Чар твоих могучих сила
Может мертваго поднять1…
Opfer fallen hier,
Weder Lamm noch Stier,
Aber Menschenopfer unerhört2.
Извозчичьи сани с Ольгою Елпидифоровной и ее спутницей, скользнув под ворота дома графа Наташанцева, завернули вправо и остановились у «собственного» крылечка.
Жена Калистрата проворно выскочила из них и поспешно дернула за медную ручку звонка…
Дверь тотчас же отворилась. Калистрат приставил к ней в ожидании их какого-то мальчика.
Сам он, заслышав шага в коридоре, выскочил из уборной навстречу прибывших.
Он отослал жену назад повелительным движением руки и, оставшись вдвоем с Ольгою Елпидифоровной, прошептал ей:
– Я им сказал, что вы беспременно желаете быть у них, так вы уж, на милость, извольте так и с вашей стороны говорить; они вас с большим нетерпением ожидают.
– Как ему? – торопливо спросила она.
По изрытому лицу старого слуги, показалось ей, пробежала судорога:
– Ослабели очень, – вскользь проговорил он… – Я им сейчас доложу-с, – поспешил он промолвить, – потрудитесь чуточку погодить здесь.
Он ввел ее в туалетную, довольно просторную комнату, с длинным вдоль стен рядом дубовых шкафов, a сам быстро скользнул из нее в спальню, совершенно неслышно шагая по ковру своею без каблуков обувью.
– Пожалуйте! – молвил он, возвращаясь чрез несколько мгновений и наклонясь к ней ближе. – Господин доктор строго наказывали, чтоб им отнюдь не говорить, так уж дозвольте, сударыня, просит вас… поберегите их! – досказал он внезапно дрогнувшим голосом.
Ее передернуло от его выражения… Безотчетно замедляя шаги, переступила она через порог его спальни…
Глаза ее сами собою прежде всего остановились на нем. Он сидел в своем длиннополом домашнем сюртуке, рядом со вплоть прикрытою темно-малиновым байковым одеялом железною кроватью, на низком кресле, с протянутыми на табурет ногами, лицом к ней и спиною к высокому, старинному, с бронзовыми украшениями комоду, с которого пламя четырех свечей в старинном же бронзовом porte-bougies3 под четырехугольным зеленым колпаком падало отвесно на голову больного, отчетливо обрисовывая лоб его по брови, со спутанными над ним прядями седых волос, и оставляя в полутени все остальные черты. Он представлялся таким образом в рамке этого своего кресла, с засунутою за спину его белою подушкой, единственно освещенным пунктом высокого и обширного алькова, отдаленные углы которого пропадали в мглистой, колеблющейся тьме. Лишь кое-где в складках спущенных занавесей, отделявших этот альков от кабинета, свет случайными искорками играл по золоту разводов густой темно-синей ткани…
– C’est vous… Enfin4! – угадала взволнованная молодая жешцина скорей, чем услышала его слова.
Она кинулась теперь к нему, схватила протянувшиеся к ней руки его, наклонилась, жадно глянула ему в лицо и в неудержимом порыве с ужасом от страшной перемены, которую нашла она в нем, опустилась вдруг, словно подломленная, на колени и, сдерживая подступавшее к горлу рыдание, судорожно приникла губами к этим рукам…
– Что вы делаете! Встаньте! Там… – вскинув неопределенно глазами за спину, пролепетал он как бы испуганно – и не договорил… Было нечто страшно зловещее в слышавшемся свисте, с каким вылетали эти звуки из его груди, в порывисто коротком дыхании, которое сопровождало их. – Садитесь тут… подле меня…
Там, она поняла, значило кабинет, где могли находиться, или сейчас войти они, его дети, – ее враги… Они могли подслушать, подглядеть из-за этих занавесей… Он принимает ее тайком от них – и, видимо, не имел уже духа обеспечить неприкосновенность этой тайны, не решился приказать не впускать их на свою половину, пока она тут… Сердце заныло у нее острою, жгучею болью: «это – отречение от себя… от жизни», чуялось ей каким-то внутренним нервом в самой глубине ее существа.
