1-В этот миг все движенья ея
Как невольник безмолвно следил я,
И полно было сердце мое-1…
Il s’en faut bien que l’innocente trouve autant de protection que le crime2.
На топот их лошадей из одного из открытых окон дома стремительно высунулась до пояса молодая женщина в светлом летнем платье и громко крикнула:
– Кира, ты! A Борис?
– Вот он, слезает с лошади, – ответила княжна.
– Борис, милый!..
И Александра Павловна Троекурова кинулась от окна чрез все комнаты на лестницу и повисла на шее подымавшегося по ступенькам мужа, между тем как княжна, которую он только что спустил с лошади, проходила, подобрав хвост своей амазонки, за угол дома, направляясь к одному из выходивших в сад павильонов, в котором жила она.
– Хорошо ты съездил, милый? – нежно лепетала молодая жена. – А у Васи второй зубок прорезался! Я непременно хотела сама ехать к Юшковым увидать тебя скорее, но он, бедненький, так плакал… a потом взял грудь и так у меня на руках и уснул… A у нас гости, – возгласила она торопливо…
– Кто такой?
– А вот увидишь… Пойдем скорее!
Она продела руку под его локоть и, вся сияющая и смеющаяся, повлекла его за собой в комнаты.
В пространной со стеклянным над срединой ее куполом гостиной, просекавшей дом чрез всю его ширину, с выходившими на двор окнами с одной стороны и большими стекольчатыми дверями в сад с другой, сидели двое приезжих. Услыхав шаги хозяев, они проворно тронулись с места и пошли им навстречу.
– Ах, Боже мой, вот не ожидал! – вскликнул Троекуров, узнавая Ашанина и Федора Федоровича Овцына. – Очень рад, какими судьбами? – говорил он, пожимая им руки с приветливостью хорошо воспитанного человека и хозяина, и в то же время объясняя мысленно: «Этот Дон-Жуан – понятно: она в этих краях; но для чего явился сюда этот старый „Ламартин“, и именно теперь, – вот что интересно!»
Старый Ламартин все так же, наподобие своему образцу растегнутый до галстука, сухой и длинный, как метла, но с изгибающеюся ловкостью движений какого-нибудь патентованного гимнаста, поспешил объяснить, что он давно «сгорал желанием воспользоваться дорогим ему приглашением прелестной племянницы» – он при этом со счастливою улыбкой на устах склонил галантерейно голову в сторону Александры Павловны – «и полюбоваться на ее счастье» – при чем Федор Федорович кратким, но красноречивым взглядом обвел кругом ярко освещенного, ценноубранного покоя, в котором они находились, и вздохнул. A вздохнув, перевел уже естественным нюансом на таинственность и, понизив голос, передал скороговоркой, что «есть еще одно обстоятельство, заставившее его приехать в эти страны, но что он об этом сообщит Борису Васильевичу после, после…»
Он вытянулся опять весь в струну, принял свой обычный приятный вид и, указывая на Ашанина:
– A тут еще такого бесподобного compagnon de voyage3 судьба послала, – осклабился он во все лицо, – мы вот вместе и прикатили.
– И, надеюсь, надолго? – промолвил любезно Троекуров.
– Вообрази, – воскликнула Александра Павловна, – хотят сегодня же ночью уехать!
– Что это! Куда?
– Мне необходимо, – заторопился ответить Ашанин, – если позволите, я приеду к вам опять чрез несколько дней, но я дал слово быть завтра утром у одного тут двоюродного мне брата, Блинова, недавнего вашего помещика.
– В Фатянове?
– Да.
– Конечно, от города это рукой подать, – проговорил Троекуров самым серьезным тоном, глянув избока на московского Дон-Жуана.
Тот вскинул на него в свою очередь свои лукавые большие глаза и не выдержал: покраснел и засмеялся.
– Помните, Владимир Петрович, бедную maman, – со слышным оттенком печали заговорила Александра Павловна, – как она всегда смеялась, что вы будто бы «душу спасаете». Вы, кажется, все тот же шалун остались?
– Все тот же, Александра Павловна, – подтвердил жалобным голосом он.
