^1-Tis melancholy, and a fearful sign

Of human frailty, folly, also crime

That love and marriage rarely can combine^-1…

Другой… Нет, никому на свете

Не отдала бы сердца я²!

– Борис, смотри, кто к нам приехал, – говорила Александра Павловна, входя часу в одиннадцатом утра, после завтрака, в сопровождении гостя, в кабинет мужа (нога его срослась, и он уже ходил свободно).

– Сергей Михайлович! – вскликнул он, более учтиво, впрочем, чем обрадованно, подымаясь с дивана навстречу входившему. – Добро пожаловать! Откуда вы? Из города?

– Нет; я был в деревне, потом ездил дней на десять в Москву повидаться с Бековичем, – ответил Гундуров.

И поздоровавшись с ним:

– Здравствуйте, княжна, – сказал он, оборачиваясь к столу, за которым сидела Кира с пером в руке, и протягивая ей руку.

Троекурову показалось, что глаза его как-то особенно радостно загорелись при этом.

– Здравствуйте, очень рада вас видеть, – промолвила она с приветливою улыбкой. – Что князь поделывает?

– Он так же на несколько дней приезжал свидеться со мною в Москву из своей местности, где так же посредничает, как Борис Васильевич вот…

– Все так же остер и насмешлив? – с новою улыбкой спросила она.

– Д-да, – не сейчас и несколько сквозь зубы произнес Гундуров, усаживаясь в кресло, на которое указывала ему хозяйка, – вы знаете текст, – примолвил он чрез миг, – на памятнике Гоголя: Горьким смехом моим посмеюся?..

Троекуров взглянул на него, покусывая губу:

– А что, – иронически проронил он, – медовый месяц ваших комиссионных иллюзий уже пережит, как видно?

Гундуров повел на него недовольным взглядом. Но он уважал своего собеседника и привык спорить с ним с первых же слов каждый раз, как им случалось встретиться; он счел нужным теперь, хотя как бы несколько против воли, ответить на то, что принял он со стороны того как вызов на новое прение:

– Не знаю, про какие «иллюзии» вы говорите. Мы в «комиссиях» видели пред собой одну задачу: освободить народ от рабства и поставить его на ноги, а что затем водворится рай на земле русской, такою ребяческою мечтой, поверьте мне, никто из нас себя не тешил… Задачи своей мы достигли: Положение 19 февраля сделало свое дело. Народ поднялся, преобразился. Вид его, походка, речь, все изменилось в нем – вы с этим, надеюсь, спорить не станете?.. Это добыто, это уже не отымется, а это главное. В расчете с высшим сословием, с бывшими их помещиками, крестьяне совершают теперь свое гражданское воспитание. Мы, мы точильный камень, о который отшлифовывается, выостряется теперь народ наш…

– Покорнейше благодарим! – прервал его насмешливый взгляд Троекурова.

Он невольно усмехнулся:

– Я не спорю: эта роль может часто казаться нам не особенно приятною…

– Вы это признаете?

Гундуров пожал плечами:

– Что же делать?..

– Да, это легко говорить, Сергей Михайлович, – вскликнула, вся вспыхнув, Александра Павловна, – а вот как если из-за этого ему (она кивнула на мужа) ногу перешибли…

– Как ногу? Что такое?.. Я ничего не слышал…

– Так… случай один. Не интересно! – досадливо взглянув на жену, поспешил отвечать Троекуров на вопрос и изумленное выражение лица своего гостя. – Как-нибудь потом сообщу вам… А теперь позвольте от вас самих позаимствовать новостей свежих, это гораздо занимательнее… Что в Петербурге делается, что ваши друзья?.. Линютин все за границей?

Вопрос, по-видимому, пришелся по сердцу Гундурову: лицо его на миг осветилось как бы радостною улыбкой:

– Да, он пробыл часть зимы в Риме, от которого был в восторге, погрузился там в классиков и называл в своих письмах «настоящим варварством» наше русское равнодушие к ним[86]. Потом был в Париже, теперь на водах в Германии…

– A о возвращении его в Россию нет речи?

– То-есть, к делу, хотите вы сказать?

– Само собою.

– Во всяком случае не скоро, полагаю… Крупен слишком он, выше требуемой в настоящую минуту мерки, – объяснил Сергей Михайлович с презрительным движением губ, – вы видите, кем и что делается у нас теперь…

– Стараюсь, признаться вам, как можно менее сидеть, – сказал на это Троекуров, помаргивая нервно глазами, – спокойнее как будто!..

