Les vieux fous sont plus fous que les jeunes¹.

Зяблин вошел, ужасно важный и ужасно учтивый. Он расшаркался пред хозяйкой и ее гостем, будто встречался с ними в первый раз в жизни. Он видимо старался изобразить из себя грансеньора, изысканною благовоспитанностью своей ограждающего себя заранее от возможности каких-либо неприятных столкновений. Я, мол, прежде всего, так учтив, чтобы вы и думать не посмели фамильярничать со мной… Но вечно наблюдательный Ашанин тотчас же заметил за этим грансеньорским видом что-то тревожное в выражении его слегка подергивавшихся губ и разбегавшегося по сторонам взгляда.

Покойная Марья Яковлевна Лукоянова, выражаясь на своем образном языке, что знакомого нам «Калабрского бриганта» давно всего моль съела, была не совсем права: в действительности он был только как бы кое-где, местами подточен ею, но в общем облике производил какую-то еще иллюзию былого бель-омства. Волосок к волоску, приглаженная прическа, подвитые и подкрашенные усы, подтянутый, как уверяли злые языки, корсетом живот, щегольство туалета хорошего вкуса давали ему, особенно в сидячем положении (на ходу ножки не всегда уж охотно повиновались ему), тот некоторый faux air de jeunesse², которого так добиваются иные пятидесятилетние холостяки и который для него, «бриганта», в той специальной роли, на которую обречен он был судьбой, был даже в известной степени обязателен. И он тщательно сохранял в себе этот air замороженной молодости со всеми особенными аллюрами непонятного уже в наши дни щегольства светского пошиба и «разочарованности» времен Героя нашего времени, словно драгоценные буквы старого чекана на давно истертой монете.

Он был в летнем костюме безукоризненного покроя и голубом галстучке под отложными, à l’enfant³, воротничками тончайшей сорочки, в ботинках с лакированными носками и с легкою серою шляпой в руке, плотно охваченной лиловой перчаткой, будто прямо соскочил с последней картинки мужских мод; запах jockey-club’a несся от него тонко-проницающею струей.

Княгиня наша обняла всего его одним зорким взглядом – и нервное возбуждение, только что выразившееся желчною вспышкой в разговоре ее с Ашаниным, сказалось теперь вновь неодолимым желанием рассмеяться. И действительно, после Блинова – Зяблин… «после Базарова – Печорин», мог бы сказать мыслитель и исправник, Семен Петрович Факирский…

– Как мы давно не видались с вами, monsieur Зяблин, – молвила она, протягивая ему руку с кушетки, – a вы все тот же… ^4-Toujours jeune et superbe… В самом деле, удивительно comme vous êtes toujours jeune^-4! Хорошо жить, не правда ли?

И она, как бы по этому случаю, дала полную волю теперь пронимавшему ее внутренно смеху.

Опустившийся на место против нее Зяблин в свою очередь недоумело улыбался, весьма польщенный, с одной стороны, ее фразой насчет его вечной молодости, несколько тревожно, – с другой, стараясь объяснить себе причину ее нежданного хохота.

– Вы из Сицкого? – спросила она.

Он наклонил голову.

– Да-с… и…

– И привезли мне, – не дала она ему заговорить, – письмо с букетом, если не цветов, то любезностей, de la part do belle-maman⁵?

Лицо «британта» внезапно омрачилось: тон этот показался ему грешащим именно тою фамильярностью, которой он пуще всего не хотел допустить в отношениях к нему «этой женщины».

– Ни букета, ни письма я не привез-с, mille pardons⁶, – проговорил он с самой высоты своего величия, – a имею поручение от княгини Аглаи Константиновны переговорить с вами по… по некоторому предмету, – уже несколько промямлил он.

У нее сверкнули глаза:

– А-а! – протянула она. – Вам дано поручение объясниться со мной об этом «предмете» на словах? И как же именно: как простому поверенному, или уже в качестве ^7-beau-père’a, мужа матери de mon noble époux^-7. Ваша помолвка с ней, говорят, объявлена?

