И счастлив, кто неведом был

В сие комическое время¹.

Sag mir, warum dich keine Zeitung freut?

– Ich Lbe sie nicht, sie dienen der Zeit².

Подполковник Блинов был малый лет под тридцать, рослый, здоровый, с густым лесом темных волос, подчесанных вверх a la huguenot³, и приятными чертами свежего лица… Выражение его карих, несколько на выкате глаз, его движения и речь исполнены были той несколько наивной, но искреннейшей самоуверенности, которая составляла в эту эпоху как бы отличительную черту воспитанников заведения, в котором он получил высшее военное образование. «Я – последнее слово науки, я – носитель высших идей», – словно так и веяло от всей его наружности, начиная с зевсовых бровей и кончая серебряным аксельбантом.

Он бойко, с ловкостью, вполне соответствовавшею этой его глубокой вере в себя, раскланялся пред хозяйкой, опустился на указанный ею стул и голосом, «шуму вод подобным», отчеканивавшим будто молотом каждое из произносимых им слов, заявил ей о «своей благодарности року, доставившему ему случай быть представленным ей, так как это составляло всегда предмет ого желания еще в Петербурге, где он в театрах издаля не раз имел возможность изучать характер ее красоты».

– «Изучать» даже? – насмешливо заметила она.

– Непременно-с! – отрезал он и, строго взглянув на нее, отпустил соника: – красота – необходимая функция и неизбежный ингредиент в жизненном процессе человеческих обществ. Ее устранить нельзя; она имеет неопровержимо воспитующее значение, и в синтезе будущего лучшего общества, регулированного на началах чистого разума, она уже на совершенно реальной почве займет несомненно то место утешительницы человеческих скорбей, которое, – он презрительно усмехнулся, – в течение восемнадцати веков темное человечество предоставляло сентиментально-буржуазным басням христианства.

Он видимо повеселел, заявив свой такой решительный символ веры, тряхнул эполетом и взглянул ей прямо в лицо:

– Я весь принадлежу убеждениями к этому близкому, надеюсь, будущему, княгиня, – галантно отпустил он.

Он ей показался очень забавен:

– Это прелестно, – расхохоталась она, – но какой же вы идеалист!

Блинов весь даже вспыхнул:

– Княгиня, чем я заслужил такой упрек? – проговорил он, кисло улыбаясь.

– Упрек? Нисколько! Вы сейчас разбранили христианство за его веру в будущее и тут же объявляете, что и сами вы живете будущим… Разве это не идеализм опять?

– Да-с, но только там – небо, то есть – чистейшая ерунда, а я разумею все ту же, земную — иной не допускаю – жизнь человеческих обществ, просветленную в этом ближайшем будущем свободой и наукой, всемогущими владыками новых времен. Я стою на совершенно реальной почве, – повторил он с видимым удовольствием только что пущенный в те дни новый термин – и давно порешил с мифами, княгиня.

Она прикусила иронически губу:

– Так вы ждете царства… чего бишь? ну, да все равно!.. А пока, что же вы делаете?

– Как изволите видеть, – усмехнулся свысока подполковник и небрежным движением руки показал на свой мундир, – ношу вот эту ливрею… а в настоящую минуту, – как бы нехотя промолвил он, – занимался весьма скучным делом, а именно: урегулированием моих отношений с сельским людом, само собой весьма невежественным, с которым поставила меня в юридическое столкновение одна наследованная мной земля.

– «У-ре-гу-лирование», – как бы с трудом произнося это слово, – это попросту как же сказать? – спросила княгиня самым добродушным тоном.

– Официально это называется «уставною грамотой», – уронил он.

Она повела головой: поняла, мол.

– Вы здешний помещик?

– Земле-вла-делец, – протянул Блинов, поправляя ее, и снисходительно засмеялся, – развитому человеку в наше время достаточно уже тяжело быть собственником, чтоб иметь право по крайней мере протестовать против клички, столь тесно связанной с понятием о рабовладении… Я наследовал кое-каким куском земли от дяди, умершего на мое счастие, уже после упразднения плантаторства в нашем любезном отечестве.

– И приехали сюда по этому случаю?.. Долго думаете вы здесь остаться?

– Да вот-с, как кажется, приходит к концу. Я думал тотчас же и вернуться к месту моего служения… Но теперь, чувствую, не буду иметь духа спешить, – заключил он уже с самым убийственным взглядом по ее адресу.

– Люблю, по крайней мере откровенно! – расхохоталась она на это изо всей мочи.