– Ведь надо же когда-нибудь и остепениться, – промолвила наставительно молодая женщина, – теперь уже и годы ваши не такие. Что вы наконец не женитесь? Хотите я вам в наших краях невесту найду?
Ашанин закатил глаза к потолку:
– На такой бесчестный поступок я никогда не решусь, Александра Павловна.
– Жениться – бесчестный поступок! – вся даже покраснела она.
– Так точно!
– Это почему?
– А потому, что как только я женюсь на одной, так на другой же день стану думать о другой.
– Вы всегда будете беспутный человек! – воскликнула она с самым забавным негодованием.
Федор Федорович Овцын, ухмыляясь самым приятным образом, вмешался в разговор и завел было длинный иносказательно-скабрезный рассказ про какое-то новое любовное похождение Ашанина, когда Борис Васильевич прервал его вопросом:
– A вы, Федор Федорович, почему же не хотите здесь переночевать? Разве вы тоже к Блинову?
Тот принял немедленно снова свой таинственный вид, снова вздохнул и снова проговорил шепотливым баском, что «с господином Блиновым он не имеет чести быть знакомым, но что есть в той же окрестности одно лицо, быть у которого ставить его в обязанность то самое, о чем он уже докладывал Борису Васильевичу… Но об этом после, после», – повторил он подмигивая.
– Это лицо не господин ли Троженков? – спокойно выговорил Троекуров.
«Ламартин» даже подпрыгнул на стуле, на котором только что уселся:
– Разве вам что-нибудь известно, Борис Васильевич? – пролепетал он.
Троекуров вопросительно взглянул на него:
– О чем?
– О… о…
Он смолк тут же, машинально устремив глаза в сторону, куда, видел он, мгновенно отвернувшись от него, направились глаза его собеседника.
Из сада в раскрытую настежь дверь входила, только что переменив костюм, княжна Кира Кубенская. Она была в черном барежевом платье, с большою палевою розой, приколотою художественным пятном со всеми своими листьями к ее корсажу. Сквозь полупрозрачную ткань белело очертание ее красивых плеч; волосы, еще чуть-чуть влажные от умывания после прогулки, подобраны были вверх как бы венцом кругом головы… и вся она, стройная и легкая в этой черной и сквозной ткани, со сдержанным сиянием зеленых зрачков, походила в эту минуту на какую-то неотразимую молодую фею средневековых сказок.
Все обернулись на нее. Ашанин чуть не крикнул от восхищения; он в оно время далеко недолюбливал княжны и проходил мимо нее, «не подозревая, что она может сделаться вдруг так хороша», – говорил он себе теперь, взирая на ее воздушный, на ее «будто по облакам скользящий облик»…
Она произвела не менее впечатления и на свою двоюродную сестру.
– Ах, Кира, comme tu es bien avec cette toilette! – всплеснула даже руками Александра Павловна. – Это у тебя новое платье?
Троекурова внутренно покоробило, словно от визга пальца по мокрому стеклу. Он вскинул глаза на жену и тотчас же приказал себе опустить их, закусывая ус и нервно поведя плечами.
Княжна не ответила; только в углах ее губ дрогнула какая-то жалостливая усмешка…
Федор Федорович Овцын кинулся к ней, по-старинному, «к ручке».
– Так и не удалось мне, – возгласил он, приложившись к ней своими иссохшими губами, – встретить вас в Москве, княжна, в приезд ваш нынче из-за границы! Как изволите себя чувствовать?.. Да что и спрашивать, расцвели вот как эта роза, которая так идет к вашему туалету…
Он вдруг вспомнил, что никакого подобного же комплимента не отпустил до сей минуты, «как требовала учтивость», самой хозяйке дома, и, обернувшись немедля к ней, произнес с пафосом:
– Но как же не цвесть и не благоухать в вашем благословенном воздухе, при вашей блаженной, свободной и, выражаясь по-медицински, рационально-гигиенической жизни! Вы, например, chère Alexandrine, олицетворяете поэзию здоровья.
И для большей рельефности он, растопырив руки ладонями вверх, встряхнул ими несколько раз, как бы держа в них что-то очень большое и очень тяжелое.
– Да, – самым добродушным образом засмеялась на это Сашенька, – я ужасно пополнела, я знаю, и нисколько на это не сетую, впрочем, – чем я здоровее, тем лучше для Васи.
