"Нельзя людей освобождать в наружной жизни более, чем они освобождены внутри. Как ни странно, но опыт показывает, что народам легче выносить насильственное бремя рабства, чем дар излишней свободы".

Троекуров вернулся домой к самому завтраку. Жена его и княжна Кира сидели уже в столовой (по заведенному в доме обычаю, час, назначенный на трапезы, никогда и ни для кого не изменялся).

С лица его теперь успела сбежать и последняя тень волнения. Он, спокойно и ласково улыбаясь, кивнул входя дамам, сел на свое обычное место, развернул салфетку и принялся разрезывать поданную ему ветчину.

– К тебе письмо есть от дяди Овцына, – сказала ему Александра Павловна.

– А!.. Что он пишет?

– Я не читала; письмо на твое имя, запечатано… Он к нам не будет, он уехал в Москву прямо из города.

– Вот как! Ты почему же знаешь?

– Нам сказал Гриша Юшков, которому он отдал письмо там.

– Гриша? Где же он? – спросил Гундуров, машинально оглядываясь. – Он был здесь?

– На четверть часа и ни за что не хотел остаться долее… Он какой-то очень странный был, Гриша, растерянный какой-то, не правда ли, Кира? – примолвила молодая женщина, подымая глаза на кузину.

– Д-да, – ответила та, как бы нехотя, – он, впрочем, говорил, что его ждет мать, с которой они к кому-то собираются ехать, – поспешила она примолвить, быстро скользнув взглядом в сторону Троекурова и так же быстро опустив веки. Но Александра Павловна перехватила этот взгляд:

– Что такое, Кира, что ты думаешь? – воскликнула она.

Та перевела теперь на нее свои удивленные глаза:

– Ничего я не думаю, что с тобой?

Сашенька даже несколько сконфузилась, насилованно засмеялась:

– Нет, мне показалось, что ты будто что-то знаешь… и не хочешь почему-то сказать…

Кира без слов пожала только слегка плечами.

Троекуров между тем медленно и как будто неохотно сорвав обложку письма, развернул заключавшуюся в ней четвертушку и, чуть-чуть прищуриваясь, принялся читать:

«Достопочитаемый Борис Васильевич, – писал ему старый „Ламартин“, – пользуюсь обязательным предложением знакомого вам молодого человека, г. Юшкова, чтобы передать вам, a равно и очаровательным обитательницам очаровательного Всесвятского, глубочайшую благодарность мою за незабвенные и слишком, к душевному сожалению моему, краткие часы, проведенные мной под его волшебно-гостеприимным кровом. Надеялся и паки воспользоваться благосклонным и дорогим для меня приглашением вашим, но злой рок судил иначе: вижу себя в необходимости вернуться прямолинейно восвояси и имею только время выразить вам, вместе с изъявлением всей сердечной скорби моей о сем, и те чувства глубочайшего уважения и родственной преданности, с коими имею честь быть» и пр.

За этими витиевато-игривыми строками следовал post scriptum такого содержания:

«Поручение ваше (слова эти были подчеркнуты) исполнил в точности. Вот все, что могу сказать. Что касается моего личного авторитета, то сами вы знаете, насколько в наше время могут рассчитывать на это отцы. Тургенев в своем превосходном последнем произведении удивительно верно отметил эту черту современных русских нравов».

Презрительная улыбка невольно сложилась на губах Бориса Васильевича.

– Что же он пишет тебе? – спросила его жена, с какою-то неизъяснимою для нее самой тревогою следившая за выражением его лица.

– Фразы, по своему обыкновению, – ответил он небрежно, опуская письмо в карман, – благодарит, называет вас обеих «очаровательницами»… от которых он, впрочем, считал почему-то нужным «прямолинейно ехать восвояси», – прибавил Троекуров смеясь.

Сашенька успокоилась.

Завтрак еще не кончился, когда пришли ее звать в детскую. Она поспешно встала и ушла.

Борис Васильевич остался вдвоем с княжной.

– С Гришей Юшковым в самом деле, кажется, что-то случилось, – торопливо и по-французски, ввиду служивших за столом, заговорила она тотчас же, – он был нервен донельзя, отвечал странно, чуть не грубо на наши с Сашенькой вопросы и спешил уехать, будто кто преследовал его. Я вам говорила… о моих подозрениях… Он проговорился нам, что еще вчера из Углов уехал в город. Как же мог он миновать нас, когда дорога оттуда прямо на Всесвятское? Видимо, что он свернул куда-нибудь на свидание с ним… И это письмо теперь от его отца… Гриша говорит, что был в почтовой конторе и что ему там дали нашу почту, и в это время подошел к нему бывший там «незнакомый» ему господин, который оказался Федор Федорович, и просил его «взять кстати» письмо к вам. Но все это очень странно. Я боюсь, что бедный мальчик попал совсем в его сети и не знает теперь, как вывернуться.

– Вероятно, – проговорил сквозь зубы Троекуров, хмурясь и щипля озабоченно ус.

Прошла минута молчания.

– Вы не имеете о нем известий? – начала тихо, чтобы не сказать робко, Кира.

– Н-нет! – не сейчас ответил он.

– Он не… являлся? – еще тише спросила она.

Троекуров поднял на нее глаза:

– Вы точно боитесь его! – сказал он с каким-то раздражением.

– Я не за себя боюсь, – проговорила она уже чуть слышным голосом и встала с места, – я не простила бы себе никогда, если бы…

Она не договорила и направилась к двери.

– Кира! – чуть не сорвалось с губ Троекурова. Но он сдержался, кинул салфетку и вышел в другие двери на свою половину.

