Königin…
О, das Leben ist doch schön1!
A ночь в самом деле прелесть! – сказал Троекуров, выезжая уже рядом с Кирой в чистое поле.
– Да, – ответила она не сейчас.
Он помолчал.
– Вы здоровы, княжна?
– Здорова, – вдруг встрепенулась она. – Почему вы спрашиваете?.. Я всегда здорова, – промолвила она, как бы отвечая чему-то особенному, задетому в ней его вопросом.
– И чудесно! A то мне показалось…
– Что?
– Что вам, как говорится, не по себе сегодня… Вы просто, я вижу, устали от нашей там болтовни с Павлом Григорьевичем.
– Н-нет, я слушала… И отчего вы называете это болтовней? – спросила она через миг.
– У нас ведь все болтовня, княжна, – словно уронил он.
– Да, конечно, – проронила она в свою очередь, – вы объявили себя сейчас скептиком…
– И не прав я разве? Разве из того потока слов, который изливается в настоящее время в России и устно, и печатно, выходит какой-нибудь прок?
– Вышло, однако, то дело, – с живостью возразила она, – которому вы служите теперь…
– Вы полагаете?.. A какому это делу, в сущности, «служим» мы, – перебил он себя, – можете ли вы определить?
– Делу справедливости, во всяком уже случае, – подчеркнула Кира.
– Положим так. Но ведь это опять-таки слова. Думаете ли вы, что мы этою «справедливостью» дадим счастье тем, о ком мы теперь хлопочем, что их жизнь от этого расцветет розами и лилиями?
– Воспитайте их, образуйте!
Троекуров усмехнулся не то пренебрежительною, не то унылою усмешкой.
– По нашему собственному образцу и подобию, не правда ли? Отнять у этого народа последнее, что есть в нем самобытного и здорового, и наградить его вместо этого нашим безличьем?.. Одолжили бы!..
– Но что же тогда? – молвила раздумчиво княжна, бессознательно укорачивая поводья своей лошади. – Чему же верить, Борис Васильевич?
– Чему?.. A вот этой вечной красоте земли и неба! – вырвалось у него нежданным порывом, и он быстрым движением поднявшейся руки указал на утопавшую в лунном свете окрестность…
– В такие ночи, – заговорил он через миг, – мне всегда вспоминаются Кавказ и тамошняя природа…
– Вы жалеете о них?
– Случается… Человек ведь так уж создан, что он непременно о чем-нибудь жалеет, даже о тюрьме, как Шильонский узник… Действительно, там были дни лютой скуки, но минуты какие зато!.. Там краски, там Поэзия неожиданности.
– «Краски», да; вы, кажется, прежде всего требуете этого от жизни? – негромко промолвила княжна.
– Само собой!.. И как мало уж их остается в мире, как исчезают они повсюду с каждым днем! – произнес Троекуров со вздохом. – Через сто лет – думали ли вы об этом когда-нибудь? – в какую мерзость превратится наш мир!.. Вот вы сейчас интересовались будущим. Представьте же себе: весь земной шар – одна огромная мастерская; все племена и роды – в одних и тех же пиджаках и цилиндрах на голове; природа – черная и зловонная от дыма и гари паровых машин, и банкирский гросбух, заменяющий все верования, все законы и всю литературу человеческую… Ни страстей, ни поэзии, ни искусства – один муравей – как все, и все – как один! Красиво?.. A ведь к этому неотвратимо, fatalement, ведет то, что называют «общечеловеческим прогрессом»… По мне, в каторге, в рудниках теперь лучше, чем в этом будущем раю на земле!
Горячка этой выходки вырвала улыбку невольного сочувствия к ней на уста Киры.
– Вы, однако, согласитесь, – сочла она тем не менее нужным возразить, – что этот «прогресс», если он и стирает, как вы говорите, в жизни людей краски, которые вы так любите, то зато и ведет к улучшению судьбы каждого и всех, к распределению между всеми равной доли земного счастия.
– Отрицаю самым решительным образом! – воскликнул Троекуров. – Теория всеобщего счастья на земле такой же пуф, как и знаменитая формула общего равенства. Никакая религия, начиная с Евангелия, ни история, ни самая физиология не оправдывают этой претензии. Здоровый, сильный, умный всегда будет счастливее больного, хилого, тупого и поработит его в той или другой форме… Если бы можно было даже для блага слабых уничтожить всех сильных, то и тогда цель не была бы достигнута, потому что и тут остались бы градации, – кривой все-таки стал бы царем над слепыми… Что бы люди ни делали, чего бы ни придумывали, – в мире до конца веков будут наделенные и обездоленные, владыки и рабы, радующиеся и плачущие, и благо одних все так же, как и теперь, будет состоять в прямой зависимости от страдания других.