Странное будто смущение произвел этот вопрос на «бриганта»: он кашлянул, заерзал на своем стуле, повел неопределенно взглядом на вопрошавшую, на Ашанина:

– Княгиня действительно сделала мне честь принять мое предложение, – выговорил он наконец не совсем твердо.

– С чем и позвольте мне поздравить вас ото всего сердца, – подхватила Ольга Елпидифоровна самым серьезным тоном, сквозь который ирония пробивалась тысячью беспощадных иголок. – Какое же «поручение» имеете вы ко мне от вашей будущей супруги?

Он поднял на нее глаза, стараясь придать как можно более строгости их выражению:

– Разговор об этом, vous comprenez, madame⁸, – с некоторым даже шипением произнес он, – должен быть совершенно… интимен, так сказать.

– Ах, вам мешает присутствие Владимира Петровича? Я его нарочно пригласила остаться, и вот жалко, Факирский должен был уехать, я его тоже приглашала…

Никакого «поручения» от belle-maman я слушать не стану без свидетелей, предваряю вас.

– Почему ж, однако, такое… недоверие? – пробормотал, видимо петушась и краснея, Зяблин.

– Потому что я ее знаю так же давно, как вы, знаю, что ей лгать нипочем, нипочем отказаться от своих слов, что для нее нет ни Бога, ни совести!..

Ашанин, продолжавший стоять и следивший, не отрываясь за каждым ее словом и движением, заморгал ей в эту минуту глазами: «Сдержитесь, мол, потише!..»

Она видела это, но с новым порывом и обращаясь теперь уже к нему:

– Знаете ли вы, – воскликнула она с нервным хохотом, – что эта самая женщина, обкрадывающая меня теперь со своим сынком из злобы на то, что я имела глупость выйти за него замуж, приезжала ко мне в Петербург за несколько месяцев пред тем уговаривать меня сделаться ^9-la maîtresse того же ее Базиля, так как я une femme du monde^-9 и не стала бы обирать его, как его француженки!..

«Бригант» поднялся с места:

– Madame!.. Позвольте мне удалиться, – проговорил он с театральным движением руки, имевшим, очевидно, изобразить чувство самого высокопробного достоинства, – вы так… возбуждены и так выражаетесь про… особу, которую я… чту, – точно зацепившись обеими руками за этот глагол, как утопающий за куст, произнес он, – что я считаю долгом дать вам… так сказать, время… успокоиться.

Она тут же неожиданно вся стихла вдруг, поднесла свой флакон к ноздрям и, приподняв глаза, взглянула ему пристально в лицо:

– Оно и лучше, по-моему, – вымолвила она самым невозмутимым тоном, – нас с будущею madame Ziabline рассудит Государь.

– Это как же… вы понимаете? – озадаченно пролепетал он.

– Я уеду завтра в Петербург и подам лично Его Величеству прощение, в котором будет сказано все то, о чем я писала вчера в Сицкое… Вам, не сомневаюсь, показано было это мое письмо?

– Показано, – подтвердил Зяблин совершенно бессознательно. Он чувствовал себя сбитым со своей высокой позиции и не знал, как держаться далее.

Он медленно, точно собираясь приседать, опустился снова на свое место.

– Мне именно о том, что заключается в этом письме, поручено было… переговорить с вами… княгиня, – в первый раз с начала разговора называя ее ее титулом, проговорил он.

– Говорите, я буду слушать, – со всей высоты своего величия в свою очередь теперь промолвила она, – но говорю заранее: прежде всего требую, чтобы возвращено мне было то, что мне принадлежит, мой капитал и ценность украденных у меня ее Базилем бриллиантов. Только принимая это за основание, согласна я трактовать об остальном.

Зяблин опять заерзал на своем стуле.