Он между тем глядел на нее неотрывающимся, проницающим и воспаленным лихорадкою взглядом. Странен был этот взгляд для нее; едва узнаваемы эти черты, в которых она еще столь недавно читала такую бесконечную страсть…
– Мне нехорошо… Я хотел видеть вас… – пропускал он чрез силу, пожимая влажными и палящими руками ее оледеневшие пальцы. – J’ai besoin de vous parler5…
– Нет, нет, не говорите! – прервала его она. – Вам вредно, доктор запретил… Когда вам станет лучше…
Он закачал головою, болезненно морщась:
– Будет поздно… C’est fini6, я чувствую… Выслушайте меня!..
– Ради Бога, замолчите, я не хочу этого слушать… Это вздор, вы выздоровеете… скоро! – лепетала она с насилованною улыбкой, отчаянием в сердце.
Он судорожным движением потянулся к ней руками и бессильно упал опять спиною в подушку:
– Милая, как я любил вас – знает Бог… Но видно, не надо было… Мы были виноваты…
Она вся вздрогнула:
– «Виноваты»? – повторила она. – Чем?
– Вы… знаете… Я его видел, – проговорил Наташанцев еле слышно.
– Его?.. Моего… мужа?.. – бледнея, прошептала она на это.
– Где?.. Для чего?
– Он был у меня… Он… он вас бесконечно…
Сухой, острый, надрывающий кашель не дал больному продолжать; он нагнулся головою вперед, поднося платок ко рту. Ольга Елпидифоровна инстинктивно приставила ему ко лбу руку… Он тотчас же прикрыл и прижал ее своею, поднял глаза и, словно приободрясь вдруг:
– И жить, и умирать под этою рукой сладко, – сказал он, силясь улыбнуться… И в то же время безотчетно моргнул и прижмурился от ударившего ему сбоку света в глаза.
Кто-то тихо отдернул одну из пол занавесей и вошел из-за них в спальню – вошел и остановился с видимым изумлением…
Это была belle-fille7 графа, жена его сына, рожденная баронесса фон-Гагерн, стройная особа лет двадцати пяти, с правильным и холодным немецким лицом… Она, очевидно, никак не ожидала застать теперь у свекра «эту женщину» (она никогда не видала ее, но тотчас же догадалась, кто она), – и вся застыла в первую минуту в целомудренном негодовании, увидав эти сплетенные их руки, это «дерзкое» женское лицо, наклонившееся над больным «с самою бесспорною фамильярностью (avec la familiarité la plus incontestable)».
Ольга Елипидифоровна точно так же никогда не видала ее и в свою очередь тотчас же ее узнала. Но она только скользнула по ней взглядом и зорко устремила его в просвет раздернутых молодою графиней занавесей. Там, в кабинете, освещенном двумя высокими карселевскими лампами, сидело кругом камина несколько лиц; они, видимо, только что вышли из-за стола и перешли сюда пить кофе, «поближе к больному», согласно с подобающим в этих случаях приличием. Вытянувшись в кресле во всю длину свою, с обращенными к огню толстыми подошвами тюленевых башмаков венского изделия, в клетчатом домашнем костюме и с pincenez8 на носу, лениво потягивал дым из сигары молодой граф Наташанцев, блондин лет тридцати, похожий на сестру пренебрежительным, как бы гадливым выражением своего узкого, гладко выбритого лица. Сама она, княгиня Андомская, с китайским garde-feu9 в руке, оберегая ланиты свои от пламени, помещалась подле брата и, наклонясь к нему боком, с озабоченною физиономией передавала ему что-то, чему внимал он, казалось, с полным равнодушием, не раскрывая рта, стряхивая от времени до времени механическим движением пепел со своей сигары крепким и длинным в целый вершок ногтем, вырощенным его заботами на правом мизинце. Две-три дамы из близкой родни, да кто-то из тех intimes de la maison10, без которых не обходится ни один большой дом в Петербурге, с чашками в руках, вели тут же, по близости, неслышный меж собою разговор.