– Идеал матери, das Ewigweibliche5! – развел в ответ те же руки вправо и влево Федор Федорович, наклонив голову, – я всегда это предвидел в вас!..
Борис Васильевич поднялся с места, подошел к снуру колокольчика, висевшему вдоль одной из стен гостиной и, проговорив коротко: «Ужинать!» – выбежавшему на звон дворецкому во фраке и белом галстуке, направился к двери, из которой только что вошла Кира. Он переступил за порог ее и, сжав брови, вперил недвижный взгляд вдаль, в голубые переливы и тени ночи…
Так прошло несколько времени. Он совершенно забыл обо всем окружающем…
– Борис, – пробудил его голос жены, – nous allons souper, mon ami6!
Он быстро обернулся, вспомнив свои обязанности хозяина, и вернулся к гостям.
Слуги тем временем выкатили из соседней комнаты круглый большой стол, накрытый на пять приборов и уставленный холодными и горячими блюдами в серебряных с покрышками кастрюлях, бутылками с вином, хрустальными фарфоровыми кружками со всякими прохладительными напитками… У Федора Федоровича Овцына даже посоловели глаза от предвкушения сладости всех этих яств и влаги в этой роскошной, подкупавшей его либеральную душу обстановке:
– Да-с, – вскликнул он, комфортабельно усаживаясь в кресло подле хозяйки, – вы в вашей деревенской пустыне, Борис Васильевич, умели осуществить блистательно мудрое наставление древнего поэта: мешать полезное с приятным, utile dulci, и это в такой гармонии, в таком изящном сочетании…
– Вот только рыбой бедствуем, – молвил Троекуров со свойственною ему серьезностью иронии, прерывая этим хвалебные излияния старого пустозвона, – a вот это бургонское я вам рекомендую…
Он чувствовал себя внутренно донельзя нервным и не знал, как совладать с собой. «Поэзия здоровья» так и стояла острым гвоздем у него в голове. Он повел исподлобья взгляд на жену…
Александра Павловна действительно находилась теперь в полном расцвете своей красоты… в том расцвете столиственной розы, когда лепестки ее, отогнувшись от сердцевинки, раскидываются пышною чашей вширь с чуть-чуть уже подергивающеюся желтизной по краям своим, и опытный садовник не решается срезать ее для нарядного букета в опасении, что не продержится она до вечера целою на своем стебле… Деревенский воздух, счастье, кормление ребенка облекли всю ее наружность в ту полноту, в ту зрелость форм, которая, не оставляя прихотливому взору эстетика ничего желать сегодня, возбуждает в нем невольно охлаждающее чувство боязни за то, что из этого может выйти завтра… Стан ее, плечи, античная головка казались теперь изваянными из другого, не столь уже нежного, не столь прозрачного мрамора; большие и строгие глаза прежних лет словно размякли и сузились. «Волоокая Гера», с которою сравнивал ее кавказец Троекуров из глубины ложи петербургского театра, скорее могла бы напомнить в настоящее время ту «добрую богиню», bona dea, в которой символизм древних олицетворял преизобилие благ земных…
Он подавил вздох, отвел от нее глаза… и как бы еще сильнее вдруг заговорила в нем обнимавшая его досада…
Ашанин за это время успел совсем овладеть вниманием княжны Киры. Он сидел подле нее и рассказывал ей что-то с большим оживлением; глаза его так и сверкали. Для Бориса Васильевича было очевидно, что московский Дон-Жуан забывал в эту минуту не только ту, из-за которой он приехал в эти страны, но и все остальное на свете, отдаваясь одному из тех мгновенных увлечений, которые были так же свойственны его природе, как птице способность летать по воздуху… Но княжна улыбалась на его речи и, по-видимому, увлекалась в свою очередь тем, что он ей «молол», представилось Троекурову, – и это находил он не только несвойственным «такой сериозной девушке», как она, но и… и «не совсем даже приличным» с ее стороны.
– Владимир Петрович, – сказал он громко, – раз вы не хотите подарить нам и завтрашнего дня, не предоставляйте княжне монополии ваших столичных вестей – сообщите их и остальным провинциалам, здесь сидящим. Что нового в Москве?