– Кня… Аглая Константиновна не прочь… не отвергает, так сказать, мысли удовлетворить вашим желаниям…

– То есть отдать мне мои деньги? – отрезала она.

– Конечно… хотя нет документов… Но я, поверьте, – «бригант» прижал руку ко груди, – я со своей стороны вполне верю и… в этом смысле утверждал… Аглая Константиновна сама согласна… в принципе… но она полагает, что необходимы, так сказать, некоторые… условия.

– Какие условия?

– Вы изволили извещать Аглаю Константиновну в этом письме… об одном обстоятельстве… – не договорил он и покосился в сторону Ашанина, a затем на нее, как бы спрашивая: «Так и говорить при нем?»

Вся она вспыхнула. Но гневом гораздо более, чем смущением зарделось лицо ее:

– Да, извещала… должна была известить – должна теперь говорить об этом с вами, – чужим и при чужом, потому что я к этому вынуждена, потому что вы меня с нею приперли к стене!..

Зяблин ужасно заволновался:

– Позвольте, княгиня, моя роль здесь, так сказать, пассивная… Я единственно только как… доверенное, так сказать, лицо. Я, напротив, можно сказать, с удовольствием!.. И сама Аглая Константиновна, – во рту становилось у него сухо, и непривычный к такому расходу слов язык ворочался у него с видимым усилием в гортани, – она даже удивляется, почему вы… ранее не известили ее об этом…

У Ольги Елпидифоровны задрожали губы.

– Она «удивляется», и вы тоже, как вижу… вам не понятно это чувство!.. Так я вам скажу, я не писала до этого, не писала до последней минуты потому… потому что это мне слишком тяжело и гадко, – что я ношу под сердцем ребенка от человека, которого я всем существом своим презираю… и что необходимость признаться в этом возмущает всю мою душу!..

И судорожно всхлипнув, она откинулась назад в подушку, закрывая глаза себе платком.

Впечатлительный Ашанин – у него все время от полноты сочувствия к речам прекрасной женщины чесались руки побить неповинного «бриганта», – кинулся к ней.

– Княгиня, успокойтесь… выкушайте воды, я сейчас принесу вам!..

– У кого спросить, я пойду… – предложил со своей стороны Зяблин, вставая со стула с некоторым, впрочем, опасением за благонадежность своих задрожавших от волнения ножек.

– Ничего, нет, ^10-ne vous dérangez pas! – остановила их, разом приосанясь, княгиня, – я не легко падаю в обморок. Вы теперь знаете le fond de la question, – с насилованною усмешкой обернулась она к Ашанину, – a затем, monsieur Ziabline, продолжайте: чем же разрешилась княгиня Аглая Константиновна dans sa haute sagesse^-10 относительно этого «предмета», как вы выражаетесь?

Бедный Зяблин! Никогда еще в жизни не приходилось ему говорить так много и на столь выходивший из области его печоринства мотив…

– Аглая Константиновна, – начал он своим сдобным голосом, покачиваясь на стуле и разводя двумя пальцами по тщательно пробритому своему подбородку, – была совершенно поражена этим известием… которое, – лицо его омрачилось вдруг, – имело такое влияние на нее, что… даже всем ее мыслям дало, так сказать, другое течение…

«А!» И Ашанин прикусил себе губу, чтобы не засмеяться громко тому заключению, которое из этих слов тотчас же сложилось в его сообразительной голове: «Имеется надежда на внука – значит, мужа не нужно… Умница-то Ольга Елпидифоровна это предвидела – молодец!»

Он мельком взглянул на нее – она чуть-чуть улыбалась…

– Аглая Константиновна, – продолжал между тем «бригант», – имела так много… оснований быть недовольною Базилем… что даже совсем, так сказать, отказалась от него… Но как теперь ожидается от него… по вашим словам… потомство…

Он, словно поперхнувшись, кашлянул и поднял ко рту свою облеченную в лиловую перчатку руку.