К нему пришел письмоводитель. Он принял от него бумаги, отослал его и погрузился в дело с каким-то ражем.

Он сидел за ним часа уже два у длинного стола в библиотеке, которая посвящена была им служебным занятиям и к которой примыкала прихожая с никогда не запиравшеюся дверью на двор, откуда беспрепятственно мог входить всякий, имевший нужду до Бориса Васильевича по его посреднической должности. Дежурный там слуга обязан был во всякое время немедленно докладывать ему о пришедшем.

– Писарь Никольской волости, – доложил он теперь, входя в библиотеку.

– Зови!

Вошел молодой, шустрый малый, из бывших кантонистов, известный Троекурову своею бойкостью, и к которому он вследствие этого относился обыкновенно строже, чем к другим, держа постоянно в мысли не допускать по возможности влияния писарей в крестьянских делах.

– Что тебе нужно? – спросил он сухо. – По своей надобности или по делу?

– От старшины Аксентия Якимыча прислан, – поспешил ответить тот, зная в свою очередь, что «посредник насчет соблюдения начальства строг».

– С чем?

Писарь переступил с ноги на ногу:

– У блиновских крестьян конфуз вышел, ваше выс-кородие, – промямлил он, вертя шапку обеими руками и глядя в то же время прямо в глаза посреднику.

– Что такое?

– Насчет этих самых лугов, изволите знать, по которым у них с помещиком несогласие.

– Губернское присутствие отказало крестьянам в их претензии, – поспешно заявил Троекуров, – уставная грамота будет введена у них обязательно, на основании подлежащей статьи Положения. Она у меня уже написана. Скажи старшине, чтобы повестил народ и помещика: я сам буду к ним на место завтра утром в восемь часов.

– Так вот-с насчет эвтого самого как изволите приказать, – заговорил опять писарь, – потому как еще грамоты по сейчас в видимости не имеется, a помещик уже сдал эти самые луга купцу Середкину, который нагнал туда народу и принялся с сегодняшнего же дня косить…

Краска кинулась в лицо Бориса Васильевича: он понял, что Блинов, не ожидая введения уставной грамоты, счел себя вправе сдать теперь же крусановские круги в кортому, на основании переданного ему Ашаниным его, Троекурова, частного сообщения о решении губернского присутствия. Он очень взволновался, признавая, что всякий могущий в действительности произойти от этого «конфуз» ляжет теперь на его совесть.

– Что же, крестьяне к старшине приходили с этим? – обрывисто спросил он.

– Так точно-с… только не все, a самая малая, можно сказать, часть стариков, ваше выскородие, потому собственно остальные, без спроса волостного правления, a своевольно, поднявшись всей деревней, с косами да вилами побегли туда…

– В луга? – не дал ему договорить Троекуров.

– Так точно; середкинских косарей ни за что не пущать порешили.

Борис Васильевич вскочил, подбежал к двери прихожей:

– Четверку рыжих мне под коляску, мигом! – крикнул он слуге. – Ты поедешь со мной, – сказал он писарю.

Через четверть часа они мчались к Оке. Четверкой правил Скоробогатов; «рыжие» были молодые, еще не совсем выезженные и горячие кони, которых он пока никому, кроме себя, не доверял. Рядом с ним на козлах сидел молодой никольский писарь, замирая от удовольствия и страха быстрой до одурения езды…

Вот и луга. До самого края горизонта тянется зеленый с пестрым по нем разводом цветов ковер высокой травы; по краю его живою бахромой колышутся сереющие камыши над синею гладью реки. В воздухе с пронзительным гоготом реют растерянными кругами стаи птиц, испуганные людскими криками, раздающимися теперь среди этого, еще вчера пустынного и безмолвного приволья их… Издалека доносятся эти крики до Троекурова и его спутников. Он приказывает прямо править на них…

Уж ясно отличает он огромную толпу, скучившуюся на одном пункте этого широкого лугового пространства. «Крусановские круги, – говорит ему, оборачиваясь с козел, писарь с побледневшим лицом, – народ ишь как бегом туда прет…»

Действительно, с соседних, ближайших и дальних десятин, оставляя ряды свои недокошенными, несется туда «народ»: косцы в белых рубахах, побрякивая подвязанными к поясу брусницами, с блестящею косой за плечом, бабы в ярких паневах, с граблями в руке. На всех лицах выражение жадного любопытства, – наполовину тревога, наполовину какое-то плотоядное нетерпение скорейшего зрелища и участия в том чем-то, что совершается там.

На крусановских кругах собралась толпа человек в шестьсот. Точнее, это были две неравномерные числом, но равно возбужденные толпы, наступавшие друг на друга, беспощадно топча ступнями длинные ряды свежескошенной травы. Гул криков, ругани и угроз несся далеко кругом, оглушительный и непонятный. Мускулистые, огромные, красные кулаки, с угловатым движением расходившихся локтей, то и дело взмахивались в воздухе, потрясая косовищами и кольями. Свалка шла вовсю…

– При прямо на них, да смотри осторожней, не задавить кого! – крикнул Борис Васильевич.

– Берегись, берегись! – голосил Скоробогатов, сворачивая разом рыжих с дороги на задние ряды ближайшей к ним и многочисленнейшей толпы.

Троекуров поднялся на ноги в коляске, обозревая быстрым оком то, что происходило впереди.