У Ашанина были слишком тонко развиты чутье и слух, чтобы тотчас же не расслышать язвительной нотки, звучавшей в этих шутливо и дружественно произнесенных, по-видимому, словах. Он обнял зорким и быстрым общим взглядом и выражение лица говорившего, и то странное, не то удивленное, не то довольное выражение, с каким в свою очередь скользнули по этому лицу глаза «девушки», и отвечал, улыбаясь:
– Я передавал княжне один рассказ Садовского… Что же до вестей, то я могу действительно сообщить вам нечто совсем интересное, если только к вам здесь, как к соседям, не дошло это еще раньше, чем до Москвы.
– Да, да, – засмеялся и закивал «Ламартин», – чрезвычайно интересно, в самом деле!
– Что такое? – молвила с видимым любопытством Александра Павловна.
– Ваша здешняя помещица и московская звезда – звезда, как известно, по рождению, уму и талантам – княгиня Аглая Константиновна Шастунова одним словом…
Ашанин поднял свою вилку вверх и приостановился.
– Что же, что дальше?
Он опустил вилку и произнес комически сдавленным голосом:
– Перестает вдовствовать!..
– Что вы! Не может быть! – воскликнула Троекурова в изумлении. – Выходит замуж?
– Выходит-с.
– За кого?
– Вы не угадываете?
– Ах, Боже мой, – засмеялась она, – неужели les vieilles amours7, – как говорила покойная maman? За Зяблина?
Ашанин поклонился:
– Печорина в отставке, – добавил он, – точно так-с!
– И вы не шутите, Владимир Петрович? Княгиня приезжала к нам сюда из своего Сицкого в мае, я помню; я отдала ей визит чрез несколько дней, и затем мы не видались. Ho у нас в соседстве и слуха никакого нет о том, чтоб она… Я даже не видала monsieur Зяблина в мой тогда приезд в Сицкое.
– A третьего дня он в Москве сам объявил об их помолвке.
– Что же, – сказала, подумав, Александра Павловна, – ведь это au fond хорошо, я нахожу. Если уже они так долго, – молодая женщина не знала, как договорить, и слегка покраснела, – то этим… как христианке, ей надо было кончить!.. Зачем только она его так долго мучила бедного, не соглашалась?..
– A занимателен в самом деле, – сказал Троекуров, – должен был быть тот психический процесс, который мог привести наконец эту барыню к теперешнему ее решению!
– И что же вы бы думали! – молвил Ашанин. – В основании его лежит дочтенное по сущности своей чувство: уважение к имени, которое она так долго носила и решилась теперь переменить на другое, потому что, говорит она, «оно теперь потеряло tout son lustre et tout son prestige»8.
– Отчего же потеряло? – спросила, не поняв, Александра Павловна.
– Представитель этого имени, сын ее, действительно, по всем статьям – животное, – объяснил небрежным тоном ее муж, – но главная, в глазах старухи, вина его состоит в том, что вздумал он жениться против ее воли на особе, не пользующейся ее расположением.
– И не заслуживающей его! – пылко возгласила молодая женщина. – Эта «особа» не заслуживает ничьего расположения, Борис! Мне Сергей Михайлович Гундуров, когда он был здесь, рассказывал, какой чудесный человек ее первый, то есть настоящий, муж и как она с ним поступила!.. Я от нее вчера получила из нашего города записку: она просит быть у нас. Я ничего ей еще не отвечала, я ждала твоего приезда, Борис; но я бы никак не хотела продолжать с нею знакомства, – проговорила она решительно, глядя во все глаза на мужа.
– Что же, как желаешь, так и делай! – проговорил он равнодушно, поймав на лету обращенный на него в эту минуту вопросительный взгляд княжны.
– Д-да, – молвила, мгновенно стихая, уже раздумчиво Александра Павловна, – но как это так сделать, чтобы не вышло слишком неучтиво?
– A ты вот попроси устроить это тебе Владимира Петровича! Он так любезен, во-первых, что не откажет для тебя, – подчеркнул Троекуров, – съездит в город нарочно для этого; a затем его известная ловкость ручается тебе за остальное.