– Она этому не верит? – воскликнула, вся зардевшись, вновь княгиня. – Она смеет думать, что я…

«Ради Бога, не волнуйтесь, дайте ему договорить!» – прочла она в устремившихся на нее глазах Ашанина и смолкла разом.

– Я этого не сказал, княгиня, – поспешно забормотал Зяблин, – и Аглая Константиновна со своей стороны… Она только бы желала – чтобы, так сказать, ни для кого сомнения но могло быть – чтобы… событие, так сказать, – прошептал уже он, целомудренно опуская глаза, – произошло у нее… в Сицком… Из Москвы будут, разумеется, выписаны для этого известнейший… практикант и… специалистка…

– Барабаны и трубы et tout le tremblement¹¹! – нервно засмеялась на это Ольга Елпидифоровна. – Что же далее?

– Далее, – повторил он, с новым, видимо, замешательством, – Аглая Константиновна желала бы, чтобы вы этого будущего… внука ее, так сказать, или внучку… предоставили ей воспитывать…

– То есть, чтоб я, другими словами, отказалась от своего ребенка, – прервал его негодующий возглас молодой женщины, – и отдала бы его ей, чтоб она уморила его, как свою дочь, или сделала из него мерзавца, как ее Базиль!.. И за это удовольствие какая предлагается мне цена? – спросила она вдруг тоном глубочайшего презрения.

«Бригант» окончательно сконфузился:

– У вас, право, такие… можно сказать, ошеломляющие выражения, княгиня… отвечать даже невозможно… Аглая Константиновна предлагает только… в качестве, так сказать, будущей бабушки… A для обеспечения собственно вас, – промолвил он, пристально упираясь взглядом на носки своих ботинок, – она… в ваших же интересах, для избежания еще раз растраты вашего капитала, готова вам платить проценты с той суммы, которую, как изволите вы показывать, заплатили за Базиля в Париже…

– Господин Зяблин, – произнесла неожиданно Ольга Елпидифоровна тоном, заставившим его вздрогнуть, – неужели вы не понимаете сами, какого букета мерзостей являетесь вы ко мне доставщиком?

Он растерянно поднял глаза, поймал на лету нелестное выражение остановившихся на нем больших, говорящих глаз Ашанина, холодно презрительный взгляд, с каким смотрела на него «эта бойкая барыня», и вдруг размяк и распустился всем дряблым существом своим:

– Княгиня, – чуть не плакала теперь его разбойническая физиономия, – я привык быть непонятым… и насколько люди вообще бесчеловечны в своих поспешных приговорах ближнему. Ho вы меня жестоко, можно сказать, раните вашими словами!.. Поверьте, Провидение и совесть лишь моя знают, как тяжело мне быть этим, как вы называете, «доставщиком». Я понимаю все, совершенно понимаю-с, поверьте… Но ведь я – крепостной! – совсем уже нежданно для слушавших вырвалось у него словно воплем из груди, – крестьянам вот волю дали-с, a я… я по-прежнему в рабстве… и конца ему не вижу, могу сказать… Самое положение мое теперь – посудите! – насчет брака нашего все было решено и подписано, так сказать, и сама уполномочила меня объявить об этом в Москве… и вот-с с получения вашего письма совершенная революция в чувствах, истерики, слезы… упреки на меня, поверите ли, что «слабость ко мне», – уже иронически цитировал Зяблин, – «не должна ^12-prédominer над devoirs intimes», и что все эта же слабость будто бы «m’a fait, – говорит, – oublier de prévoir le cas, что я могу сделаться бабушкой, et que cela change complètement la question»… Помилуйте, скажите, что же тут «change», говорю, что вы сделаетесь бабушкой. «Mon devoir, – говорит, – посвятить себя теперь à l’éducation de la postérité de mon fils, le prince Шастунов, puisque lui-même est si peu digne du nom qu’il porte»^-12. И ведь с этого не собьешь ее, и для этого самого меня послали к вам, на жертву, так сказать, вашему неудовольствию… Во всем этом, княгиня, – воскликнул в заключение злополучный «бригант», – я узнаю руку все той же злой мачехи-судьбы, издевавшейся надо мною с самых, так сказать, юных лет, добивает-с меня она теперь!..

