ко мне. Я имел еще тогда основание опасаться за него, вследствие одного обстоятельства… Брат ваш обещал, но Гриша не был; все же это время, как вы знаете, я лежал с ногой… a Павел Григорьевич писал мне, что тоже не двигается, подагра. Так мы с ним более месяца не видались… Судя по вашим словам, он еще не знает о том, что случилось?

– С этим вот еду к нему… И ума уж не приложу, как и приступиться будет… – объяснял, разводя руками, совершенно растерянный Василий Григорьевич. – А Гриша пятая уж неделя как с матерью к бабушке уехал, к ее матери то есть, да и застряли они там, так как старушка очень больна была. Оттого и у вас не был. А я с братом прожил в Углах до конца ваканта. Подагра у него действительно разыгралась, вставать не мог, скучал очень… особенно вот без него-то, без сына…

Пятнадцатого числа августа, к открытию учения, я по своей должности должен был в город вернуться. На прошлой неделе это было… и дошло тут до меня, что к нам в город из губернии жандарм приехал, и следствие идет по почтовой конторе: отправлены были чрез нее в разные города экземпляры возмутительных прокламаций, и – что подозревается один молодой человек… Оказалось – Гриша! – вскрикнул старик с новым порывом отчаяния.

– Вы как же узнали?

– Учитель один мой, преданный человек, прослышал как-то, забежал сегодня утром… Я поверить не хотел спервоначала… Сами понимаете: такого отца… героя сын – и на такое дело пойти… против правительства!.. Господи!.. К исправнику нашему кинулся, он человек хороший, молодой, еще студентом его помню. «Ради Бога, говорю, скажите, вот что мне передавали… ошибки нет ли тут какой?..» А он, гляжу, и сам не свой, бледный весь сидит, губы кусает: «Я, говорит, из этой проклятой должности вон прошусь, месяц как уж подал; отчисления еще не вышло, а вот пока, говорит, приходится горчайшее из этой чаши пить… Ваш племянник, говорит, действительно уличается многими свидетельскими показаниями в сдаче на почту писем с этими прокламациями, и я получил предписание вместе с жандармским офицером, присланным по этому делу, произвести обыск в месте его жительства, в усадьбе нашего почтенного Павла Григорьевича, и арестовать его». Я завыл просто, обмер… «Да не может же это быть! – говорю, – юноша благовоспитанный, кроткий…» «Увлечен был, надо думать», – отвечает он мне на это сквозь зубы. – Кем? – хотел спросить, – и вдруг вспомнил: студент тут один по соседству проживал, приезжал к нему, и Гриша ездил… Да вы знаете, Борис Васильевич, – перебил он опять себя, тревожно при этом вскинув глаза на княжну, безмолвно, с широко раскрывшимися веками внимавшую его рассказу.

– Знаю, знаю, – поспешил сказать Троекуров, очевидно не желая останавливаться на этом пункте.

– Вспомнил я тут, – скорбно покачивая седою головой, продолжал смотритель, – что с того самого времени неузнаваем стал наш Гриша… Суждения такие резкие, странные…

Он вздохнул и махнул рукой:

– О наших чистых старых идеалах я уж не говорю-с: выкинуло их давно из окошка с поруганиями и смехом новое поколение. На Белинского сначала молились, вольнолюбивое направление пошло; да, по крайности, искренний, горячий культ искусства чувствовался в человеке!.. А теперь, я вот слежу за журналами, так ведь это куда же ведут! И отпору ни с какой стороны… С дозволения правительства проповедуется! Огулом-с всю эту злополучную молодежь в пропасть толкают… А родным-то, а отцам каково видеть это, понимать и бессильными, безоружными себя чувствовать супротив общего потока!.. Вот-с, какого еще лучше примера, какого руководства нужно для молодого человека, как брат мой Паша! Только гордиться таким отцом, благоговеть пред ним… И ведь любил его всегда мальчик, горячо любил, знаю я!.. И вдруг стоило побыть ему в университете, да явился какой-то проходимец, проповедник всякой злобы и лжи, – так я понимаю, – и вся эта нежность к родителю, доверие, все это летит прахом, сын видимо начинает чуждаться отца, сидит, запершись в своей комнате, таится… Ведь это Паша замечал все. Ничего не говорит, a только взглянет на меня иной раз… Чем же я мог тут пособить? Попробовал я было заговорить с Гришей наедине: «Огорчаешь ты, мол, очень отца своим унынием». Так он меня даже сразу оборвал: «Вы, говорит, известно, дядя, старый романтик, чувствительные слова любите произносить, никакого у меня „уныния“ нету, a просто скучно…» Я, признаюсь вам, после этого даже рад был, что он уехал с матерью, – бабушка очень желала видеть его, – «авось, думаю, проветрится»… А это, как понимаю я теперь, раскаяние мучило его, бедняжку, страх… Ведь за такое его преступление покойный государь – да в ту пору это даже в уме никто бы держать не смел! – приказал бы его на Кавказ солдатом, без выслуги. А нынче и того хуже, пожалуй, – задрожавшим голосом вскрикнул старик, впиваясь глазами в лицо Бориса Васильевича, – судить будут, в Сибирь на каторгу порешат…

– Ну уж и «в Сибирь»! – качнул вверх головой Троекуров. – Вы говорите, что сегодня должен быть произведен обыск в Углах?

– Сегодня.

– Так ведь Гриши же они там не найдут: он, говорите вы, с матерью у бабушки.

