О прежних днях, o тех проказах

Поразвернитесь-ка в рассказах!

Улыбочка и пара слов,

A кто влюблен, на все готов^-1.

– И вот в каком galetas[75] вы меня находите! – говорила через день после того, что передано нами читателю, княгиня Ольга Елпидифоровна Шастунова, выходя встречать только что подъехавшего к крыльцу ее домика гостя в большую гостиную ее девических времен, теперь почти совсем пустую комнату, с полудюжиной искалеченных стульев и наполовину оборванными, почернелыми от времени и табачной копоти обоями на стенах.

Она гадливо, но смеющимися глазами указывала на эту жалкую обстановку, странно противоречившую безукоризненно изящному, по последней парижской моде, утреннему туалету, в который была она облечена, начиная с атласных туфель на шелковых, ^2-chinés, чулках couleur saumon^-2, и кончая крохотным чепцом из кружев, наколотым над ее роскошною, собственною косой.

– Пойдемте ко мне в будуар, – насмешливо подчеркнула она, – там найдется по крайней мере на чем сесть.

– И вы меня оттуда не прогоните, как некогда отсюда? – ответил лукаво Ашанин, стоя посреди комнаты, и, поведя глазами кругом нее, остановил их на открытом окне, выходившем в палисадник, из которого некогда он, весь трепет и желание, внимал тайком ее страстному пению[76].

Она вспомнила и расхохоталась:

– Какой вы злопамятный, однако!.. A теперь увидим, смотря по тому, как вы себя будете вести…

– О, на этот счет будьте покойны, – как сама добродетель! – вскликнул торопливо московский Дон-Жуан, и с таким, по-видимому, убежденным выражением, что она подняла на него удивленные глаза… но тут же усмехнулась, чуть-чуть пожала плечом и без слов прошла в соседнюю комнату.

Ашанин на миг даже глаза прижмурил:

– …И избави нас от лукавого! – прошептал он мысленно кончик молитвы, следуя за ней.

«Будуар» себе наша княгиня устроила в бывшей своей девической комнате, собрав туда все, что еще оставалось в доме после занимавших его жильцов неполоманной мебели, которую покрыла, как на театральных сценах, вплоть до низу, чехлами из ситца, a на окна и двери навесила той же материи занавеси. На столах разложены были кое-какие ценные безделушки, книжки французских романов в желтых обложках, привезенные хозяйкой из-за границы, ее большой дорожный несессер, с ее вензелем под княжескою короной на каждой из его серебряных принадлежностей. Благодаря всему этому комната представляла если не роскошный, то довольно уютный вид.

– C’est du moins quelque peu habitable ici³, – проговорила красивая барыня тем же презрительно веселым тоном, усаживаясь на низкую кушетку и упираясь затылком в огромную подушку, покрытую наволочкой из тончайшего батиста, обшитою кружевом, и с таким же вышитым на ней вензелем ее и короной, сквозь которые просвечивал малиновый цвет шелковой под нею ткани.

– Вы очень милы, что сдержали ваше слово побывать у меня. Вы откуда же теперь, из Москвы? – спросила она, словно высматривая своего гостя из-под полуопущенных ресниц и перебирая одною рукой кольца свои на другой.

Он со своей стороны норовил не встречаться с ней взглядом и, прищуриваясь, глядел по сторонам, говоря себе в то же время: «Не смущать ее, – легко сказать, когда тут как бы только тебя самого не смутили эти дьявольские глаза!..»

– Из Москвы, – ответил он громко.

– Прямо?

– Не совсем. Я приехал с одним моим знакомым, и мы, не доезжая до вашего города, свернули с большой дороги во Всесвятское, к Троекуровым, которым он родственник…

– Вы их видели? – быстро вскидывая на него теперь «эти дьявольские глаза» свои, прервала она его.

– Как же! Мы приехали к ним третьего дня вечером, ужинали там и выехали ночью… Они меня просили сказать вам, – поспешил он прибавить, предупреждая ее вопрос, – что они знают все о ваших делах чрез здешнего предводителя Юшкова…

– Да, я к нему ездила вчера…

– И что они со своей стороны готовы сделать все, что только могут в вашу пользу…

– Но к себе не приглашают? – перебила она его со внезапною горечью в тоне.