Он поглядел на нее с видимым недоумением: мысль о том, что он мог кому-либо служить предметом забавы, и в голову ему, разумеется, прийти не могла…

Ашанин между тем занимался Факирским. Странно было ему видеть бывшего, каким он его знал, восторженного студента в этом полицейском мундире. Он отвел его в сторону, к окну, дружески пожимая ему руку и глядя ему в лицо с радушною улыбкой и невольно прорывавшимся вопросительным выражением во взгляде. Тот понял и слабо усмехнулся в свою очередь. Они уселись.

– Да-с, не правда ли, не ждали вы встретить меня в этом виде? – начал прямо Факирский. – Исправники… Чрез десять лет интервала преемник Елпидифора Павловича Акулина, помните его? – прошептал он, наклоняясь к собеседнику, чтобы не быть слышанным хозяйкой. – И даже ее по нужде, по собственной охоте. Служил чиновником особых поручений при губернаторе, назначался советником губернского правления; не захотел и попросился сюда… Вас удивляет, вероятно?

– Н-нет, но…

– Но все же странно вам кажется? А в сущности, просто очень: признаете вы, что освобожденному теперь народу надо всячески помогать встать на ноги?

Ашанин уже с некоторым недоумением поглядел на него теперь:

– Ну да, – проговорил он машинально.

– Так вот-с: в мировые посредники не попал – бар туда все поназначили – я и пошел в исправники: сочувственники народу в ближайших к ним полицейских должностях не менее, пожалуй, нужны теперь…

Собеседник его невольно усмехнулся.

– Смешно вам.

И у Факирского блеснули глаза.

– Что вы? – возразил поспешно Ашанин, ласково пожав его за локоть. – А что вы тот же энтузиаст остались, это, кажется, верно.

Тот поглядел на него с серьезным лицом:

– Белинский «все тем же энтузиастом» в могилу сошел: дурного в этом я не вижу ничего-с!

– Ни я, напротив… помните ваши, да и мои восторги Жорж Сандом?

Факирский как бы поморщился и дернул плечом:

– Да-с, конечно, романтизм в свое время… Только теперь иное-с, свое зачалось, – подчеркнул он, – видели, какая силища-то из русского народа идет?

– Это что же такое? – спросил, не понимая, Ашанин.

– А Базаров-с в Отцах и детях. Вот оно куда и откуда настоящее-то движение пошло!

Ашанин засмеялся:

– Базаров? Так это какой же «народ»! Это, скажите, семинарист «пошел», я буду с вами согласен.

– Отчего же «семинарист»-с? – пылко вскликнул тот. – Это нигде не сказано…

– И везде насквозь видно…

– Позвольте, однако, – начал было исправник и вдруг вспомнил и оборвал:

– Извините, в другой раз, если придется встретиться, мы с вами можем возобновить этот разговор… А в настоящую минуту мне необходимо ехать по службе, и к Ольге Елпи… к княгине поручение есть…

Он встал и подошел к ней:

– Княгиня, – веско промолвил он, останавливаясь за стулом Блинова и глядя на нее многозначительным взглядом, – меня просили передать вам несколько слов…

Она тотчас же догадалась; по губам ее пробежала словно торжествующая усмешка.

– А, это из Сицкого?.. Письмо, или… – не договорила она.

– Евгений Владимирович Зяблин приехал и…

– И что же? – заторопила она его.

– Он желал бы лично повидаться с вами… если вам только будет угодно принять его, – счел нужным прибавить от себя Факирский.

– Когда?

– Он остановился у меня и ждет вашего ответа.

Блинов поднялся с места:

– Дальнейшее присутствие наше здесь будет, кажется, лишним, княгиня, у вас дела…

– Да, действительно, – озабоченно молвила она, – мне нужно будет переговорить с этим… господином…

– Так позвольте мне проститься и просить о дозволении посетить вас когда-нибудь в более удобное время.

– Ах, пожалуйста, я очень рада буду; здесь такая невыносимая скука!

И она любезно и с улыбкой протянула ему руку на прощанье.

Он раскланялся.

– Мы едем, Владимир? – обернулся он на Ашанина.

– Ах, нет, – воскликнула нежданно для него хозяйка, – Владимир Петрович мне нужен… Очень прошу вас извинить меня, но у меня будет сейчас объяснение, при котором я желала бы иметь свидетелей… Я бы вас тоже попросила, Семен Петрович, – обратилась она к Факирскому, – передать, во-первых, господину Зяблину, что я его жду, а во-вторых, присутствовать тоже при моем разговоре с ним.