Он опустил глаза и голову и махнул рукой отчаянным движением.

– Мне вас очень жаль, monsieur Зяблин, – сказала Ольга Елпидифоровна, которую эти его жалкие слова чуть не заставили расхохотаться опять, – но вы можете успокоиться: то «обстоятельство», по которому я имею теперь удовольствие видеть вас у себя, нисколько не должно расстраивать ваши планы. Пославшей вас я прошу вас сказать, что «postérité» ее сынка, то есть моего ребенка, я скорее в воду брошу, чем дозволю ей «воспитывать» его, и чтоб она это вперед знала и распорядилась en conséquence¹³, потому что она меня ничем не в состоянии подкупить, ни склонить на уступку. Ни мне, ни моему потомству не нужно ее денег… Эти ее деньги – прокляты: каждого, кто к ним коснется, ждет позор или гибель. Так и скажите ей!.. Я требую от нее одного, и так ей писала, чтоб она вернула мне мой капитал, растраченный ее сыном; мне будет его достаточно, чтобы воспитать на собственные средства будущее человеческое существо… воспитать так, чтоб оно, Боже сохрани, ничего похожего нравственно не имело ни со своим папашей, ни с бабушкой… да и ни со своею сумасшедшею матерью тоже! – вскликнула она неудержимо в уносившем ее горячем порыве.

«Бригант» растерянно глядел на нее; он, видимо, с трудом соображал в голове, должно ли было то решение, которое сейчас выражено было ею, послужить к утверждению его «планов» или, напротив, к их окончательному расстройству. Положительного пока он предвидел в ближайшем одно: «Та же опять канитель гнусная и дурацкие речи!..»

– Аглая Константиновна никак не ожидает такого ответа, – жалобно проговорил он, вздыхая из самой глубины груди.

– Я полагаю, – презрительно усмехнулась в ответ на это его собеседница.

Он молчал, пожевал машинально губами, продолжая недоумело поглядывать на нее.

– A как же, княгиня, насчет… предложения, чтобы вы пожаловали в Сицкое?.. – не договорил он.

– ^14-Pour que j’y vienne faire mes couches? – твердо и спокойно досказала за него она. – Я не прочь… чтоб она с компаниею «никакого сомнения» действительно не могла иметь… A относительно того, что вы мне говорили о каких-то процентах, которые рассчитывает она мне платить, то объявите ей, что я никаких ни денежных, ни иных дел с нею иметь не желаю, a капиталом моим распоряжусь сама, как знаю. Прошу вас передать это ей категорически и сказать, что, если я от нее до завтрашнего числа вечером не получу удовлетворяющего меня ответа, я в ночь же выезжаю отсюда в Петербург… A теперь довольно, je n’en puis plus-¹⁴!..

Она встала с места, выпрямилась… Он вскочил в свою очередь.

– ^15-Pardon, monsieur Зяблин, мне нечего вам более сказать… и я ужасно устала, laissez-moi me retirer^-15. До свидания!

Она протянула ему руку и обернулась к Ашанину:

– Я вас заставила прослушать очень скучные объяснения, Владимир Петрович, но ваша старая дружба простит меня за это, надеюсь; вы понимаете, как важно для меня, что вы можете быть свидетелем всего, что мне передано со стороны моей belle-mère… Я, впрочем, не сомневаюсь, что сам monsieur Зяблин повторит это, если его спросят…

Она обвела обоих мужчин общим поклоном, прошла в свою спальню и заперла за собою дверь.