– Напротив, Александра Павловна не успела написать вам, но поручила мне передать лично, что она будет очень рада видеть вас у себя…

– В самом деле?

– Клянусь вам!

Она благодарно кивнула ему и улыбнулась.

– Троекуров est un galant homme après tout⁴! – уронила она как бы про себя и тут же. – A просьбу мою в Москве исполнили? – спросила она его.

– Непременно, и главным образом приехал сюда для того чтобы передать вам об этом, – отчеканил Ашанин, уверяя себя самого в эту минуту, что он единственно из-за этой причины сидел теперь напротив ее в этом уездном домишке; я говорил с пятью или шестью сенатскими доками, из которых один, мой бывший товарищ, исправляет даже должность обер-прокурора. Они все говорят, что дела никакого начать нельзя, если у вас не будет прежде всего письменного документа от мужа, что он взял у вас для уплаты своих долгов принадлежащий вам капитал.

– Ах, Боже мой, – горячо заговорила она, – я это очень хорошо знаю и писала к нему об этом по крайней мере десять раз с тех пор, как вернулась в карупатрию⁵, но он нарочно не отвечает… Если б я могла предвидеть, до какой низости могут дойти эти маменька и сынок, я потребовала бы от него тогда же, в Париже, формальную расписку на мои деньги. Но я тогда только думала о том, как спасти их же имя от стыда, от оглашения в газетах… Наш посол, он меня давно знает, граф Павел Дмитриевич, и всегда благоволил ко мне, он ужасно спешил, боясь скандала, высылкой Базиля в Россию, узнав от меня, что я готова заплатить все его долги… Он так и уехал, a я осталась возиться с его кредиторами. Я его едва видела в те два-три дня до его отъезда. Он там сидел у своей Баруччи и ноги ей лизал, пока я бегала по банкирам и переводила свои бумаги на французские деньги. Он уехал даже рано утром, не зайдя ко мне проститься… Он мерзавец в полном смысле слова! – воскликнула с потемневшим взглядом и дрогнувшими губами наша княгиня. – Un digne fils de sa maman⁶! Я вам говорю, я знаю его, он нарочно не отвечает мне теперь, он мстит мне за Париж, за то, что не удалось ему провести меня, что я прямо обличила его в обмане и не скрывала после того моего отвращения к нему: пусть себе, думает он, мучается она и разбирается с милою моею мамашей, a я, je ferai le mort⁷, будто меня совсем нет на свете!.. A он очень хорошо знает, я ему писала, что я из Петербурга выехала с единственною, последнею сторублевою бумажкой в портмоне, – докончила она и вся заалела.

– Княгиня, – быстро начал Ашанин, – будьте на этот счет совершенно покойны. Аглая Константиновна в конце концов тем или другим образом принуждена будет возвратить вам ваши деньги; a пока вы можете быть уверены…

– Что старые друзья не оставят меня умереть с голода, – поспешно договорила за него она с насилованным желчным смехом, – ну да, конечно!.. Вот только сейчас пред вами был у меня здешний исправник, вы его знаете; помните, тот студент Факирский, который с вами в Гамлете играл и все проповедывал о Жорж Санд[77]; – он приносит мне две тысячи рублей, полученные им на мое имя от некоего таинственного незнакомца… Je l’ai envoyé paître avec son argent⁸! – пылко воскликнула она еще раз.

Ашанин недоумевая поглядел на нее.

– Вы не догадались, от кого эти деньги? – взволнованно продолжала она. – А я тотчас же поняла: это все тот же великодушный господин Ранцов посылает мне… Ему надо пырнуть меня своею grandeur d’âme⁹: на вот, новый твой муж – негодяй и мерзавец, a я…

Голос ее вдруг оборвался, подвижное лицо преобразилось все:

– Не слушайте меня! – произнесла она сквозь слезы, нежданно подступившие к ее горлу. – Я стала нервная, раздраженная, злая! Мне грех так говорить, я не стою его подошвы. Он в самом деле благородный, редко-великодушный человек… Он узнал, что мне трудно… и первым движением его было прислать мне… чтоб я не нуждалась, и скрыл, от кого деньги, именно для того, чтоб я не могла обидеться… A я именно поэтому самому и не могу, не хочу принять их, вы это понимаете?

Пылающие глаза ее устремились прямо в лицо Ашанина.