Эту ближайшую к ним толпу составляли, понял он тотчас, аборигены, так сказать, лугов, крестьяне, искони косившие на них, – и в первой линии, очевидно, стояли блиновские, отстаивавшие «свою траву» против косцов, «нагнанных» сюда купцом Середкиным; к ним примыкала масса сочувствующих – «соседей», сбежавшихся на гам спора. Эти посторонние галдели и ругались с неменьшим азартом, чем сами заинтересованные в деле, и напирали на них сзади во всю грудь, поощряя их криком и угрозами, и несомненною, казалось, готовностью принять вот-вот сейчас, вместе с ними, ради уж одного удовольствия драки, в колья и косы. Противная сторона, середкинские косцы, впятеро меньшая числом, но, видимо, подбодренная вином, держалась стойко, не уступая ни на шаг валившему на нее валом врагу.

– Берегись, берегись! – хрипел наезжая Скоробогатов.

Горячий пар лошадиных ноздрей бил уже по затылкам ближайших; нежданный грозный голос звучал над самым их ухом… Головы изумленно, испуганно обернулись; туловища инстинктивно подались, метнулись в сторону, сообщая то же впечатление нежданности и испуга из рядов в ряды. Сплошная стена их внезапно дрогнула, раздалась, отбежала, растерянно озираясь на этих взмыленных коней, на правившего ими скуластого «черта», на «матерого барина», так решительно грозившего им взглядом с высоты своего сиденья, – и коляска Троекурова, перерезав продольно обе линии враждующих, круто завернула назад и остановилась дышлом насупротив сбившейся, перемешавшейся, как горох в мешке, и оробело смолкшей теперь разом толпы.

– Что за шум, что у вас тут творится? Нестройное, непонятное галдение поднялось опять в ответ на этот вопрос.

– Молчать! – И Троекуров еще раз вырос во весь рост в своей коляске. – Кто тут блиновские? Выходи вперед! Остальные назад… Назад, говорю! – еще громче крикнул он, сверкнув глазами.

Народ отшатнулся, и человек полтораста блиновских крестьян не то угрюмо, не то робко оглядываясь и смыкаясь кучей, пододвинулись к коляске.

– Ладно! Проходи от меня по правую руку… Я с вами сейчас потолкую, – медленно и значительно проговорил Борис Васильевич, пропустив их мимо себя. И, обернувшись к остальным, надвигавшимся к нему опять с противоположной стороны:

– На эти круги сегодня утром явились косцы от купца Середкина, взявшего их в аренду у помещика. Так было дело?

– Так точно-с изволите говорить, вашеско…

И словно из-под земли выпрянул пред Троекуровым вертлявый парень с разбегающимися во все стороны глазками и вострым носом, стриженный в скобку, – приказчик купца Середкина.

Ужасно спеша и бойко потряхивая маслистыми волосами, он не то плачущим, не то язвительным тоном начал объяснять, что, прибыв ранним утром с нанятым его хозяином народом, они беспрепятственно косили до полудень, но что тут «с дрекольем и всяким оружием набежали на них неизвестные мужики» и «произвели страженье», причем двум из его косарей «прошибли голову до мозгов», a троим «ноги отбили до бесчувствия даже»…

– Ври больше, аспид! – шумно прервали его из среды блиновских. – Ишь, расписывает, язва! Сам он, ваше благородие, народ свой, разбойников, противу нас в дреколья пущал. Водкой поил, чтобы силой, значит, всей на нас… Кабы не они, рази б мы стали! Аспид, кровопивец, Бога на тебе нет!

– Где они, твои люди? – крикнул на приказчика Троекуров. – Выводи!..

Выступило человек шестьдесят всяких городских бездомовников, отставных солдат и мещан.

– Бери их в сторону, влево! A вам, – строго выговорил посредник, обращаясь к массе глазевших на происходящее посторонних зрителей, – видно своего дела нет? По местам сейчас! Живо!

Шляпы машинально, как бы сами собой, скинулись с голов, и любопытствующие соседи с прощальным поклоном и смущенным почесыванием затылков потянулись во все стороны. Только не очень большая кучка людей, в том числе уже замеченный Троекуровым, чем-то видимо весьма озабоченный и как-то странно шмыгавший среди рядов бородатый малый в накидном армяке, с низко нахлобученною на глаза шляпой и лицом, широко подвязанным пестрядевым платком, как бы от флюса, отойдя шагов на пятьдесят, остановился, зорко поглядывая с этого расстояния на место описываемого нами действия.

Троекуров вышел из коляски и медленным шагом подошел к блиновским крестьянам. Скоробогатов за ним проворно соскочил с козел и, передав вожжи сидевшему подле него писарю, побежал к лошадям выправить съехавшую шлею на крупе правого дышлового.

– Что же это вы, разбойничать вздумали? – начал неспешно Троекуров, поводя глазами по взъерошенным бородам, порванным рубахам и кровяным царапинам на лицах стоявшего пред ним в смущении народа.

Он не успел договорить, как к ним с громом колокольчика подъехала тройка под тарантасом, и из него проворно выскочили исправник Факирский и спутник его, подполковник Блинов. Вслед за ними в тележке, на добром, сытом иноходце катил рослый и дородный купчина в долгополом кафтане и цилиндре из темной соломы с подбитыми зеленою тафтой широкими полями, и с лицом красным как брусника, не то от зелена-вина, не то от пробиравшего его волнения. Это был сам Середкин.