Ранцова в один миг обняла все это общество… «Да, – сказала она себе, – они теперь под видом детской нежности и тревоги за него ворвались в это последнее его убежище, распоряжаются у него, как бы уже вступив в его наследство, и ведут лицемерные речи о том, чего сами с нетерпением ждут в своих скверных душонках… A он, – и глаза ее с безмерною жалостью обернулись на страждущего, – он, беспомощный и уже безмолвный, он уже ничего… ничего против них не может»…
– Cher papa, – режущим звуком раздался в ее ушах голос молодой Наташанцевой (она отделилась от темного фона занавеса и быстрыми шагами подошла теперь к свекру), – вы не спите? Вам пора ваше лекарство принять…
– Да, Калистрат знает…
Рука его протянулась к колокольчику на столике, стоявшем подле него вместе с аптекарскими склянками.
Но старый слуга был уже тут и, поднеся столовую серебряную ложку ко свечам на комоде, медленно и прищурясь лил в нее микстуру…
Глаза больного поднялись на невестку с каким-то не то раздраженным, не то умоляющим выражением; впалые щеки его заметно заалели от внутреннего волнения.
– 11-Ma chère Lucie, я попрошу вас оставить меня на несколько минут одного… avec madame… Madame Rantzof, – ma meilleure amie ici bas-11, – отчеканил он в пояснение, как бы находя опять в эту минуту тот веский и внушительный тон знатного и уважающего себя барина и главы дома, пред которым семья его в оны дни безропотно склоняла головы…
Молодая графиня и не нашла слова ответить. Она ледяным, но учтивым поклоном повела в сторону нашей барыни, причем углы ее губ чуть-чуть дрогнули надменною усмешкой, и прошла в кабинет.
– Калистрат, занавеси!.. – проронил граф, глядя ей вслед…
Он поспешно прикрыл еще раз рот платком, чтобы заглушить хриплый свист кашля, ломившего ему грудь, пока Калистрат, угадывая его желание, торопливо задергивал занавеси алькова и недвижно словно замирал пред ними, с очевидною решимостью не дозволять более никому доступа из-за них.
– 12-Ils veulent être toujours là, – заметил больной, тяжело переводя дух, – я им сказал, что хочу спать, чтобы не мешали, но вот… вы видели… Et il me reste si peu d’instants pour vous parler-12…
– О, милый, дорогой!.. – могла только выговорить она сквозь прорвавшееся и у нее неудержимое рыдание.
– Не плачьте, успеете! – почти строго молвил он на это. – Бог не хочет… нам надо повиноваться…
Она слушала, глотая слезы, прижимая руку к нервно вздрагивавшим губам и неотступно глядя в его горячечно горевшие глаза.
– Я не ропщу, – падали через силу слова из его уст, – я умру спокойно… если вы мне дадите слово…
– Какое слово! – пробормотала она. – Я хочу, чтобы вы жили… вы будете жить!..
Он безнадежно усмехнулся, потянулся рукою к ее руке.
– Вы должны мне поклясться, – твердо промолвил он, сжимая ее, – что вы вернетесь к нему…
– К «нему»!.. К мужу? – растерянно вскрикнула Ольга Елпидифоровна.
Он медленно склонил голову.
– 13-C’est le dernier voeu d’un mourant… d’un ami, для которого ваше счастие дороже собственной жизни. Я умоляю вас об этом, для вас… и для себя… Я никому не сделал зла в этом мире… Я не хочу унести туда мою вину… пред ним… Et vous, mon ange bien-aime, – промолвил он с бесконечною любовью в задыхающемся голосе, – вы, когда меня не станет, вас ждет такая злоба, ненависть… Он, он один способен так же безгранично любить и охранять вас… Другой… un jeune homme-13… un Ашанин, – вылетело у него помимо воли какою-то последнею вспышкою страсти, – погубит вас!..
«Он знает! От кого? Неужели тот нажаловался ему на меня? – пронеслось молнией в голове Ранцовой. – И это жжет ему душу в эту минуту»…
Глаза ее в тот же миг безотчетно направились в глубину комнаты, где у заметно задвигавшихся занавесей происходила как бы какая-то борьба между стоявшим пред ними спиною к ней Калистратом и кем-то, кого он, очевидно, не хотел пропустить из-за них в спальню. Преданный старый слуга ухватился руками за обе полы, просунув голову в узкий между ними просвет, и вел, по-видимому, с этим невидимым кем-то переговоры, глухой сначала шепот которых начинал становиться все явственнее…
Он долетел и до слуха больного:
– Калистрат, что это? – произнес он, вздрогнув и оборачивая голову по его направлению.