Гундуров обернулся к княжне. Он слегка улыбнулся, словно говоря: «Так что ж об этом и толковать!..» Но внимательно устремленные на него глаза девушки как бы говорили в свою очередь: «Продолжайте, пожалуйста, меня очень интересует!»

Он помолчал чуточку, сосредоточиваясь по привычке, прежде чем приступить к изложению своей мысли, и начал затем неспешно, с заметным желчным оттенком в интонации:

– Прежняя самоуверенность, служившая, как ни нелепа она была, некоторою заменой действительной энергии, исчезла теперь без возврата. Старые правительственные приемы отброшены, но жизнь ничего не создала поставить на место их. Положение в настоящую минуту представляется в таком виде: наверху нестерпимый зуд законодательствовать во что бы ни стало, при беспримерном, неслыханном недостатке даровитостей, государственных талантов; со стороны общества – вялость, хроническая лень, отсутствие всякой инициативы, с желанием, каждый день все более резко высказывающимся, дразнить безнаказанно правительство…

– Qui le laisse faire³, – саркастически ввернул Троекуров, – с благодушием, достойным лучшей участи.

Собеседник его одобрительно кивнул и продолжал:

– Как за двести лет до этого, так и теперь во всей земле русской только две живые силы: личная власть наверху и сельская община на противоположном конце. Но эти две силы отделены друг от друга промежуточными слоями. Эта же нелепая промежуточная среда, лишенная всяких корней в народе и в продолжение веков цеплявшаяся за верхушку, начинает храбриться и подыматься на дыбы под рукою этой своей настоящей, своей единственной опоры. Возьмите дворянские собрания, университет, печать; вы знаете, что все это творит теперь… Весь этот бессмысленный крик и пугает правительство, и возбуждает массы. Правительство делает уступку за уступкой безо всякой пользы для общества, которое дразнит его единственно для удовольствия дразнить…

– Совершенные дети! – пролепетала Александра Павловна, с видимым сочувствием внимавшая этим словам.

– Но долго так идти не может, – говорил все оживленнее Гундуров, – в противном случае нельзя было бы избегнуть теснейшего соединения двух оконечностей, верховной власти и низшего слоя народа, a тогда уже все, что находится в средине, было бы раздавлено, разгромлено… A в этой середине вся грамотная Россия, вся наша культура[87]…

– Славное будущее ждет нас, нечего сказать! – сорвалось с губ Бориса Васильевича.

Александра Павловна даже вскрикнула:

– Это ужасно, что вы говорите, Сергей Михайлович… Борис, знаешь что: уедем скорей за границу, a то с нами Бог знает что еще сделают здесь…

Невольная улыбка пробежала по всем устам. Гундуров смолк. Троекуров, закусив кончик уса, поднялся с места и прошел к двери, отворенной в сад; он остановился у нее, вперив прижмуренные глаза в верхушку ближайшей к террасе липы.

Его поводило внутренно и от «наивности» жены, и еще более от нерешенного в голове его вопроса: какое впечатление производил «этот краснобай из славянофилов» на княжну Киру? Он там, со своего места на диване, не видал ее лица. Она как сидела за письменным столом, так и осталась – и только, когда он, «ce beau parleur»⁴, начал говорить, обратилась к нему в полоборота и, опершись локтем о стол, закрыла «нарочно», – злобно говорил себе Троекуров, – весь профиль своими раскинувшимися по лицу длинными, бледными пальцами… «И не отымала их все время… a из-за них вся, и взглядом и слухом, прикована была, очевидно, к его речам… Что ж, отлично! Недаром же гудела два года сряду эта демократическая шарманка на потеху петербургских дворцов: обрадовалась знакомым песням…»

«Мерзость и ложь!» – сказал себе вдруг Троекуров и почувствовал, что все лицо его покрылось краской от этого внутреннего сознания. – «Ведь если б я выговорил громко то, что лезло мне теперь в голову, меня мало было бы высечь…»

Он провел рукой по лицу и, приведя себя, как выражался он мысленно, «в порядок», направился опять в сторону гостя.