– Не взыщите, ради Бога, княгиня, – возразил живо исправник, – мне это совершенно невозможно. Я только заехал известить вас, a меня лошади ждут на квартире. Мне сейчас же надо скакать в уезд: получил только что известие, что там на сенокосе, на Оке, произошла между крестьянами какая-то драка; двум человекам головы прошибли и одному из них чуть не до смерти…

Блинов, настороживший уши при первом слове о «драке», быстро подошел к нему:

– Не изволите знать, из-за чего вышла эта баталия и в какой именно местности?

– Там луга чьи-то в споре, так сошлись косцы с двух сторон…

– Не Крусановские ли луга по названию?

– Кажется так… Я не успел еще хорошенько расспросить…

Блинов с несколько расстроенным лицом повел глазами на двоюродного брата, как бы призывая на него внимание исправника:

– Луга эти, – сказал он Факирскому, – вот как может он вам засвидетельствовать со слов мирового посредника Троекурова, – утверждены окончательно за мной губернским по крестьянским делам присутствием, и я сдал их в аренду купцу, который, как мне известно, сегодня действительно должен был начать косить их. Со стороны претендовавших на луга крестьян оказано было, вероятно, ему сопротивление… Позвольте мне поехать туда с вами для разъяснения этого… беззакония… Терпеть такое самоуправство, вы согласитесь, нельзя-с! – вскликнул он уже весь красный.

– Что же делать, monsieur Блинов, – рассмеялась внезапно Ольга Елпидифоровна, взглянув на него, – видно еще не близко до той счастливой минуты, когда все в природе будет «у-ре-гу-лировано» – так я говорю? – «на началах чистого разума».

– Княгиня, вы, я вижу, злы! – с худо скрытою досадой попытался улыбнуться на это ученый офицер.

Он отвесил ей довольно сухой поклон и, как бы встрепенувшись весь и вскинув голову вверх, вышел из комнаты вместе с исправником.

– За что это вы его, бедного, сквозь строй прогнали? – спросил ее Ашанин, как только остались они одни. – Не понравился он вам?

По губам ее пробежала гримаска:

– Нет, ничего… Он смешной со своими выражениями, точно русский журнал читаешь, ^4-un peu mauvais genre… Впрочем эти все новые такие! Вы ему, пожалуйста, скажите, чтоб он не сердился. Вы меня знаете, я всегда говорила tout ce qui me passe par la tête^-4.

Она протянула ему вдруг через стол руку:

– Троньте, вся холодная! Нервы у меня разыгрались, ужас!..

– Это в ожидании этого старого Печорина? – понял он и неодобрительно закачал головой. – Ведь вы из него, только бы охота явилась, веревки станете вить, как говорится.

– Я боюсь, что наговорю ему дерзостей!..

И красивая барыня наша вся переменилась в лице.

– Когда я вспомню, – вырвалось у нее неудержимо, – мое положение тому два года… И вдруг теперь!.. Объясняться с этим отставным «бригантом», входить с ними в какую-то сделку… ждать милости… когда я требовать могу!.. я вся из себя выхожу при одной этой мысли!.. Вот что, Владимир Петрович, – так же быстро стихая, молвила она, – пожалуйста, следите за мной, и если вы найдете, что я уже слишком неприлично кричу на него, сделайте мне знак головой: я пойму и стихну… право, стихну! – повторила она с каким-то очень милым, напомнившим ему вдруг все прошлое движением головы и рук, невольно усмехаясь в ответ на его недоверчивую улыбку.

– Экая вы прелесть! – воскликнул в свою очередь неудержимо Ашанин с загоревшимися пожаром глазами. – Да будь тут не только этот старый балбес…

– Ссс! Вот он идет, – зашукала ему, грозя пальцем, княгиня, указывая на окно, мимо которого спешными шагами проходил действительно кто-то, – да закройте это окно, с улицы могут услышать все… Амалия!

Знакомая нам чухонка-субретка вышла из комнаты, служившей ее барыне спальней.

– Пойдите, отворите дверь одному тут господину, a потом уж никого не пускайте и сами не входите сюда!

Амалия небрежно кивнула головой и, не торопясь, направилась к передней. «До того мы доигрались, что я у нее и за камердинера, и за швейцара теперь состою!» – так и говорила, казалось, вся ее белобрысая кислая фигура.