Ашанин, сдерживая разбиравший его всегда в таких оказиях смех, принял свой невинный вид и, обращаясь к молодой женщине:
– Извольте, Александра Павловна, – проговорил он, и бровью не моргнув, – для вас я готов посетить эту особу, – единственно для вас.
Она глянула ему в лицо и покатилась неудержимым смехом.
– Понимаю, вы для нее и приехали сюда!.. Этот Борис всегда так скажет… Так уж, пожалуйста, Владимир Петрович, вы это мне так и обделайте…
– Чтоб и овцы целы были, и волки сыты? – договорил он за нее.
– Да, да, именно так!
– A кто же в этом случае волки? – нежданно спросила, все время до сих пор безмолвная, княжна Кира. – Ведь это ты, пожалуй, выйдешь, Саша!
– Я? – вскликнула, протестуя, та.
– Потому что эта, – продолжала княжна, – как бы о ней ни судили, – эта обобранная мужем женщина и которую свекровь ее – нам сейчас с Борисом Васильевичем Павел Григорьевич Юшков рассказывал – на двор к себе à la lettre9 не пустила, несомненно похожа в эту минуту гораздо более на овцу, чем на волка.
Лицо Ашанина внезапно передернуло:
– Княжна, позвольте просить вас передать подробнее то, что вам известно об этом. Я видел княгиню Ольгу Елпидифоровну… каких-нибудь полчаса всего, – прибавил он с несколько подозрительною поспешностью, – в проезде ее чрез Москву сюда, и ничего далее не знаю.
Кира сообщила от начала все, что слышала от Юшкова.
– Ах, Боже мой, я ведь ничего об этом не знала! – пролепетала смущенно Сашенька. – Ты сама знаешь, Кира, когда мы вчера об этом говорили, мы ничего не знали.
– Она приезжала к Юшкову просить его как предводителя заступиться за нее, – продолжала княжна, – и тебя желала видеть, вероятно, в такой же надежде, что ты с мужем можете ей помочь в этом. Она желает, чтобы свекровь возвратила ей хоть ее собственный капитал, которым она, говорит, пожертвовала на уплату долгов ее мужа в Париже.
– Я видел в клубе, в Москве самого счастливого жениха, господина Зяблина, – заговорил Федор Федорович Овцын, – он говорил, что Аглая Константиновна отрицает, чтоб ее невестка заплатила какие-нибудь долги мужа в Париже, что у нее будто, у молодой княгини то есть, никогда никакого своего капитала не было.
– Ну, уж насчет этого, – воскликнула Александра Павловна, – эта старая Аглая говорит неправду. Моя нынешняя и бывшая Кирина в Петербурге горничная, Анфиса, была экономкой у отца молодой княгини Шастуновой и знает наверное, что ей по наследству от этого отца досталось более полутораста тысяч, кроме дома в Москве и движимости… Да вот эти старинные шкафы, картины, – вспомнила она, – которые вы здесь у нас видите, Борис их ведь у нее купил, и даже, говорит, задаром…
– Я эту скаредную старуху нисколько не защищаю, – поспешил заявить «Ламартин», прижимая руку к груди, – я только констатирую факт… Факт печальный, потому что дело таким образом может дойти до суда, a у нас суды вы знаете какие – на десять лет пойдет процессс…
Троекуров глянул на жену – ужин был кончен; все поднялись из-за стола.
– Владимир Петрович, – робко заговорила Александра Павловна, проходя с ним и княжной из гостиной в сад на террасу, – ее ужасно мучило теперь сознание своей жестокости – вы понимаете… теперь… Если вы в самом деле поедете к ней в город, вы скажите ей, что я вместо письменного ответа просила вас сказать, что… конечно, пусть она приедет, если только что-нибудь нужно, что я… и Борис Васильевич готовы все сделать…
Ашанин не дал ей договорить, взял ее руку и молча поцеловал ее…
Оставшись один с Овцыным, Троекуров взял его под руку и, отведя в противоположный саду конец гостиной, указал ему на кресло, сам сел – и так и срезал его нежданным вопросом:
– Вы видеться с сыном приехали сюда, Федор Федорович?
– Разве уже известно, что он здесь? – даже побледнел тот.