Но тем уже овладела хозяйка. Беседа с политической почвы перешла на светский, вернее на интимный, разговор, так как Александра Павловна главным образом допрашивала Гундурова о том, как ему живется в губернском городе и не скучает ли он слишком «один, и кого он видит, и есть ли там «женское общество et de jeunes filles jolies et bien élevées»⁵? И, что немало удивляло Троекурова, этот угрюмый «славянофил», так безотрадно только что относившийся «о положении дел в России», находил, по-видимому, удовольствие в таком «пустом» разговоре, добродушно и весело отвечал на вопросы, признавался, что скучает иногда «до лютого бешенства», и, к заметному и неожиданному удовольствию своих собеседниц, рисовал весьма забавные очерки всяких провинциальных типов. Что касается «губернского прекрасного пола», говорил Гундуров, то ему известно только то, что они в полном составе своем, дамы и девицы, повально влюблены в недавно назначенного нового губернатора из правоведов, еще молодого и бойкого, a главное «ужасно либерального человека, мужа безобразной и глупой, как индюшка, жены, к которой «ces dames» съезжаются по вечерам «на чтение Полярной звезды и Колокола Герцена en petit comité»⁶…

– Куда вас, как видно, не приглашают? – спрашивала со смехом княжна Кира.

– Нет, княжна, – ответил он комически жалобным тоном, – его превосходительство изволит производить эти чтения самолично и находит, что к такой чести может быть допущен лишь один auditoire féminin⁷.

– И вам, за этим auditoire, никого уже не остается на долю? – продолжала она тем же шутливым тоном.

– Есть две-три богомольные и притом глухие старушки, которых тоже туда не приглашают; я к ним и езжу утешаться…

– Вот какой вы добродетельный! – расхохоталась Сашенька.

У нее было очень хорошо на душе в эту минуту. Веселое расположение гостя, внимание, видимо, оказываемое ему Кирой, – все это было как раз на руку ей, вызывало в ней новые надежды на то, что призывала она в последнее время более, чем когда-либо прежде, всеми заветными мечтаниями своими… «Ах, если бы оно могло сегодня, сегодня же кончится! – проносилось у нее в мысли какими-то лучезарными взрывами. – Он никогда еще не был так любимец как нынче, a она si pleine d’attentions⁸ к нему… И ведь они созданы, созданы друг для друга. Я не понимаю даже, как это давно, еще в Петербурге, не сделалось?.. Правду говорят, что мужчины так глупы!»

Гундуров, со своей стороны, находился под нежданным приливом необычного ему доброго настроения духа. Горечь долгих, одиноких помыслов и недавних задушевно скорбных бесед с друзьями в Москве – горечь о судьбах страстно любимой родины, сказавшаяся сейчас в его словах Троекурову, – словно вся вылилась вдруг из души его за этими словами. Наставала какая-то временная реакция, какой-то отпуск болезненно-натянутых нервов. Хотелось передышаться, отдохнуть, отдаться хоть на мгновение личной, субъективной жизни, забывая всякую злобу дня и вечную заботу «о том, об общем»… Он не без некоторого внутреннего страха поглядывал даже теперь от времени до времени на Бориса Васильевича – не вздумал бы тот опять вызывать его на спор о «материях важных»⁹. Ему именно нужны были в эту минуту эти «немудреные речи», это женское «безо всякой логики перескакивание с предмета на предмет», эти дружески насмешливые улыбки на женских, молодых и красивых лицах. Более того: на княжну он смотрел с каким-то особенным, еще им не испытанным к ней чувством; он как-то несказанно благодарен был ей за то, что она была теперь «просто женщина», какою он ее еще не знал, что она видимо не озабочена никакими «вопросами» и не расспрашивает его ни о чем подобном, как бывало это в Петербурге, во дворце на Михайловской площади, a просто весела и шутит – и, говорил себе, что мысленно это поистине «гораздо лучше ей пристало, чем то, прежнее»…

Княжна будто отгадывала это новое впечатление, производимое ею на него, и словно желала еще усилить его. Если бы он хотел быть более наблюдателен, он заметил бы то лихорадочное возбуждение, с каким старалась она держаться принятого ею тона полунебрежной, полузадирающей шутки, и попытался бы, может быть, объяснить себе причины такого, столь мало похожего на ее обычаи вообще, образа обхождения… Но Гундуров переживал лишь ощущение нежданной, «хорошей» минуты, очень рад был ему, но не спрашивал себя, чему именно обязан он был им.