– Борис Васильевич, – заговорил торопливым и заискивающим голосом Блинов, выскакивая из тарантаса и подбегая к нему с приложенною к козырьку рукой, между тем как глаза его с прорывавшимся в них помимо его воли выражением злости направлялись на стоявшую пред ним толпу крестьян, – я узнал сейчас, что эти молодцы своевольничают на моей земле…

Он оборвал вдруг пред холодным, явно для него несочувственным взглядом, с которым обернулся на него Троекуров, слегка покраснел и нервно дернул плечом…

Медленно подвигавшийся за ним исправник холодно в свою очередь поклонился на ходу посреднику и молча, с озабоченным видом, стал от него несколько в сторону.

Крестьяне, понуря голову, пугливо выглядывали исподлобья на съехавшийся в их представлении «решать их» целый синклит «начальства».

Троекуров обратился к ним опять, хмурясь и с досадливо моргающими веками (присутствие тут полицейской власти было ему очень не по сердцу):

– И я, и мировой съезд, – начал он официальным тоном, не упоминая уже ни словом о факте «разбойничанья», – объясняли вам не раз, что ваша претензия на здешние луга не законна, что все, что положено вам законом, вы получили и ни на что более права не имеете. Вы нам не поверили, послали ходоков жаловаться на съезд в губернское крестьянское присутствие. Вам отказано и там, – протянул он, напирая, – чрез ваших же ходоков вы должны уже знать это…

– Ничего эвтого мы не знаем, батюшка, ваше бла… – заголосили, прерывая его, в толпе, – a как известно, что мы, значит, завсегда, при прежнем барине, царство ему небесное, траву в здешнем месте косили… Какие были допреж того порядки, так полагали, чтобы без перемены… A мы ничего, ваше сиятельство, батюшка, прочего не знаем…

Троекуров возвысил голос:

– Не знаете, так я вам говорю; a чтобы вы помнили сегодняшнее, я на всех здесь участвовавших самовольников налагаю штраф… Завтра приеду к вам в деревню и разберу… Ну, a теперь довольно покуражились, марш по домам сейчас!..

Толпа заколебалась, двинулась с места… Послышались голоса:

– Как милости вашей угодно будет… Что ж, мы не супротивники, коли штраф положите, мы завсегда готовы, a не то, что… A только как по-Божески оченно нам обидно, потому купцу отдали, a нам и тяпнуть негде; вовсе, значит, без травушки пропадать надоть со скотинкой…

«Обидно-то, обидно, спора нет», – подумал Троекуров, чуть с ненавистью поводя взглядом на подошедшего тем временем и осторожно ставшего за спиной Блинова тучного купца Середкина, на багровом и сдержанно улыбавшемся лице которого он читал торжество, всего его коробившее внутренно.

– Сами виноваты, – сказал он громко, – помещик предлагал вам свои круги за ту же аренду, какую ему дает купец, предпочтение вам оказывал, вы не согласны были…

– Помилуйте, кормилец, ваше с… мы завсегда согласны, а, только как нам по той цене не в моготу взяться; мы с нашим удовольствием, – галдели крестьяне, – ежели в годы и чтобы цена была настоящая…

– Ну, вот вам владелец налицо, просите его: может быть он согласится сделать вам уступку, – молвил Борис Васильевич, кивая на Блинова и отходя несколько шагов назад, с тем чтобы предоставить тому полную свободу столковаться с ними.

Но Блинов не понял, да и нисколько не намерен был воспользоваться этим. Он с натянутым лицом и выпятившеюся вперед грудью обернулся на посредника:

– Извините меня, Борис Васильевич, но я с этими… молодцами, – презрительно уронил он, – ни в какие разговоры вступать не намерен… Тем более-с, что на аренду принадлежащих мне лугов я уже заключил надлежащее условие с господином Середкиным и от него отступаться не имею права, да и не желаю.

У Троекурова задрожали губы. Но он сдержался и, продолжая отходить далее от крестьянской толпы, пригласил движением руки Блинова и исправника следовать за ним. Они как бы против воли повиновались. За ними, тяжело переводя дыхание и крестя свой то и дело икавший рот, поплелся Середкин, норовя все так же держаться от «господ» на некоторой благородной дистанции.

– А позвольте вас спросить, – начал Троекуров, останавливаясь на расстоянии, с которого голос его не мог быть слышим крестьянами, – на каком законном основании заключили вы условие с господином Середкиным?

Блинов озабоченно взглянул ему в лицо:

– Как на каком-с? Да не вы ли сами изволили передать двоюродному брату моему Ашанину, для сообщения мне; о решении крестьянским присутствием спора по этим лугам в мою пользу?

– Да-с, я оказал вам эту любезность, – отрезал Троекуров, – но вам, кажется, должно быть известно, что частное сообщение не есть формальный документ, в силу которого можно заключать те или другие сделки… Вы на мое желание сделать вам приятное ответили… действием, которое компрометирует не только вас, но и меня… и вызвало вот что-с! – И он быстрым кивком указал через плечо на толпу. – И они, в сущности, совершенно правы, – продолжал он с возрастающею горячностью, – круги эти состоят в споре, пока по деревне Блинам формально не введена уставная грамота, и до тех пор ни они, ни вы не вправе скосить тут былинки… Я им для острастки, понимаете ли, в предупреждение дальнейших беспорядков, обещал оштрафовать их за своевольство, и, разумеется, не наложу-с, потому что не они своевольничали в настоящем случае, а вы-с с господином Середкиным!

Блинов опешил и в первую минуту не нашел слова в ответ. Купец поспешно скинул свой соломенный на темном подбое цилиндр.