– Но это ужасно! – воскликнула княжна. – У вас какой-то беспощадный фатализм. Борис Васильич…
– Не спорю, – сказал он с легким пожатием плеч. – Всякий фатализм, между прочим, – произнес он как бы вскользь, – предполагает за собою веру в некий, непонятный нам, но непреложный высший закон, которому человек волей-неволей принужден повиноваться… Если тому инстинктивному требованию лучшей доли, счастья, которое прирождено самой натуре человека, мы будем искать удовлетворения единственно здесь, в пределах этой жизни, – то выходит действительно, как вы говорите, «ужасно», – какое-то бессмысленное стукание лбом о непрошибаемую стенку…
Он примолк вдруг, как бы утомясь этим рассуждением, но через миг продолжал усмехаясь:
– А потому извините, княжна: если никакие человеческие усилия не в состоянии искоренить на земле несправедливость, насилие, «эксплоатацию слабого сильным», как проповедует Гриша Юшков, то уж позвольте мне прямо предпочитать те порядки, при которых все это является, на мой взгляд, живописнее и красивее… Красота – великая сила! Она облагораживает и самое зло, и отношение людей к нему. Кровожадный кабардинец-хищник, но гордец и аристократ до конца ногтей – поглядели бы вы на него в его художественных лохмотьях! – и какой-нибудь прилизанный бухгалтер в белом галстуке, удирающий в Америку с кассой своего патрона, – сравните, кто из них более оскорбляет в вас человеческое чувство?.. Нет, княжна, лучше самые свирепые, но живописные по крайней мере времена – времена Нерона, Цезаря Борджиа, какого-нибудь Али-Паши Янинского2, – чем то, что ждет людей в ближайшем будущем, чем царство жида над обезличенным человеческим муравейником!
– Так, по-вашему, красота, эта великая «сила», все, или очень многое по крайней мере, должна извинять в людях?.. И в княгине Шастуновой, бывшей Ранцовой – тоже, Борис Васильич? – нежданно проговорила Кира.
Он был так поражен этим вопросом, что чуть не выпустил поводьев из рук. Горячий карабахский конь его фыркнул, взвился и шарахнулся в сторону, испуганный длинными тенями леса, в который въезжали они.
Троекуров осадил его, повернул на дорогу и, оправившись сам от неожиданности, спросил с искусственным смехом:
– Признаюсь, не ожидал! Что это вам вздумалось заговорить об… этой женщине?
– Мы много говорили о ней сегодня с Сашенькой, – ответила в некотором размышлении княжна.
– По поводу ее записки?.. Alexandrine желала бы отклонить это посещение?
– Да!
– Я сам очень не рад этому, – промолвил он сквозь зубы.
Но она слышала:
– Вы тоже! В самом деле?
– Вас удивляет? – невольно сказал он.
Она помолчала опять…
– Вы из-за нее дрались на дуэли, сосланы были в армию? – вырвалось у нее вдруг.
– Кто вам сказал? – вырвалось машинально и у него.
– Сережа Лукоянов; у них в полку старшие офицеры это помнят… Он мне еще в Петербурге рассказывал.
– И вы об этом говорили с Alexandrine? – спросил он, морщась.
– Д-да… Она очень…
– Что?
– Она… боится этой женщины…
– Ревнует? Какой вздор! – вскликнул Троекуров.
Княжна, еще раз замедляя ходкий шаг своей Мисс, обернулась к нему с седла:
– Разве… скажите откровенно, Борис Васильевич, – молвила она с каким-то неудавшимся намерением шутливости в тоне, – разве можно так совсем, – подчеркнула она, – выгнать из памяти… из души то, что человек чувствовал так сильно прежде, из-за чего, вот как вы, он рисковал своею жизнью?..
– Другими словами: может ли человек разлюбить начисто?.. Это зависит…
– От чего?
– О, Боже мой, сколько на это причин! – засмеялся он. – Прежде всего время, разлука…
Кира повела головой как бы бессознательно отрицательным движением.
– Иногда разочарование и раскаяние…
Она вся выпрямилась на своей лошади:
– Раскаяние! В чем? В том, что любил?
– В том, кого любил, – поправил он.
– Зачем же любить… недостойное?
– А! Зачем? Этот вопрос, княжна, не разрешил еще ни один философ в этом мире. Любишь, вы знаете, wie der Vogel singt3, потому что, – и все тут!..