– Вы понимаете, что я готова скорее протянуть руку на улице первому встречному, чем принять от него теперь милостыню!

– К чему волноваться, княгиня! – молвил он на это, насколько мог успокоительно. – О «милостыне» не может быть тут речи, я нашел для вас в Москве кредит на столько и на такое время, какие только вам будут нужны…

Она его не слушала, ее уносил опять новый порыв:

– Ведь это грабительство, то, что они со мной делают, – восклицала она, вся пламенея от негодования, – они хотели бы действительно видеть меня нищею, похоронить меня живою в каком-нибудь подвале… Она, это «раскаталовское отродье», «кабацкая пава» – всю жизнь так называли ее все – она смеет гнушаться мной! Она меня еще не знает, я такого еще наделаю, если доведут они меня до отчаяния, что сама она с сынком попрячутся в углы от стыда за свое имя!.. Имя это – мое теперь, они не могут отнять его у меня, я княгиня Шастунова, я вольна, если мне вздумается, расславить его по всей Европе!..

Ашанин быстро наклонился с места, схватил ее обе руки:

– Княгиня… Ольга Елпидифоровна, ради Бога, перестаньте! – вскликнул он, мгновенно прижимая их к своим губам, и тут же с каким-то испугом выпустил их и откинулся в свое кресло. – К чему это отчаяние? Прежде всего надо надеяться, ее уговорят здесь – но если б она уперлась, все-таки вы имеете возможность, даже помимо суда, обратиться к высшей власти… Вы ведь, верно, сохранили отношения с графом Анисьевым?

Она высокомерно качнула головой:

– Если бы мне вздумалось только пальцем поманить его, – думаете ли вы, что я была бы теперь здесь, в этой трущобе!.. Но я не хотела… не хочу!..

Брови ее сжались.

– Вот видите ли, Владимир Петрович, я много делала в жизни глупостей, непростительных глупостей… вы сами знаете, – как бы невольно подчеркнула она, – делала, всегда увлекаясь, в явный вред себе почти всегда. Но так холодно, ^10-sans entraînement, я никогда, никогда не была на это способна… Этот человек, он преследовал меня еще с Сицкого, с тех дней, помните? – и ничего из этого для него не вышло: je l’ai tenu le bec dans l’eau pendant des années; он все надеялся и – ни-че-го; он был мне всегда противен своими иезуитскими подходцами… И потом, когда он, уже вдовый, вернулся в Петербург и получил это свое теперешнее место, после смерти его, моего незабвенного Леонида Александровича (и глаза ее при этом воспоминании также внезапно затуманились), он начал опять и опять то же, sans succès^-10 – и с тех пор он меня возненавидел. Он первый друг злейшего моего врага, княгини Андомской, дочери его, графа. Она тоже простить мне не может, что отец ее так любил меня… Они так устроили, – с новою горечью в голосе и румянцем гнева на щеках произнесла Ольга Елпидифоровна, – что, когда я вернулась теперь из-за границы в Петербург, половина знакомых мне домов была для меня закрыта!..

Выражение лица ее изменилось еще раз. Знакомая Ашанину победная улыбка заиграла на ее пышных губах.

– И все-таки, что бы они ни делали, – воскликнула она, – я знаю, что еще могу, чего крепко захочу… Искорки в глазах моих еще не потухли, Владимир Петрович, как вы находите?

– Господи, – чуть не заплакал он в ответ, – для чего это вы мне говорите, к чему смущаете?

– Вы боитесь, – совершенно уже весело рассмеялась она, – мне это, самой собой, чрезвычайно лестно… А я, – как бы нехотя вырвалось у нее чрез миг, – написала вчера письмо к прелестной belle-maman¹¹, после которого она очень призадумается, надо полагать…

– О чем оно? – спросил машинально Ашанин.

– Об одном обстоятельстве, – пролепетала она каким-то странным, не то стыдливым, не то смущенным тоном, – о котором мне не… приходилось говорить до сих пор… Вы об этом как-нибудь узнаете… a теперь довольно о скучных материях, – оборвала она разом.

Она опять откинулась затылком в свою подушку и взглянула ему в лицо:

– Давно ли ж это стали вы меня бояться, Владимир Петрович? – спросила она вдруг à brûle pourpoint¹², как говорят французы, – прожигая его насквозь насмешливо-вызывающим взглядом.