– Это, ваше высокородие, – захрипел он, отдуваясь и отирая платком свои отвислые и запотевшие щеки, – это, собственно, все единственно, потому как господин полковник, натурально соблюдая свои интересы…

Троекуров, не дослушав и повернувшись к нему спиной, обратился к Блинову (он старался теперь говорить как можно спокойнее):

– Если хотите послушаться доброго совета, поладьте с ними. Ваше право на эти луга неотъемлемо, и, как вы знаете, я твердо стоял за него. Но им действительно негде взять травы, если вы круги ваши отдадите в руки постороннего. В настоящую пору, когда им в претензии их во всех инстанциях отказали, я не сомневаюсь, что они согласятся на условия, какие вы им предложите… Это будет, поверьте, гораздо согласнее с вашими действительными интересами, да и человечнее, наконец, – сорвалось в заключение у него с языка.

И он, щурясь, недовольный собою за это, повел глазами в сторону.

Блинов вспыхнул.

– Позвольте мне, Борис Васильевич, – заговорил он, веско отчеканивая свои слова, – сослаться на вас же, что с моей стороны употреблены были все усилия для возможного соглашения с этими людьми. Они ни на что не соглашались и заставили меня погубить полгода времени на очень тяжкие для меня, признаюсь вам, препирательства с невежеством их и упорством: чего же еще вправе требовать они от меня?.. Принцип собственности, конечно, – примолвил он не то игриво, не то внушительно, – состоит в настоящий момент в эпохе, так сказать, кризиса, из которого он, весьма может быть, не выйдет живым, как говорится. Но пока он существует в положительном законе, ему приходится подчиняться поневоле (Блинов даже плечи приподнял, как бы душевно сожалея о том, что ему лично приходится подчиняться такому принципу)… Вы мне позволите поэтому оставить за собою полную свободу действий относительно людей, не заслуживающих, по внутреннему моему убеждению, ничего лишнего противу того, что мной уступлено им на законном основании.

Он как-то разом смолк, смущенный опять и видимо раздосадованный выражением лица Троекурова, который, пожевывая ус и словно с любопытством изучая своего собеседника, глядел ему пристально в глаза.

– Это слово настоящее, что господин полковник сейчас сказали, – заговорил в свою очередь Середкин, глядя искательно на Бориса Васильевича, – что у этого народа невежество и озорничество одно, поверьте чести, ваше выскородие! Как я, к примеру, заключимши натурально с господином полковником правильное условие, послал своих косарей, a этот народ не то что гнать, a даже до убивства… Извольте господина исправника спросить, сами видели, потому из городу выезжамши, a вам навстречу везут двоих, и даже один в бесчувственном виде, и собственно, можно сказать, сумнительно, чтобы жив остался.

Троекуров, сумрачно сжав брови и как бы только теперь вспомнив, живо обернулся на представителя инстинктивно противной ему полицейской власти:

– Вы, таким образом, прибыли сюда произвести уголовное дознание?

– Заявлено… Мой долг… – тихим и невеселым голосом пролепетала на это «власть».

«А, да ты вот какой!» – мелькнуло в голове Бориса Василевича, и он сочувственно взглянул на молодого, недавно назначенного исправника, с которым еще не имел случая встречаться.

– И что же потом – суд? – обрывисто спросил он его.

– Если захотят довести…

Факирский теперь в свою очередь поднял на него глаза, и Троекуров ясно прочел в них, что он рад бы был всей душой, чтобы не «доводили».

Середкин, по-видимому, прочел то же в этих глазах, но заметно озлился:

– А то как же, ваше благородие, – с запрыгавшими в азарте щеками воскликнул он, – спущать что ль им, сволочам, разбойникам?..

Троекуров смерил его глазами с головы до ног:

– Это ваше дело, – проговорил он сквозь зубы, – а в луга я вас все-таки не пущу до введения уставной грамоты, а грамоту я препровожу для предварительного рассмотрения в мировой съезд, а там она, надеюсь, пролежит у нас до конца сентября. Можете тогда высылать сюда ваших косарей!..

Жирный купец от неожиданности и испуга даже качнулся на толстых ногах своих. Блинов с изменившимся лицом выступил вперед:

– Позвольте, однако, господин посредник, ведь это… извините меня, это уже, так сказать, произвол!

– Жалуйтесь на меня, там видно будет…

Троекуров чуть-чуть приподнял свою мягкую шляпу, кивнул и, не глядя уже более на него, ни на его оторопелого «арендателя», быстро направился к неразошедшейся еще толпе…

Он сразу заметил, что там теперь происходило что-то новое. Пока он переговаривался с Блиновым и Середкиным, к блиновским крестьянам мало-помалу подтягивалась, смешиваясь с ними, та небольшая группа из числа разогнанных Троекуровым посторонних лиц, которая за несколько минут пред тем, отдалившись на некоторое расстояние, остановилась там, наблюдая и рассуждая о происходящем. Теперь все это вместе заметно волновалось. Борис Васильевич сощурился на ходу, пристально вглядываясь в эту как-то судорожно теперь двигавшуюся и раскидывавшую руками толпу.

В задних рядах так и шмыгала замеченная им еще ранее фигура бородатого парня, подвязанного платком под подбородок…

– Ну, что еще? – строго уставляясь на них и подходя к стоявшим впереди, громко спросил Троекуров.

Говор не смолк, a перешел в торопливое общее гудение. Сплошная масса туловищ колыхнулась, словно зыбь какая пробежала по ней, раздалась, выпихивая кого-то из среды себя, сомкнулась опять…

– Ну чиво, спрашивает, так говори! – поднялся слышный шепот нескольких десятков голосов. – Все одно, нам без травы не жить… Не съесть, чего робеть-то!..

– Аль барского вида испугался? – хихикнул кто-то в задних рядах, но тут же оборвал за поднявшимся общим шуканьем.