– И потом в один прекрасный день – прочь, не нужно! – с видимою горечью выговорила она. – Так могут любить одни мужчины!
Он засмеялся еще раз:
– A женщины?
– Почем я знаю! – отрезала она вдруг и замолкла.
Они ехали так некоторое время, и лишь звон подков и храп их лошадей раздавались в гулком воздухе леса, через который шел их путь. Они то въезжали в густую темь, осторожно наклоняя головы под низко опустившимися ветвями, то выбирались на редину, сквозь широкие прогалины которой месяц обливал их своим палевым мерцанием. Троекуров с художественным удовольствием следил за этою переменною игрой теней и света, в которой то исчезал, то как бы выплывал опять тонкий, стройный облик его спутницы над темно-гнедым туловищем ее лошади, с надвинутою на лоб шляпой и сосредоточенным выражением изящного лица… «Ей удивительно пристал верховой костюм, – говорил он себе, – и сидит как красиво… Породистая она вся такая!..»
– Княжна, – заговорил он, словно кто толкнул его.
– Что? – спросила она как бы неохотно.
– Скажите мне, пожалуйста, как вам нравится Гундуров?
Она в свою очередь теперь поражена была нежданностью вопроса.
– На что это вам? – проронила она будто с беспокойством.
– Я вам скажу, но вы должны обещать мне не передавать этого Alexandrine, потому что я хочу выдать вам ее секрет.
– Обещаю. Говорите!
– Она, надо вам сказать, положила в голове своей, что Гундуров тот именно идеальный муж, о котором она давно мечтает для вас…
– И вы тоже? – прервала она его ироническим вопросом.
– Я? – сказал он, несколько озадаченный. – Я не имею мнения на этот счет.
– Насчет чего?
– Насчет «идеальности»…
– Кого? Гундурова?
– Ни чьей вообще. Идеальных людей вообще нет на свете – и слава Богу… А муж он подходящий, как говорится, бесспорно!
– Вы находите?
– Совершенно!
– И вы советовали бы мне выйти за него? – проговорила с расстановкой Кира. – Вы бы советовали это мне, – повторила она, – если б это была не одна фантазия Сашеньки, если бы Сергей Михайлович вздумал в самом деле просить моей руки?
Ему вдруг стало как-то непонятно жутко. Но он пересилил себя.
– Это, очень может быть, не одна «фантазия» Alexandrine, – сказал он, избегая отвечать на сущность ее вопроса, – Гундуров говорил мне не далее как вчера о вас в таких сочувственных выражениях, с такою нежностью, – относительно, разумеется; он, вы знаете, не расточителен на слова, – что я убежден, если вы только немножко его поощрите, он ваш навеки! – договорил чуть-чуть насмешливо Троекуров.
– И мне, по-вашему, следует «поощрить»? – спросила опять Кира не то печально, не то тревожно.
Он дернул нервно узду своего коня:
– Почему же нет, княжна, почему же нет! – произнес он с несвойственною ему торопливостью.
– А почему да? – медленно вымолвила она.
– Потому что, говоря положительно, он честный и чистый во всех отношениях человек, обеспеченный, равный вам по рождению и образованию… потому еще, что ко всему этому, – примолвил он, как бы вспомнив, – вы разделяете, сколько мне известно, все его убеждения.
– Убеждения! – повторила княжна упавшим голосом, поразившим его в устах ее необычайною женственностью своего оттенка. – Понимаю ли я даже теперь, что такое «убеждение»!.. Ведь вот сейчас, когда вы излагали такие безотрадные мысли, я не сумела… не нашла ничего вам ответить…
Глаза ее мгновенно блеснули каким-то фосфорическим блеском…
– Что же, в самом деле, Борис Васильевич, – стремительно проговорила она, – неужели ничего не остается, кроме «этой вечной красоты земли и неба?..»
Что-то словно покоряющееся, сдающееся сказалось ему в этих словах, в выражении этого устремившегося на него с лихорадочным ожиданием взгляда… Давно забытым, молодым, захватывающим ощущением забилось вдруг сердце у Троекурова…
– Кира Никитична, – начал он… и оборвал, пристально уставившись глазами вперед.
Прямо пред ними, шагах в двадцати, на узком пространстве пролегавшей меж молодою порослью дороги стояла только что выступившая из-за кустов мужская фигура в какой-то вызывающей, чтобы не сказать угрожающей позе, в надвинутой на самые глаза широкополой шляпе и с толстой палкой в руке, отставленной в бок во всю ее длину.