Полымем весь запылал московский Дон Жуан от этих слов, от этих взглядов… и тут же, к немалому собственному своему удивлению, нашел в себе силу оказать воздержность, которой мог бы позавидовать сам Сципион африканский¹³, стяжавший себе в древности такую славу по этой части.

– С тех пор, княгиня, как это мне предписывает боязнь подать врагам здесь повод к злословию, – отпустил он веско и медленно, поникая челом с самым значительным видом и в то же время говоря себе мысленно, – Господи, послушался я этого Троекурова; a ведь никто, в сущности, никто, начиная, разумеется, с нее первой, не скажет мне спасибо за это мое дон-кихотство!

Она открыла большие глаза; ноздри ее, веки дрогнули, готовые, казалось, разразиться вот сейчас гомерическим смехом… но при свойственной ей необычайной изменчивости впечатлений разрешилось это самым неожиданным образом тем, что слезы еще раз выступили под ее длинными ресницами:

– Вы настоящий друг, Владимир Петрович, – проговорила она, протягивая ему руку, и вздохнула, – вы правы: враги, сплетни, злословие… Попробуй здесь только немножко пококетничать, тебя съедят!.. Да и время наше прошло, – примолвила она через миг уже не с улыбкой, – не правда ли, состарились мы оба?..

– К чему же на бедное время клеветать, – комически вздохнул и он в ответ, – время еще ничего, терпит. A уже такая, видно, доля моя несчастная с вами…

Она глянула на него исподлобья:

– Не раскаивайтесь, немало мы с вами посумасшествовали в молодости!

– Так мало, – воскликнул он, – что злость меня берет, как только подумаю об этом!

Она вдруг задумалась, словно опечалилась:

– Знаете, что я вам скажу – со мной с некоторых пор происходит что-то странное, чего никогда не было прежде. Мне представляется, что жизнь уже вся, до дна отжита мной, что вот, как на театре, еще несколько слов последней сцены, и занавес опустится, огни погаснут…

Ашанин тревожно поднял на нее глаза.

Она заметила это и тотчас же переменила разговор:

– Ах, кстати, я и забыла вас спросить, – молвила она, – слышали вы, чем вздумала belle-maman напугать своего сынка за то, что он осмелился жениться на мне?

– Тем, что сама вздумала выходить за Зяблина? – засмеялся и он.

Она взяла со стола хрустальный флакон с одеколоном, открыла его, нюхнула и, взглянув на своего собеседника, иронически протянула:

– Вы этому верите?

– Он по крайней мере сам несколько дней тому назад объявил об этом в Москве, в английском клубе… Там по этому случаю устроена ему была даже комическая овация. Monsieur Lecourt, известный там один жуир. произнес ему поздравительную речь, после чего счастливого жениха напоили шампанским до положения риз и отвезли к цыганам, где он и проспал до позднего вечера следующего дня.

– ¹⁴-Le pauvre homme! – произнесла Ольга Елпидифоровна, подражая голосу Augustine Brohan в этом месте мольеровского Тартюфа. – Но belle-maman, это такая прелесть! Pour faire niche a «Basile mon fils»^-14, она грозит ему мифическим нарождением на свет маленьких Зяблиных…

Ашанин расхохотался:

– Он ее надует самым жестоким образом.

– Браку этому никогда не быть, – сказала она, сжав брови.

– Вы думаете?

– Уверена.

– Из чего вы это заключаете?

– Из ее дурацкой натуры… Я вам говорила, что писала ей вчера…

– Да…

– Ну так вот!

– Не понимаю княгиня, о чем писали вы ей?

Она вдруг заалела вся и махнула рукой:

– Ах, пожалуйста, не спрашивайте… Мне гадко говорить об этом!.. Узнаете!..

Грохот экипажа, подъехавшего в эту минуту к крыльцу домика, заставил их обоих обернуться на окно.

– Факирский, – промолвила княгиня, – и с ним еще кто-то военный.

– Двоюродный мой брат, Блинов, с которым мы приехали сюда из его деревни… Это он отыскивает меня по городу, – засмеялся Ашанин, – позволите ли вы мне его вам представить? Он очень глуп, начитан и либерал первой руки.

– Пожалуйста! Просите их обоих войти!..

Ашанин побежал встречать приезжих в переднюю.