– Что ж, пойдемте, Евгений Владимирович, – сказал, помолчав и несколько озадаченно, московский Дон-Жуан, – он никак не предвидел этот внезапный и общий «абшид»¹⁶, между тем как товарищ его, все еще не успев собрать свои мысли, тер себе машинально пальцами подбородок, упершись глазами в пол, – к этакой барыне в перемол попасть, косточки живой не останется – как вы полагаете?

«Бригант» встрепенулся вдруг:

– Дорожка-то в жизни нам одна с вами вышла, Владимир Петрович, – обидчиво вымолвил он, – только вам на ней одни розанчики да ягодки попадались, a мне на каждом шагу шипы и колючки, – так что ж уж вам мне счастием-то своим глаза колоть?

Ашанин засмеялся:

– A знаете ли вы, что Суворов говорил про счастье?

– A что-с?

– «Сегодня – счастье, завтра – счастье; надобно же когда-нибудь и иное что».

Зяблин не понял и, не отвечая, тронулся с места.

Они вышли вместе на улицу.

– Вы куда теперь: домой, в Сицкое? – спросил Ашанин.

– Д-да-с…

Они дошли до квартиры, занимаемой исправником. Там на дворе стояли привезшая Зяблина из Сицкого четверня под коляской и распряженный тарантас Блинова. Сам он уехал с исправником на следствие, a слуге этого последнего поручил сказать Ашанину, чтобы тот подождал его возвращения часов до 7 вечера; если же в тому времени его не будет, – значит, что он с лугов нашел возможность прямо проехать к себе в деревню, и чтобы тогда Ашанин ехал туда со своей стороны на его, Блинова, лошадях.

Все так же озабоченный и темный как туча, «бригант», не теряя времени и рассеянно пожав руку своему спутнику, сел в свой экипаж и уехал. Красавец остался один.

Он поглядел на часы: они показывали 3 ¹/₄ часа. Часа четыре, таким образом, оставалось ему до отъезда. На что употребить их?

Он вошел в дом. Обязательный слуга ввел его в кабинет барина, предложил ему папирос и свежую книжку Современника, – журнала, которым зачитывался «прогрессист»-исправник.

Он взял папиросу, отказался от Современника и погрузился в думу.

«Что игры, что грани в этой женщине! – рассуждал он, вспоминая только что проведенные у нее часы. – Ум, блеск, независимость, чувство… И вся огонь, вся нервы, сверкает, манит, колет, плачет и смеется, и все это равно искренно, равно горячо увлекаясь. Это самая пространная по объему и ровная по звуку женская гамма, какую мне только случалось встретить»…

Он улыбнулся своему сравнению и тут же сжал брови. «А я, – вдруг кинулось ему в голову, – я, благодаря этому Троекурову, решительно в дурака сыграл… Отпустить ей, что я боюсь ее компрометировать, какая пошлость! Будто эта женщина, как другие? Разве она боится пошлых толков, разве ее что-нибудь может испугать, разве она в конце концов не возьмет всегда свое, не выйдет победительницей из теперешнего, скверного своего положения! Она очень мило благодарила меня за мое рыцарство, но вот последствие: отпустила меня сейчас с Зяблиным заодно… и ни слова, ни взгляда! Зачем же я приехал сюда?» – явилось в заключение размышлений нашего Дон-Жуана – и, не найдя в мысли никакого удовлетворительного ответа на этот вопрос, он уронил голову в подушку довольно покойного дивана, находившегося в кабинете, и зажмурил с досады веки.

Он тут же заснул, как убитый.

Когда он открыл глаза, солнце заходило по ту сторону дома, а в открытое против него окно врывалась вечерняя свежесть вместе с длинными тенями летних сумерков.

– Не прикажете ли покушать? – спросил его все тот же предупредительный слуга, входя в комнату. – Барин не приказывали себя ждать, а обед у нас готов.