– Эй, кто ты, прочь с дороги! – крикнул повелительным голосом Троекуров, выезжая на лошадиную голову вперед княжны.
Фигура не двигалась.
Он дал шенкель и прямо поскакал на нее.
Неизвестный прянул в сторону и исчез в ближайших кустах.
И в то же время раздался голос догонявшей Троекурова Киры:
– Борис Васильевич, оставьте!.. Я знаю, кто это, – скороговоркой промолвила она, выравниваясь с ним, – едемте!
И она пустила лошадь свою крупною рысью.
Он недоумело, со сжатыми от неостывшей досады бровями, понесся за нею. Они проехали так молча и рядом с полверсты.
Кира перевела Мисс на тихий шаг и, не оборачиваясь на своего спутника:
– Это Иринарх Овцын, – сказала она.
– Иринарх! – воскликнул с глубоким изумлением Троекуров. – Он здесь?..
– Да, и я боюсь – для каких-то нехороших дел, – поспешно заговорила она, – вы слышали у Юшковых, отец спрашивал Гришу, кто такой товарищ, который приезжал к нему от Троженкова, и тот назвал фамилию «Федоров»… Это неправда, это был он, Иринарх, я знаю!
– Да, я заметил, Гриша при этом казался сконфуженным… И вздор тот опять, который он нес после… Неужели этот негодяй успел сбить с толку нашего бедного юношу!.. Но как вы все это знаете, княжна, откуда?..
– Я получила от него иисьмо.
– Письмо! Что ему от вас надо? – запальчиво спросил и тут же, сдерживаясь, закусил губу Троекуров.
– Он мне писал еще в Женеву из Лондона, узнав от кого-то, что я там живу, насчет тех бумаг, которые он у меня оставил пред отъездом своим из Петербурга. Я ему тогда же ответила, что принуждена была их сжечь по такой-то причине… Вы помните, вы в самый этот день приехали ко мне во дворец вслед почти за графом Анисьевым… Но он не поверил мне или… искал случая видеть меня, – сдержанное неудовольствие послышалось в тоне княжны, – только он мне на это отвечал, что сообщение мое не удовлетворяет его и что он будет ко мне в Женеву для личных объяснений. Я этого никак не желала и, чтобы не писать, скорее телеграфировала ему в Лондон, что в письме моем заключалось все, что ему требуется знать о его бумагах, а потому я ни малейшей надобности не вижу объясняться с ним еще на словах. Чрез несколько времени, однако, явился ко мне какой-то его товарищ с новым письмом от него; я письма не приняла, но посланному передала подробно весь эпизод мой с графом Анисьевым. Тот выслушал, простился и ушел. Этим кончилось, и я за границей уже более не слышала об Овцыне… Только вчера вечером Анфиса говорит мне вдруг, очень взволнованная, что один знакомый ей по Москве человек, служащий у помещика Троженкова, принес на мое имя письмо от какого-то господина, который гостит у его барина, но что она умоляет меня это письмо сжечь не читая, потому что, говорит, «из этого троженковского гнезда одна язва может идти»… Я, однако, потребовала его. На конверте стоял мой адрес, писанный незнакомою мне рукой, но когда я его вскрыла, я увидала руку Иринарха…
– Письмо это у вас? – отрывисто спросил Троекуров.
– Нет, я пробежала его… мне было любопытно узнать, как он очутился здесь и для чего, – и затем приказала действительно Анфисе сжечь его… Она была права: лучше было не раскрывать! – как бы про себя проговорила Кира.
– Что же заключалось в нем? Не секрет, надеюсь?
– Нет, я вам скажу, – отвечала она со сдерживаемым все так же, но помимо ее воли прорывавшимся в голосе волнением, – потому что, я думаю, вам… вам это надо знать… Какие-то намеки, угрозы…
– На что намеки, угрозы кому? – воскликнул, весь запылав, Борис Васильевич.
– Он писал, что приехал сюда для какого-то «предприятия» и должен поэтому скрываться от «алгвазилов», вследствие чего явиться прямо во Всесвятское не может, но что ему необходимо видеться со мной, потому что «некоторые лица, преданные делу свободы», захвачены правительством и посажены в тюрьму на основании данных о них, которые будто могли бы сделаться известными только из бумаг, которые он отдал мне на сохранение… Ведь это ложь и оскорбление! – прорвалось наконец у Киры негодующим взрывом. – Это все равно, что сказать мне, что я солгала, не кинула, как сказала, бумаги эти в огонь, a передала их полиции!..