– Мне известно, действительно! – подчеркнул Борис Васильевич.
Овцын развел руками:
– Я несчастный отец! – завздыхал он более театрально, впрочем, чем задушевно. – Я приехал попытаться спасти моего сына от Сибири.
Троекуров холодно поглядел ему в глаза:
– Для чего он тут и откуда? Из-за границы? И под чужим именем?
Федор Федорович закачал утвердительно головой.
– Почем вы знали, что он здесь? Он к вам писал?
– Нет, – как бы испуганно воскликнул тот, – ни строчки я от него не получал с самых тех пор, как он… покинул Россию. Случайно, раза два, имел о нем известие от лиц, видевших его за границей… Узнал-с я об этом… Я буду с вами совершенно откровенен, Борис Васильевич, – перебил себя он, – узнал-с я от некоего жандармского полковника в Москве.
– Вот как! – не мог не усмехнуться Троекуров.
– Да-с… Человек он, впрочем, совершенно образованный, либеральный… Приятели мы с ним по клубу; сам он большой чтец и поклонник нашего даровитого Александра Ивановича и его Колокола, весьма иронически, можно сказать, относящийся к нынешней реакции…
– A! A разве есть реакция? И в чем же, с чьей стороны?
– Помилуйте, после этих пожаров в Петербурге там страшно перепугались, и начались такие гонения, алгвазильства, так сказать… Заподозрили литературу, редакторов призывали к начальству, нотации им грозные читали, политическую подкладку непременно хотели найти под простым фактом этих пожарных явлений, причина которых, как всем, кажется, давно известна, лежит ни в чем другом, как в непроходимом варварстве нашего народа… «Эмиссаров» каких-то стали искать, множество неповинной молодежи арестовали, допрашивали в III Отделении. Иринарх, к счастью, успел этого избегнуть и улетучиться…
– A и он там был?
– По-видимому-с, – вздохнул Овцын, – или по крайней мере подозревается, что был в это время в Петербурге… С целым тюком лондонских изданий изловчился проехать до Москвы, – домолвил он тут же шепотом и как бы уже любуясь такою «ловкостью» сына.
– И все это вы от приятеля вашего жандарма узнали?
– Сообщил-с, да, по дружбе… Гуманный вполне, как докладывал я вам, человек!.. Ужинаем это мы с ним в клубе после партии. Обыграл он меня, признаться, в этот вечер в лоск. Я ему и смеюсь: дорого, мол, обошлись вы мне сегодня. A он мне вдруг и говорит: «Хотите за это хороший совет?» Я гляжу на него: «Сделайте милость, – говорю, – насчет чего?» – «Насчет вашего сына»… A как мы в эту минуту одни-одинехоньки находились в столовой, он мне и передал про этот приезд Иринарха из Лондона с тюком, и что он из Петербурга скрылся. – «Теперь же, – говорит, – нами получено сведение, что он проживает там-то – губернию назвал, уезд – у некоего отставного губернского секретаря Троженкова, который тоже нам известен как корреспондент Колокола. Нам, следовательно, сына вашего арестовать надобно. A потому, если хотите спасти его, известите его скорее верным путем, или, если можете сами, так еще лучше, чтоб он немедля уезжал из тех мест, a я распоряжение об его аресте пока здесь попридержу». – «Куда же ему ехать, – спрашиваю, – как вы полагаете?» – «Ну, это его дело, – говорит, – за границу опять или куда хочет, только чтобы нам местопребывание его неизвестно было, – понимаете?» – «Понимаю, – говорю ему, – и уж не знаю, как вас благодарить». – A он мне, поверите ли, вот что на это отвечает: «Я, – говорит, – сочувствую вполне благородным стремлениям молодежи и на месте вашего сына был бы, вероятно, таким же деятелем прогресса, как и он, и только, – говорит, – нужда заставляет меня служить в инквизиторах». И при этом из самой глубины души, как видно, вздохнул… То есть до слез довел, прямо скажу вам, Борис Васильевич.
– Это действительно трогательно, – сказал, не моргнув, Троекуров. – И вы по совету этого приятеля вашего приехали сюда?