Все видел, все замечал Троекуров и, давно искушенный в деле «женской стратегии», все способен был угадать он. Но нет, как известно, опытности, которая не стушевалась бы пред страстью, не осталась бы обеспамятевшею пред нею в те самые минуты, когда наиболее важны для человека воспоминания о ее поучениях… Троекуров видел «игру» княжны, чуял неискренность ее «судорожной веселости», но все равно: все фибры его существа болезненно натягивались и коробились от того, что явным предметом и мотивом этой игры, этой веселости был все этот же «славянофил», который, казалось ему, глядит на нее теперь все более и более разгорающимися глазами и млеет сам «под огнем ее до неприличия вызывающих его глаз»… «Вздор, она его не любит!» – восклицал он мысленно чрез миг и чрез миг опять словно весь съеживался внутренне от внезапно налетавшей к нему мысли, что «это ничего не значит», что «она преспокойно могла наконец убедить себя в необходимости закончить без дальнейших затей прозаическим замужеством свои идеальные искания несуществующей правды и что на это наталкивает ее все и вся кругом»… «Стоит ей только поглядеть на мою Александру Павловну, чтобы уже почувствовать себя всю заквашенною в тесте и коринке семейного кренделя», – говорил себе Троекуров, иронически, чуть не злобно косясь на бедную Сашеньку, которая, вся сияющая, глядела в свою очередь на кузину и на ее воображаемого «претендателя» любовно ободряющим взглядом: «Ну, вот, мол, и чудесно! Еще, еще немножко – и все так отлично выйдет; и вы будете счастливы, и моему счастию ничего уже грозить не будет…» Троекуров не видел конца этому «испытанию». Он настолько оскалил зубы, что ничего в его наружности не изобличало мутившего его внутреннего чувства. Глаза его спокойно глядели на собеседников, по губам пробегала как бы поощрительная улыбка их речам… Он вмешался в разговор, впадая в общий шутливый тон его, – и вскоре овладел им совсем. Но насмешливость его стала вскоре принимать чем далее, тем сильнее язвительный характер; его замечания и отзывы о людях и делах их становились все резче и суровее…

– Ты ужасно зол сегодня, Борис! – невольным упреком сорвалось с уст Сашеньки под впечатлением его инстинктивно пугавших ее сарказмов.

– Не злы в наш век одни овцы и новоназначенные министры… да и то, пожалуй, эти лишь в первый день их назначения, – возразил он, нервно заморгав глазами.

Гундуров засмеялся.

– Прибавьте: и счастливые люди! – промолвила Кира с каким-то странным оттенком в выражении.

– Вот это правда! – быстро и негромко одобрила Александра Павловна и так и впилась взглядом в лицо мужа.

Он обернулся на нее с улыбкой, которой тщился придать как можно более мягкое выражение:

– Если вы с княжною хотите мне этим сказать, что на мне лежит обязанность овечьей кротости в силу моего звания «счастливого человека», – подчеркнул он, – то мне само собой остается только согласиться и замолчать… Замолчать, – повторил Троекуров, мгновенно обращаясь в сторону гостя, – и пожелать лишь разве тех же условий счастия другу нашему, Сергею Михайловичу.

Гундуров не то удивленно, не то уныло поднял на него глаза в свою очередь:

– Я давно отвык думать о личном счастье, – выговорил он как бы против воли.

– A общего имеется в настоящую минуту в наличности менее чем когда-нибудь, – иронически сказал на это Троекуров, – как же быть тогда?

– Очень просто, Сергей Михайлович, – пылко выговорила Сашенька, участливо глядя на него, – забыть вашу вечную политику, ваши государственные дела, a вспомнить, что вы тоже человек, имеете тоже право, как все, на то, что Бог дает нам в жизни: на семью, на детей, на тихое и мирное житие, как говорит Церковь… и что это даже долг ваш как христианина, – примолвила она, вся покраснев, и быстро поднялась с места. – С Борисом на стоит говорить сегодня, – засмеялась она полуискренно, полусмущенно, – у него это лежание с ногой – вы понимаете, какая это скука! – совсем характер испортило; я его не узнаю просто… Пойдемте в сад, я покажу вам мои ^10-roses grimpantes, прелесть! вы увидите… et je vous sermonnerai en’ chemin^-10…

– Сделайте милость, – весело отвечал Гундуров, – сегодня я чувствую себя особенно восприимчивым к женской проповеди… Но с условием, чтоб я, в случае нужды, имел право защищать теории вашего мужа.

– Избалован он слишком! – вырвалось опять у Александры Павловны.

И она тут же полными любви и тревоги глазами повела в сторону мужа, как бы прося у него извинения.

Он улыбался своею обычною, небрежною улыбкой…

– Так идемте же, идем!.. Кира, ты с нами?

– Я сейчас, – ответила княжна, – только вот одну бумагу докончу, переписчик давно дожидается…

– Вы знаете, что Кира исправляет у Бориса должность письмоводителя? – молвила Сашенька, смеясь и выходя с гостем в сад.

Троекуров довел их до первой аллеи и вернулся в кабинет…

Княжна сидела за его письменным столом и, низко опустив голову над бумагой, дописывала какое-то составленное ею циркулярное предписание волостным правлениям.