– Разумеется, ложь, и самая глупая, рассчитанная на то, что вы для своего оправдания согласитесь наконец объясниться с ним лично… Он просил вас, конечно, назначить ему время и место свидания?
– Он сам назначал его мне, – гадливо произнесла Кира, – он говорил в письме, что будет ждать меня три вечера сряду, в полночь, в конце сада, за рекой у калитки, выходящей в поле… и что если я не приду ни разу, то он «возлагал на меня самоё ответственность за последствия, которые могут от этого произойти», – подчеркнула она с презрительным выражением в задрожавших ноздрях. – Сегодня, – иронически прибавила она, – он, вероятно, рассчитывал на разговор со мной сверх абонемента и, узнав как-нибудь, что я поехала к Юшковым, вышел сюда ко мне навстречу на дорогу…
– К счастию, что вы были не одни! – воскликнул Троекуров.
Глаза ее мгновенно сверкнули:
– Я и одна сумела бы защититься, Борис Васильевич…
– Да, – молвил он строго и решительно, – но эта обязанность лежит теперь прямо на мне. Вы живете в моем доме, под моею кровлей… Я не могу допустить, чтобы какой-нибудь негодяй…
– Борис Васильевич, что вы думаете делать! – вскрикнула она взволнованно.
– Это мое дело!.. Смею надеяться, княжна, – примолвил он по-французски с шутливою напыщенностью выражения, – что вы имеете ко мне настолько доверия, чтоб оставить меня беспрепятственно поступить так, как я почитаю нужным и приличным?..
Она повела на него глазами и тотчас же опустила их.
– Да, – проговорила она дрогнувшим голосом, – вы знаете… я вам верю!..
Они въезжали тем временем в длинную и широкую кленовую аллею, в самом конце которой весело сиял сквозь открытые окна ряд ярко освещенных комнат одноэтажного дома Всесвятского.
– Проезжайте потихоньку ко двору, я вас сейчас догоню, – сказал Троекуров, осадив своего коня.
Княжна повиновалась.
Он остался на месте, прислушиваясь к гулу катившегося за ними в некотором отдалении шарабана.
– Скоробогатов! – кликнул он, между тем как тот, завидев издалека барина, погнал к нему уже на полных рысях.
– Чего изволите, ваше вскр…?
– Не повстречался тебе сейчас у Никольской поросли какой-то человек в круглой большой шляпе, с палкой?
– Точно так-с, встрелся… Вы на него изволили крикнуть?
– Да. Ты слышал?
– Я сейчас на голос ваш арабчиков и погнал… Только уж вы с барышней изволили проехать, a он, смотрю, из кустов вышел, палкой помахивает, идет прямо на экипаж… Я ажно испужался, думаю, ежели он теперича, не дай Бог, за удила, так я аль его в мякоть раздавлю, аль шарабан вдребезги, потому лес, сами изволите знать… Только он ничего, бочком прошел, свистит себе… Диву я дался даже, откелева шарлатан[74] такой проявился; по здешним местам и не слыхал было до сей поры…
– Ну, так вот что, – прервал его Борис Васильевич, – надо будет выследить, не явится ли этот человек к нам во Всесвятское, – но так, чтобы ни единая душа в усадьбе об этом не знала, кроме тебя. Понял?
– Как не понять, ваше вскбла…
И старый служивый весь вытянулся вверх на своем сиденье.
– Ты каждую ночь, часам к двенадцати, пока я не отменю этого, отправляйся в сад; знаешь, там в конце калитка есть?
– Как не знать, помилуйте!
– Я имею причину думать, что он захочет именно пробраться в эту калитку. Ты где-нибудь подле, в кустах или за деревом, поместись так, чтоб он тебя никак не заметил. Калитку не запирай и дай ему свободно войти в сад.
Скоробогатов вопросительно поглядел на своего «полковника» и затем подмигнул ему, осклабившись широкою улыбкой:
– Точно так, ваше вскбл… волка в капкан, значить…
Троекуров невольно усмехнулся.
– Пусти его свободно войти, – повторил он, – a там… но только опять так, чтоб он не увидал тебя, – беги немедля доложить мне.
– Ваше-с… a не сбежит он, покелева я до вас добегу? – спросил озадаченный Скоробогатов.
– Нет, – усмехнулся еще раз его барин, – он будет ждать.
– Слушаюсь! – протянул, ничего уже не понимая, тот.
– Ну с Богом!.. И помни, язык за зубами держать! – заключил Троекуров и поскакал по аллее догонять княжну.