– По отцовскому чувству своему и долгу, Борис Васильевич! – счел нужным с пафосом пояснить Федор Федорович.
– A по долгу гражданина, – тем же холодным тоном продолжал тот, – передадите вашему сыну, как «деятелю прогресса», что даже жандармы восхищаются тем, что он творит, и оказывают ему покровительство.
«Ламартин» опешил несколько:
– Я предварю его… согласно тому, что мне было обязательно сообщено, – пробормотал он.
– Прекрасно сделаете!.. A я уж кстати попрошу вас посоветовать ему от меня, – промолвил Троекуров дрогнувшим от вдруг пронявшего его раздражения голосом, – поспешить скорей удалиться отсюда!..
Он вскинул неудержимо на своего собеседника свои бледно-голубые, страшные в эту минуту своим беспощадным блеском, глаза; зубы его стиснулись:
– Скажите ему, что я ни с какой стороны на вашего жандарма не похож – ни с «инквизиторской», ни с «либеральной». Он может жечь и проповедывать, где и что ему угодно, – это не мое дело; но если ему вздумается нарушать чей-либо покой в моем доме… или мутить в местности, где я живу, – он столкнется со мной, a я… Я не мягок характером, предваряю вас…
Он поднялся на ноги, натянул ус до боли, стараясь осилить припадок этого внезапного, прорвавшегося у него нежданно для него самого гнева, сделал несколько шагов по комнате и вернулся опять на место.
Овцын сидел в своем кресле, что говорится, ни жив ни мертв, машинально следя за ним глазами и в совершенном недоумении.
– Я никак не понимаю, Борис Васильевич, – заговорил он, – чем мог подать вам повод Иринарх…
– Вы только передайте ему мои слова, он поймет! – перебил его Троекуров уже более спокойным голосом и с насилованною улыбкой. – À bon entendeur salut10!.. И вы решительно хотите ехать сегодня же в ночь? – спросил он чрез миг.
Федор Федорович встрепенулся:
– Да-с, мне теперь, я вижу, более чем когда-либо следует торопиться…
– Так надо распорядиться лошадьми.
Борис Васильевич встал и дернул за снурок колокольчика.
– Alexandrine еще до вашего возвращения была так добра приказать, чтобы к полночи лошади были нам готовы.
– Лошади готовы-с, – доложил вошедший тем временем дворецкий.
– Так уж позвольте с вами проститься! – вставая и протягивая руку, молвил Овцын.
– Надеюсь, до свидания! – сказал на это Троекуров, подавая ему руку тоже и возвращаясь уже вполне к ласковому тону благовоспитанного хозяина.
– Если позволите, и, надеюсь в свою очередь, по достижении результата, настолько же, поверьте, желаемого мной, как и вами, – любезно, но не без некоторого тайного намерения язвительности произнес тот. – Надо проститься с дамами, – промолвил он, трогаясь с места, – и, как бы вспомнив: – я не почел нужным передавать Alexandrine о причине моего приезда сюда и дал ей понять, как и моему compagnon de voyage, что имею денежные расчеты с одним здешним помещиком…
– И прекрасно сделали! – одобрительно кивнул Борис Васильевич. – Она очень добра сердцем, сын ваш – двоюродный ей брат, но вы понимаете сами…
– Понимаю-с, – не дав ему договорить, вздохнул старый Ламартин, – в нынешнее время политические убеждения начинают порывать самые старые и кровные связи. Печально-с, но естественно!
Троекуров повел лишь на это утвердительно головой. Овцын, видимо довольный эффектным оборотом произнесенной им сентенции, поклонился еще раз и отправился по направлению сада прощаться с дамами.
Пока он рассыпался с ними в любезностях, Ашанин вернулся с террасы в гостиную за своею дорожною шляпой.
– Два слова, Владимир Петрович! – сказал шедший ему навстречу хозяин.
– Сделайте милость, что прикажете?
Они прошли вместе несколько шагов.
– Вот что, – начал Борис Васильевич, останавливаясь и слегка притрагиваясь к рукаву Ашанина, – потрудитесь, во-первых, передать господину Блинову, что в губернском крестьянском присутствии дело его с крестьянами о лугах решено в его пользу. Не забудете?..
Он приостановился.