Он прошел позади ее кресла, остановился на миг, заглядывая машинально сверху, через ее плечо, на ее писанье… и тут же поспешно отодвинулся, шагнул к своему дивану и опустился разом в каком-то изнеможении… Вид ее тонкой, нежной до прозрачности шеи, с бесчисленными колечками волосков, кудрявившихся на ее затылке, кинулся ему как вино в голову… Он судорожно прижал руку к векам, как бы с тем чтоб изгнать из мысли неодолимое искушение…

Так прошло несколько минут.

Она дописала, перечла, оглянулась и, поднявшись с места, подошла к дивану со своим отпуском в руке:

– Прочтите, хорошо ли так?..

Рука ее мгновенно опустилась… Не принимая протянутого ею листа, недвижно и безмолвно глядел на нее во все глаза Троекуров… И что говорили они ей теперь!..

Никогда еще в жизни не билось у нее сердце так, как забилось оно в груди ее в эту минуту.

– Что же… не нужно? – пролепетала она, стараясь одолеть себя и отворачиваясь взглядом от этих глаз. – От этих прожигавших ее глаз…

Он… он уже не владел собою.

– Скажите мне одно, – зашептал он в свою очередь путавшимся от волнения языком, – вы решились? Да?

– «Решилась»? – повторила она. – На что?

– Вы знаете… Недаром же вы… Я никогда еще не видал вас такою… И его также. Вы этого хотели, да? С какою целью? Вы всю жизнь презирали кокетство и вдруг так, здорово живешь, стали бы это проделывать!.. Нет, признайтесь, вы послушались ее… моей супруги; она уверила вас, что «так надо», что счастие и правда только в этом, что само небо посылает вам этого человека…

– Не она одна, – молвила неудержимо Кира, – сами вы давно ли говорили мне то же?

– Я?.. Я говорил, да, – вспомнил он, – говорил, когда…

– И хорошо делали, – перебила она его, – ваш долг был так говорить мне на случай, что «этот человек» действительно думает обо мне…

Он в свою очередь не дал ей договорить:

– Если в вас было тогда еще сомнение на этот счет, – пропустил он сквозь стиснувшиеся зубы, – то сегодня вы, кажется, имеете полное право его отложить. «Суровый славянин», очевидно, сдается на всех пунктах: он объявил громогласно сейчас, что чувствует себя готовым воспринять обещанную ему «проповедь»… A проповедь Александры Павловны известно куда бьет!..

Надменно и горько в то же время зазвучал голос княжны:

– A если б это бы и так, если б он действительно имел намерение… a я бы «решилась», что бы вы могли сказать на это?

Глаза его загорелись как два пылающие угля.

– Что? – вскликнул он, задыхаясь. – Вы не видите что? Но видите, что я не хочу… не могу отдать вас никому… что я люблю вас безумно…

Вся кровь мгновенно кинулась в голову Киры – и так же мгновенно отхлынула; мраморно-бледная, вскинула она свои зеленые глаза на Троекурова и, как привороженная, не была уже в состоянии оторвать их от него.

Слово было сказано, сомнений не оставалось – он любил ее… Все минувшее – страх, предчувствия, борьба, которую она в течение всего этого времени вела со своим собственным чувством, весь этот прием холодности и равнодушия, чтобы заставить его забыть мгновенный порыв неодолимой нежности, – все это разлеталось как дым пред этим словом. Он любит ее, любит!.. Вот она жизнь… вот настоящие, как говорит он, «счастие и правда»!.. Да, это, это, – и ничто другое на свете!..

Но с тем же гордым выражением отшатнулась чрез миг голова ее назад; тонкие ноздри затрепетали и расширились, словно вызывая на бой какую-то невидимую силу…

– Знаете ли вы, – медленно произнесла она, – на что вы идете, говоря мне то, что вы сказали?

Он ответил ей взглядом, горевшим какою-то беззаветно страстною отвагой.

– На все! – промолвил он коротко.

Она вздрогнула.

– Вы губите жизнь… и не одну, – добавила она чуть слышно.

– По тому, чем я жертвую, судите о том, что вы для меня!..

Он схватил ее руки и, притянув к себе, прижался пылающим лицом к ее ладоням, покрывая их бесконечными поцелуями…

Голова ее безвольно наклонилась… Она коснулась его лба оледенелыми губами… и вдруг вырвалась и отбежала.

– Нет, нет!.. Я завтра же уеду отсюда!..

Он кинулся к ней, охватили ее стан, прижал его до боли в груди:

– Без меня ни за версту, – прошептал он замирающим голосом, – со мною туда, где никто в мире нас не отыщет!..

– Оставьте меня… Оставь! Идут!.. – могла только выговорить она…