Он согласился, пообедал, привел себя в порядок, и хотя восьмой час был уже на исходе и он был теперь вправе ехать на лошадях Блинова в его деревню, он закладывать не велел, а, сказав слуге, что он пойдет «ноги немножко поразмять», накрыл низенькою серою шляпой свои кудрявые черные волосы и вышел со двора…

Он очутился чрез несколько минут на улице, на которую выходил домик молодой княгини Шастуновой.

Улица была пуста. Только какой-то старый гарнизонный солдат, заметно подвыпивший и в дырявых сапогах, плелся, пошатываясь, по ней, жалобно повздохивая и причитывая себе что-то под нос.

Ашанин, как бы боясь натолкнуться на него, спешно перебежал на сторону, противоположную домику, оперся о какой-то забор и жадно вперил оттуда глаза через улицу.

В свежевымытых по приезде Ольги Елпидифоровны оконных стеклах ее обиталища отражались сверкавшие лучи заходящего солнца; словно ряд горящих свеч бил огнем изнутри комнат… Оба окна ее будуара были открыты настежь, и у одного из них, откинувшись затылком в спинку старого, прикрытого пледом вольтера¹⁷, вся облитая этим косым светом заката, сидела сама она в каком-то глубоком раздумье, полузакрыв глаза и придерживая кончиками пальцев только что, видимо, опущенную развернутую книгу на высоко приподнятой коленке.

Ашанин пожирал ее с места своим зорким и дальнозрячим взглядом.

Но она не видала его; она вся погружена была внутрь себя – и невеселая дума думалась ей в эту минуту…

Он не выдержал, перешел через улицу и, остановившись у палисадника, оперся о него локтем, уложил на руку голову – и замер в этой жалостной и выжидательной позе.

Так прошло несколько времени.

Дон-Жуан попытался слегка вздохнуть.

Она не двигалась.

Он подождал с минуту, огляделся кругом и, убедившись, что они теперь «одни на свете», словно воркнул голубиным воркованием:

– О чем вы так призадумались, княгиня?

Она чуть-чуть вздрогнула от неожиданности, слегка повернула голову:

– А, это вы! – произнесла она беззвучным тоном.

– Это я! – ответил он, изображая лицом совершенно убитого судьбой молодого человека.

Она невольно усмехнулась:

– Не уехали еще?

– Как видите!

– Что же?

– Лошадей жду, – солгал немилосердно Ашанин.

– Обедали?

– Д-да, напитали чем-то у исправника…

Она, слегка прищурившись, поглядела на него:

– Вам очень пристала эта шляпа, – уронила она и засмеялась, – a теперь чаю хотите?

– Жажду! – проговорил он, прижимая обе руки ко груди.

– Так войдите, – сказала она, – я вам сама отворю; Амалия моя зла и сейчас объявила мне, что не желает более оставаться in diesem Lumpenloch, в этой нищенской дыре, – она, видите, к Парижу слишком привыкла…

Он вошел.

Она вернулась опять к своему креслу, опустилась в него, закинула обе руки за голову:

– Амалия моя не может, – желчно воскликнула она, – a я… И я не могу, не могу, – уже стоном вырвалось у нее из груди, – лучше умереть сейчас, отравиться, в воду броситься!.. Так нельзя жить больше; скука хуже ада, хуже вечных мучений! Я с ума сойду, если это так должно продолжаться… Вырвите меня отсюда, слышите; как хотите делайте, но чтоб я могла уехать!.. Да, – вспомнила вдруг она, – вы мне говорили утром, что нашли какие-то деньги… кредит в Москве?..

– Говорил, конечно, – поспешно начал он, – но вы были так возбуждены, начали о другом, как будто даже рассердились, мне показалось… Кредит, да, неограниченный, на сколько вам угодно. Если вы решитесь уехать, можете, когда хотите…

Она неудержимым порывом вскочила, кинулась к нему:

– О, мой милый, спаситель!..