– Не забуду… A во-вторых? – спросил Ашанин.
Троекуров повел на него как бы рассеянно глазами.
– Вы, не правда ли, говорили, что видели Ольгу Елп… молодую княгиню Шастунову в Москве?
– Очень ненадолго… – промямлил Дон-Жуан.
– Достаточно, чтобы заставить вас приехать в наши места, – отрезал с усмешкой Троекуров, – но не в этом дело. Скажите, не говорила она вам… она нуждается? – спросил он, понижая голос.
– Не говорила, но в этом, кажется, не может быть сомнения. Муж действительно обобрал все, что у нее оставалось ценного, после того как и весь собственный капитал ее пошел на уплату его долгов.
– A пока та старая дура не будет принуждена тем или другим путем возвратить ей деньги, пройдет время… Ей нечем жить!
– Вероятно. Она говорила мне, что надеется продать домик, принадлежащий ей в вашем уездном городе, в котором она думала жить, пока не устроятся ее дела со свекровью.
– Ее так оставить нельзя, – проронил, не слушая и не глядя на него, Троекуров, – пройдемте на мою половину.
Ашанин безмолвно последовал за ним.
Половина Троекурова состояла, кроме передней с отдельным входом со двора, из большой и длинной комнаты, библиотеки, служившей ему приемной по его посреднической должности, квадратного кабинета en boiserie11 строгого голландского стиля и маленькой рядом спальни в одно окно на двор. Окна и большая дверь в кабинете, в который теперь вошли они, выходили в сад.
Пока Ашанин с художественным удовольствием оглядывался на темные, изящно резанные из черного дуба стены, по которым кое-где угол золоченой рамы картины выделялся ярким бликом под падавшим на нее светом большой одинокой лампы, стоявшей на огромном письменном столе посреди комнаты, хозяин, присев к этому столу, писал что-то на листке почтовой бумаги, лежавшем на его бюваре.
– Я вас попрошу, Владимир Петрович, – сказал он, кончив, вкладывая написанное в обложку и продолжая не глядеть на него, – взять этот кредитив на мою московскую контору и пользоваться им, когда и насколько будет там нужно… Цифрой суммы прошу вас не стесняться никак, но вы должны мне дать честное слово, что ни в каком случае, – веско отчеканил он, – имя мое не будет вами произнесено… Вы сумеете, конечно, объяснить княгине, откуда черпаете возможность ссужать ее, пока дела не приведутся в порядок, не называя меня, не правда ли?
– Сумею, Борис Васильевич, – произнес тронутым голосом Ашанин, вкладывая письмо в свой портфель, – и понимаю вашу деликатность…
– Сделайте милость, – живо и с улыбкой прервал его тот, – не приписывайте этого каким-нибудь высоким чувствам, a просто ненависти моей к званию за-и-мо-давца. Я состоял должником половину моей жизни и до того проникся духом этого амплуа, что возненавидел бы самого себя в роли кредитора, a относительно женщины тем более…
– Нет, я – ничего, – вздохнул комически красавец, – променял бы сейчас собственную мою на роль амплуа жида моего, Зедербаума: по два процентика в месяц плачу ему второй год.
– Я и по четыре платил, и неустойки, капитал на капитал, – засмеялся Троекуров. – Пойдемте, однако; Федор Федорович Овцын успел, надо быть, вычерпать с дамами свою любезность до дна и ждет вас…
Он остановился на ходу.
– A на прощанье позволите ли маленький, дружеский совет? – неожиданно проговорил он.
– Сделайте милость! – молвил удивленно Ашанин.
– Особа… о которой мы сейчас говорили, нуждается теперь не в одних материальных средствах, но и…
– Но и? – повторил вопросительно красавец.
– Здесь не столица; каждый шаг ее здесь будет известен; враги, эта злая дура свекровь ее, воспользуются малейшей ее неосторожностью для своих видов и вреда ей… Не смущайте ее, – проговорил с серьезною нотой в голосе Борис Васильевич, наклоняясь к его уху.
Ашанин покраснел до ушей:
– Но я вас уверяю… – пролепетал он.
Троекуров остановил его:
– К чему? Я сказал; остальное – дело вашей совести… Пойдемте!..