Выпихнутый вперед оказался знакомый Борису Васильевичу не старый еще мужик, Гаврила Петров, почитавшийся своими односельчанами великим умником и грамотеем, и, как это известно было посреднику по предварительным переговорам с блиновскими об уставной грамоте, главный противник соглашения их с помещиком. Он знал, кроме того, что за этим умником орудовал Троженков, у которого тот состоял на посылках, фактором и вообще клевретом.

– А, ты! – молвил с холодною презрительностью Троекуров, увидев его пред собой видимо смущенного внутренно, но также, очевидно, настраивавшего себя на смелость. – Так и следовало ожидать! Ну, о чем у вас опять, говори, коли выслали!.. Да шапку долой, во-первых! – крикнул он.

Гаврила Петров поспешно скинул шляпу. Ближние к нему крестьяне так же поспешно последовали его примеру.

Он уткнулся на миг глазами в землю, кашлянул в руку и, утерев затем рот рукавом новой ситцевой рубахи, начал с оника:

– Как ежели, ваше всблагородие, нам насчет наших кругов в губернии действительно отказано, так все ж по закону следствует, что окромя нас в нынешнем, значит, лете никому тут косить не можно.

Троекуров с изумлением вперил в него глаза.

– Это еще что! С чего ты взял?

Мужик ухмыльнулся с заметным на лице самодовольством:

– A как вашему всблагородию известно, что закон обратной силы не имеет, – отчетливо проговорил он явно заученную с чужого языка фразу.

Троекуров не мог удержаться от улыбки:

– К чему же ты это сюда пришел?

– A к тому ваше-с… что, к примеру, теперича сами вы нам на плану показывали, все почитай барское яровое поле по нарезке нам, крестьянам, в надел отходит, так аль нет?

– Так!

– Хорошо-с. Теперича на поле том, значит, овес посеян. Чей он?

– Разумеется барский!

– Так-с! Барский. Барин его, значит, скосит и в гумно свое свезти велит?

– Конечно! – нетерпеливо, но невольно интересуясь тем, куда гнет деревенский законник, сказал Борис Васильевич.

Гаврила Петров переступил с ноги на ногу, утерся еще раз рукавом рубахи и продолжал:

– Значит, поле нам отмежено, a господин с него овес собрал, a круги от нас отрезали, и он же, барин, с них траву возьмет. Как это рассудить по правилу, вашесблагородие? – говорил он уже с некоторым шипением, поощряемый одобрительными кивками и прорывавшимися возгласами сочувствия со стороны своих. – А мы так по закону мекаем эвто: ежели по уставной грамоте, так, значит, все эвто навпредки рази будет, с осенней, к примеру, по уборке озимаго, скажем, посева, a дотоль чтобы все по-старому: как барину, значит, с поля овес в свою пользу, так и нам травушку взять с тех местов, коими завсегда пользовались…

«Какова троженковская казуистика», – пронеслось в голове Троекурова, он начинал сердиться:

– Довольно! – воскликнул он, перебивая расходившегося оратора. – Ты очень хорошо понимаешь сам, что плетешь ложь и вздор и даже не свое плетешь… Довольно разговоров! Слушайте вы, – обратился он к толпе, – в последний раз говорю я вам, и помните: этого теперь громом не отшибить – крусановские круги решены на вечные времена в пользу помещика, и волен он их отдавать в аренду, кому ему угодно и на каких ему вздумается условиях с той самой минуты, когда будет введена мной по вашей деревне уставная грамота…

Между крестьянами послышался ропот.

– Не поддавайтесь ему, ребята! – отчетливо визгнул в задних рядах чей-то разъяренный и не мужицкий голос. – Это все обман один. Вам царь приказал всю землю отдать, a баре обобрать вас хотят…

Кровавые круги запрыгали в глазах Троекурова. Он ринулся вперед в раздавшуюся мгновенно еще раз пред ним толпу, прямо на этот голос, на голос подвязанного малого, – это был он несомненно он, – вид которого давно мозолил ему глаза.

Он уже настигал его, уже протягивал руку, чтобы схватить его за ворот… Малый увернулся, сделал отчаянный прыжок назад и, размахнувшись дубоватою палкой, которую держал в руке, пустил ее изо всей силы в ноги Троекурова…

Она ударила его в коленную кость ниже чашки. Он ухватился за нее, чувствуя, что падает, и закусывая губу, чтобы не крикнуть от страшной боли…

В толпе поднялось смятение. Несколько человек кинулись подымать «посредственника».

Ударивший, с забегавшими как у зайца глазами, метнулся в сторону…

– Я за вашу волю, ребята, за ваши права! – крикнул он неестественным, растерянным криком.

Никто не ответил на него. И не успел он открыть рта еще раз, как пред ним выросла скуластая, страшная выражением своим, фигура Скоробогатова – и железные пальцы рванули его прямо за бороду…

Борода эта, вместе с обвязывавшим лицо платком, осталась в этих пальцах… Шляпа как бы сама собой спрыгнула с головы, волосы разлетелись, подхваченные ветром.

– Ваше высокоблагородие! самый тот и есть! – крикнул Скоробогатов, узнавая Иринарха Овцына. – Вяжи его, ребята! Кушак у кого есть?

Десятки рук, торопливо распоясавшись, потянулись к нему с кушаками.

– Ишь, дьявол, вдарил как! Взялся отколь незнамо, бунтовщик!

– Бороду ишь подвязал! – голосили крестьяне. – Вот тя подвяжут! Крути ему крепче руки, кавалер, чтобы чувствовал, значит!..