– Дома! Они непременно должны были вернуться к его, Гриши, рождению. Ему, представьте себе эту насмешку судьбы, завтра гражданское совершеннолетие минет, двадцать один год…

– Ах, Господи! – вскинулся опять старик, – время-то, время бежит, а я… Я ведь к вам приехал с чем… Как он это передал мне, исправник-то: «Ради Бога, говорю ему, дайте мне хоть предварить брата, а то ведь страшно подумать, как если вы так вдруг, с жандармом, нагрянете к нему». Он на это тотчас же согласился: «Поезжайте, говорит, сейчас, а я вам обещаю, что я его, жандарма то есть, удержу часа на два; у вас, таким образом, все это время впереди будет». Я сейчас же ямщика нанял до вашего Всесвятского. Вы, думаю, во всяком случае не откажете мне в лошадях и экипаже скорее доехать до Углов… А кроме того, – прибавил он, и его большие голубые глаза с выражением страстной мольбы устремились еще раз на его собеседника, – если только состояние вашего здоровья позволит это вам, не откажитесь сами…

– Ехать с вами? – договорил за него Троекуров…

И глаза, его безотчетно обернулись в сторону Киры.

Лицо ее мгновенно заалело, но выражение его прямо сказало ему: «Не обо мне теперь думать…»

Он встал, дернул за снурок колокольчика:

– Сказать Скоробогатову, – приказал он вошедшему слуге, – четверку под старую коляску; я еду сейчас в Углы.

– Борис Васильевич, голубчик! – вскликнул старик, кидаясь обнимать его. – От сердца хоть капелечку отлегло…

Тот пожал ему руку:

– A теперь надо будет предварить жену и гостя… У нас Сергей Михайлович Гундуров, – объяснил он.

– Сергей Михайлович Гундуров! – повторил смотритель, чуть-чуть вздрогнув и поспешно проводя рукой по лицу. – Не видал я его с самой смерти ангела моего, княжны, – прошептал он.

– Ах да: ведь весь этот роман его вам близко известен? – быстро промолвил Троекуров.

И глаза его еще раз обернулись на Киру.

Она встала и, не отвечая на его взгляд, направилась к двери, ведшей из кабинета в приемные покои дома.

В ту же минуту на пороге двери, открытой в сад, показалась Александра Павловна в сопровождении спутника своего по прогулке.

Она вся сияла: она довела Гундурова «тонким разговором» до признания, что «одинокая жизнь ему в тягость», к чему он прибавил, однако, что «переменять ее на другую поздно»; но это последнее, рассуждала она, «чистейший, разумеется, вздор и говорится всегда мужчинами в таких случаях», и что на это «никакого не надо обращать внимания, тем более что он обещал непременно приехать опять во Всесвятское чрез неделю, и уже на несколько дней…

– Кира, – крикнула она еще из дверей, заметив, что та уходит, – куда же ты? Мы тебя там все поджидали в цветнике…

– Я сейчас приду, голова разболелась, – проговорила княжна, исчезая. Ее точно острием иглы кольнул звук этого, ее, голоса…

– Василий Григорьевич, здравствуйте! – молвила между тем Сашенька, заметив старика и поспешно, с ласковою улыбкой, идя к нему, протянув руку. – Вы из Углов?

– Нет, – отвечал ей за него муж, – мы сейчас туда едем с Василием Григорьевичем.

Она так и вскрикнула:

– Ты едешь, Борис! Ты только третий день стал ходить…

– Я и не пойду, a поеду, – возразил он с короткою усмешкой.

– Доброе дело сделать, Александра Павловна, – примолвил старик-смотритель с глубоким вздохом и таким же поклоном, – не препятствуйте, a Борис Васильевич, надеюсь, и доедет, и вернется к вам совершенно цел и невредим.

– Разве я могу… препятствовать? – озадаченно проговорила она. – Но… разве это так необходимо сегодня же?

Троекуров сжал брови:

– Видно так, коли мы едем… Я все тебе расскажу по возвращении, – добавил он мягче и стараясь улыбнуться.

– A теперь мне остается только просить извинения у дорогого гостя, – обратился он к Гундурову, – вы, я не сомневаюсь, поймете, что я решаюсь так бесцеремонно покинуть вас не из неучтивости…

– Полноте! – сказал тот. – Я и сам должен ехать…

– A я вас не пущу! – вскликнула решительным тоном молодая хозяйка. – Вы должны остаться с нами обедать… Ах, Боже мой, – вспомнила она вдруг, – вы знакомы, messieurs? Василий Григорьевич Юшков, Сергей Михайлович…

– Сергей Михайлович не помнит меня, – не дал ей досказать смотритель, печально вскидывая глаза на того, с чьим именем на устах отошла пред ним в вечность его «ангел-княжна»[88], кому на другой день по ее смерти он передавал ее последние слова…

Тот пристально взглянул на него, узнал – и, к некоторому ужасу Александры Павловны, весь переменился в лице. Прошлое, это залегшее так глубоко в душе его прошлое, проснулось в нем вдруг с новою, мучительною силой…

– Да, мы давно не видались, давно! – проговорил он чрез силу, протягивая руку старику и слабым движением пальцев отвечая на крепкое рукопожатие того.

Он отвел тут же от него глаза и остановил их на молодой женщине:

– Вы извините меня, Александра Павловна, – сказал он, как-то особенно спеша теперь, – я никак не могу остаться у вас обедать… Очень приятно, но не могу, решительно… Я дал знать в деревню, что буду к обеду, и меня там ждут… Извините!..

– Бог с вами, если так, – вздохнула она, – но надеюсь, что вы не забудете вашего обещания чрез неделю – помните, никак не позднее, – быть опять у нас?

– Нет, конечно… я постараюсь, – промямлил он, отыскивая глазами свою шляпу.

– Очень нелюбезно, очень, – заключила Александра Павловна, полуулыбаясь, полувздыхая, – что вы оставляете нас с Кирой обедать вдвоем…