И огненный, страстный поцелуй ожег его губы.

Он запылал как в лихорадке и обнял ее стан…

– Дайте мне сообразиться, – отшатнулась она; села опять и закрыла глаза ладонью.

– Вы это верно говорите – я могу рассчитывать? – спросила она чрез миг.

– Так же верно, как то, что я вас люблю до сумасшествия! – ответил он, весь дрожа расходившеюся в нем алчною страстью.

– Любите, так докажите! – сказала она на это, тихо усмехаясь.

– Чем хотите!

– Вот что, – медленно заговорила она, – я велела ей сказать чрез этого ее vieux beau¹⁸, что буду ждать ее ответа весь день завтра, a что если она не ответит, я уеду немедленно в Петербург… Я так и сделаю; не ответит она или ответит и что бы ни ответила – все равно, я уеду завтра вечером…

– В Петербург? – воскликнул тревожно Ашанин.

– В Москву… пока, – ответила она с новою, мимолетною улыбкой, – a там увидим по ответу ее… A вы, мой друг, ^19-mon sauveur, – с лукавою нежностью примолвила красавица, – вы должны сегодня же ехать туда. Вы мне там удержите нумер у Шеврие – тот же, если можно, в котором я останавливалась теперь, – и привезете к моему приезду… une certaine somme, потому что я… я приеду туда littéralement sans le sou^-19, – заключила она, хмурясь и краснея.

Он вдруг опустился прямо пред ней на скамеечку, на которую опирались ее ноги:

– Все, все будет сделано, прелесть моя, не беспокойтесь ни о чем, – пролепетал он путавшимся от волнения языком, схватывая ее руки и покрывая их поцелуями.

Она отняла их у него, глянула ему в глаза не то строгим, не то насмешливым взглядом:

– Что же это, – проговорила она, – vous vous payez votre commission d’avance²⁰?

Он быстро встал, пристыженный и смущенный:

– Можете ли вы так говорить! – сказал он с упреком в голосе.

– Не сердитесь, друг мой, – молвила она уже изменившимся, ласковым тоном, – я пошутила… Нет, вы милый, добрый, и я не знаю, как благодарить вас. Какая вам хорошая мысль пришла зайти теперь ко мне!.. Знаете, я прожила здесь десять дней, и все бодрилась, старалась стать выше этой лютой скуки, этой животной жизни. Но сегодня – это сверх моих сил, я чувствую. Утром этот Зяблин, объяснения, – она гадливо повела губами, – потом Амалия… ведь она мне une vraie scène²¹ сделала, нагрубила и где-то там ревет теперь у себя в углу… Я осталась тут одна-одинехонька, с книгой, – но даже читать не могла: мне казалось, что вот-вот наваливают на меня крышку гроба и что еще немножко, и я задохнусь, умру… Когда вы подошли, я вся еще была под этим впечатлением; я безучастно, холодно приняла вас, – вы заметили, да?.. A он, милый, явился ко мне избавителем! – с новым порывом воскликнула молодая женщина.

Она во мгновенном, радостном возбуждении прянула еще раз с места, пробежала по комнате, передвинула на ходу какую-то книгу на столе, засмеялась и вдруг уронила себя разом на близ стоявшую кушетку:

– Уф! как только подумаю, что через сутки меня здесь не будет, не будет, не будет!.. C’est convenu alors²², не правда ли, – вы скачете в Москву и все мне там приготовите?

Ашанин стоял против нее, не отрывая от ее прелестного в этом оживлении своем лица свои жгучие черные глаза.

– Еду, скачу, приготовлю, – отвечал он, тяжело переводя дыхание, – но не сейчас, не в эту минуту…

В ее глазах теперь пробежала внезапно какая-то искра. Веки ее дрогнули и опустились:

– Нет, – проговорила она словно упавшим, замирающим голосом, – я вам чаю дам…