Скоробогатов стянул эти руки за спину их владельца, связал их двойным узлом кушака и ткнул его в шею с неудержимым движением злости.

– Не трогать! – досадливо крикнул Троекуров.

Его самого только что подняли, и он, перемогая всею силой воли донимавшую его боль в колене, стоял теперь, опираясь на ту же, причинившую сму эту боль палку Овцына, поднятую одним из крестьян по его приказанию.

Он пристально уперся взглядом в страшно побледневшее, но как бы еще сильнее озлившееся лицо Иринарха.

– Вы понимаете, – проговорил он, – что тут уже не личные счеты. Я вам мутить крестьян дозволить не вправе… Где господин исправник? – обернулся он взглядом на окружающих.

Факирский с Блиновым бежали к нему.

– Борис Васильевич, что такое, что случилось? – с искренним участием и тревогой спрашивал Блинов, между чем как молодой исправник перепуганными глазами обводил лица толпившихся кругом крестьян со стоявшим между них арестантом.

– Вот этот переодетый… – чрез силу, неохотно отвечал Троекуров. – Спросите!.. Крестьян явно подстрекали, – понизил он голос, – и я, надеюсь, полковник, раз настоящий виновник теперь налицо, что вы не дадите хода сегодняшней здесь… свалке и склоните на то же вашего купца… Его увечных я берусь удовлетворить.

– Помилуйте, – прервал Блинов, смутившись вдруг, – на что же… я сам… Я, поверьте мне, с неменьшим, как вы, отвращением отношусь к эксплуатации труда капиталом… и готов воспользоваться вашим добрым советом… Но, Боже мой, – прервал он себя, – вы ужасно страдаете, по лицу вашему видно. Вероятно, у вас кость зашиблена серьезно… Воды бы поскорей, бинтовку…

Но давно знакомый с увечьями и ранами Скоробогатов уже бежал к своему барину с зачерпнутою им в реке ведеркой воды…

Троекурова посадили на траву… Кость у него оказалась переломленною.

Все переполошилось кругом.

– Костоправа нету ль тут по близости? – крикнул Скоробогатов, быстро вскакивая на ноги с колен, на которые опустился, ощупывать ногу Троекурова.

– Костоправа?.. Есть, братец ты мой, есть!.. Вот тут, с полверсты будет, на Приреченских, значит, кругах, от помещика Девушкина народ косит, так вы Флегона спросите, Ящера прозывается, он тут за приказчика от барина поставлен над народом… Настоящий этто фершал, ученый… Сбегать что ль надоть?

– Извольте, я могу для скорости съездить за эвтим человеком в экипаже, – предложил, тяжело переводя дух от ходьбы и перепуга, купец Середкин, подошедший тем временем к месту происшествия.

– Поезжайте скорее, поезжайте! – суетился Блинов, торопя его.

Он взобрался в свою тележку, посадил к себе одного из крестьян, вызвавшегося указать ему «Флегона, фершала», и быстро покатил на своем сытом иноходце…

В пяти шагах от безмолвно, перемогая боль, сидевшего на траве Троекурова стоял связанный арестант с выражением пойманного волка на лице, хранившем еще свежие следы полученного им за несколько часов пред этим оскорбления, – оскорбления, за которое «отмстил он теперь»… Но мщение это далеко не удовлетворяло его, далеко было не то, на что он рассчитывал во злобе своей. Этот ненавистный ему человек не был им унижен, нанесенное ему увечье не смывало позорных синяков, бороздивших его, Овцына, щеки. Оно, напротив, послужило на пользу этому человеку, возбудив к нему общее участие, a к нему, «отмстившему», негодование и презрение… Да, он не мог не сознавать, не видеть это: все в эту минуту было занято им, этим «барином», суетилось около него, a его, «нового человека», революционера, заявившего себя сейчас делом, «пахнущим каторгой», будто забыли: за этою тревогой о нем: успеем-де еще тобой, ничтожеством, заняться… «Мужичье поганое, – говорил себе, обливаясь желчью, Иринарх, – я за волю вашу, за ваши права», – крикнул он им сейчас, и никто из них не отозвался, не тронулся с места на этот крик, и все они, «с холопскою подлостью и страхом на лицах», отрекаются от него и обзывают «бунтовщиком», спасая себя и выдавая его… «Где буду я ночевать сегодня?» – пронеслось со внезапною дрожью по спине, в голове Иринарха.

Он невольно обежал взглядом кругом… Уйти некуда – со всех сторон все те же враждебно-презрительные лица… У него посинели губы…

Но вот к нему подходит господин в полицейском мундире, с молодыми, мягкими чертами лица, которому владелец его силится видимо в эту минуту придать как можно более строгое выражение.

– Кто… ты? – спрашивает он его, заметно для Иринарха поколебавшись на миг сказать ему это «ты» или вы.

– Андрей Федоров, клинский мещанин, – отвечал дерзко Иринарх, поводя глазами в сторону Троекурова.

Но Борис Васильевич будто и не слышал, не повернул головы.

– Вид имеешь?

– Можете поглядеть, – проговорил Овцын, – возьмите у меня в кармане.

Исправник вынул из кармана Овцына форменный, за печатью билет, прочел с озабоченным и недоверчивым видом:

– Занимаешься чем? – обрывисто спросил он опять.

Иринарх поглядел на него, помолчал…

– Не желаю отвечать, – сказал он, сообразившись.

Факирский несколько озадаченно взглянул на него в свою очередь и тут же, отвернув глаза, обратился к толпе:

– Знает его кто-нибудь из вас? Как он сюда попал?

– А леший его знает, жулика, отколь взялся! И видом не видывали допрежь того… Мало ль их ноне наймоваться ходят на косовицу-то, – поспешно отвечали мужики.

– Быдто так кажет, что встрелся он мне севодни… с помещиком тут с одним, – робко пролепетал один голос (это был косарь, державший утром лошадь Троекурова в минуту расправы его с Овцыным).

Но ему не дали продолжать:

– Ну чего врать-то! Встрелся! Сам видишь, шатун какой, аль, может, беглый, а то «с помещиком». Станет с ним помещик компанию вести! Молчи лучше! – шукали на него, пугливо оглядываясь на «господ», крестьяне, из которых многие сами в эту минуту узнавали Иринарха за лицо, которое случалось им видеть именно в «компании» помещика Троженкова, соседа, постоянно проезжавшего чрез их деревню.

Подполковник Блинов, все время суетившийся у ноги Троекурова, быстро шагнул к исправнику:

– Прикажите скорее взять этого молодца да и в острог что ли, – прошептал он ему на ухо, кинув рассеянный взгляд на отворачивавшегося от него Овцына, – а крестьян оставьте! Посредник очень настаивает, чтобы кончить все это миролюбиво; а насчет Середкина не беспокойтесь: он жаловаться не станет, я вам отвечаю.

– Я очень рад, – ответил радостно Факирский. – Сотский! – крикнул он, оборачиваясь, – возьми арестанта!..

Тележка с Середкиным и костоправом, которого он нашел на кругах Девушкина, подъезжала тем временем к ним.

Все опять обратилось к Троекурову.

«Фершал Флегон» оказался действительно знающим свое дело. Он ловко и быстро вправил и соединил концы поломанной кости и, за неимением лубков и холста, забинтовал голень покамест кушаками, взятыми у предлагавших их усердно крестьян.

– Уж позволь, родимый, – каким-то умиленным голосом говорили теперь крестьяне Борису Васильевичу, – мы вас в экипаж снесем.

Они подняли и донесли его до коляски, натащили в нее и набили полупросохшей травы в уровень с сиденьем, чтобы дать ему возможность держать ногу в горизонтальном положении.

– Позвольте предложить вам, – сказал ему Блинов, – вам до себя верст 15 ехать, моя же усадьба всего отсюда в трех верстах, а от вашего пути крюку и полверсты не будет. У меня и лубки найдутся, и бинты нарежут: мы возьмем с собой фельдшера, и вы по крайней мере вернетесь домой вправленный, так сказать, по всем началам науки.

– Это точно! – заметил на это одобрительно «Флегон».

Троекуров подумал, что всю эту операцию лучше действительно проделать загодя у чужих и избежать таким образом лишних «женских ахов и охов», ждущих его дома, и согласился.

– Ну, спасибо, ребята, – обратился он к окружавшей его, любовно и искательно заглядывавшей ему в глаза толпе, – и марш по домам сейчас! Надеюсь, что на этот раз упрошу г. исправника и бывшего вашего помещика простить вам ваше сегодняшнее… своевольство. Но если бы вам вздумалось начать что-нибудь подобное снова, помните, я вам не прощу!

Мужики кругом повалились ему в ноги:

– Батюшка, милостивец… Дай тебе Пресвятая Богородица много лет здравствовать, а мы по всякому твоему слову, а не то, что… Мы единственно, как по нужде своей, потому нам тяпнуть негде…

– На это опять же один у меня ответ вам: обратитесь к бывшему вашему помещику; он, я уверен, сделает для вас все, что сочтет возможным.

Блинов, с выражением снисходительного достоинства на чуть-чуть улыбавшемся лице, повел на них взглядом в свою очередь:

– Вернувшись домой, выберите из себя человек пять стариков и пришлите ко мне на двор, мы потолкуем… Вы мне позволите с вами сесть, Борис Васильевич, – поспешил он прибавить, как бы с тем, чтоб иметь предлог не обращать внимания на благодарственные возгласы и торопливые в пояс поклоны, отвечавшие на его слова.

И так же торопливо подобрав свои косы и кафтаны, толпа радостно и шумно повалила теперь с «кругов» на проезжую дорогу, по направлению своей деревни.

«В лузях, лузях… во зеленыих…»

– зазвенел чей-то высокий хриплый фальцет, и к песне, чем далее, тем звончее и дружней приставали грудные, мужественные голоса…

– Вы и своих-то уж отправьте восвояси, Афанасий Доримедонтович, – сказал с невольною улыбкой Блинов, обращаясь к уныло сидевшему в своей тележке, с вожжами в одной руке и цветным платком в другой, купцу Середкину.

Толстый купец вздохнул, отер в двадцатый раз свое обливавшееся потом лицо и кликнул своего, стоявшего среди его косарей с подобною же унылостью на физиономии, востроносого приказчика для передачи ему соответствующего приказания.

– А вы уж ко мне милости просим, – продолжал Блинов, – мы там с вами окончательно переговорим… И вы с нами, Семен Петрович? – обратился он к Факирскому.

– Да вот-с, насчет отправки арестанта распорядиться надо, – ответил озабоченно тот, – и допрос-то, собственно, по форме снять с него надо.

– А вы прикажите его свезти ко мне, там и допросите на досуге, чем вам для этого нарочно в город ехать. А чтобы не убежал, я вашему сотскому на подмогу сторожа дам… Ну-с, а теперь ехать, – весело заключил он, влезая в коляску Троекурова и осторожно усаживаясь подле него, чтобы не дотронуться до его больной ноги. – Трогай!