– Да вот-с ее сият… – не договорил тот, машинально опуская руки и в свою очередь оборачиваясь на голос барина.
Занавеси в то же время быстро и широко раздернулись, и из-за них мимо отшатнувшегося пред ней невольно Калистрата выступила княгиня Андомская… Брат ее, со своим pince-nez на носу, засунув обе руки в карманы жакетки, показался за нею, но, не выступая за грань кабинета, остановился в глубине, откуда с зорким и бесцеремонным любопытством так и вонзился взглядом в красивую барыню, о которой наслышался так много злобных разсказов в обществе своей сестры.
Княгиня подошла прямо к отцовскому креслу:
– 14-Mon père, – принужденно спокойным тоном произнесла она, глядя ему прямо в лицо и будто вовсе не замечая присутствия его собеседницы: – vous vous faites beaucoup de mal-14. Вы знаете, что доктора строго запретили вам говорить…
Голос его заныл, глаза загорелись негодованием:
– Vous ne voyez donc pas que madame est là15! – указал он на Ольгу Елпидифоровну. – Она мне сделала честь, посетив меня, a вы… Я просил, чтобы ко мне не входили, a вы… врываетесь… насильно!..
Княгиня вспыхнула вся и тотчас же закусила губу, чтоб удержаться от слишком резкой отповеди:
– 16-Vous ne pouvez pas, il me semble, mon père, en vouloir à votre fille, – подчеркнула она, но с оттенком полнейшей почтительности, – за то, что ваше здоровье заботит нас… Madame, – добавила она, поведя взглядом в сторону Ранцовой, – doit le comprendre aussi, j’espère-16!
Ta не выдержала:
– Вы не ошибаетесь, княгиня, – язвительно пропустила она, – я вас понимаю… Понимаю и то, что иные заботы могут принести больному более вреда, чем самое решительное равнодушие.
Андомская внезапно дернула шеей и уставилась на ненавистную ей женщину сверкающими как у ящерицы зрачками:
– A вы, – прошипела она, – желаете удержать за собой право нанести ему и последний удар!..
Раздирающий, стенящий хрип вырвался из груди ее отца:
– Ah, c’est vous… vous qui me tuez17!..
Судорожно простершиеся к ней руки его мгновенно упали, ударившись о ручки кресла, голова бесчувственно заломилась назад…
– Mon père! – взвизгнула отчаянно княгиня, кидаясь к нему…
На этот крик с молодым Наташанцевым впереди хлынуло из кабинета все, что там находилось. Спальня наполнилась людьми, замелькали чьи-то бледные, перепуганные лица, надвигаясь в растерянном переполохе подобных минут тесным и бесполезным стадом ко креслу «умирающего»… Ольга Елпидифоровна вспрянула с места, зашаталась… и упала на чьи-то подхватившие ее вовремя руки…
Она очнулась в туалетной Наташанцева. Она лежала на кушетке с каким-то валиком под головой. На краешке подле нее сидела Варвара Петровна Мосягина со склянкой одеколона, которым только что терла ей виски, и глядела на нее с жалостливым участием…
– Ради Бога, что он! – вскрикнула молодая женщина, еще недоуменно озираясь кругом.
Приятельница ее скорбно сжала брови:
– Пришел в себя… Но обманывать я вас не буду: Штраух здесь и сказал мне, что ему… не протянуть до утра. Болезнь пошла таким быстрым ходом, говорит он, что они ничего не могли против нее… Когда же они что-нибудь могут!..
– О, дайте, дайте мне взглянуть на него! – взмолилась к ней та, подымаясь на ноги.
– Нет, милая, – твердо возразила Варвара Петровна, – я вас не пущу! Я и так насилу могла привести вас в чувство. A он… он сейчас потребовал священника. Дайте ему умереть спокойно, христианином… примирившись со своими!.. Я вас сейчас отвезу домой.
Ольга Елпидифоровна, не отвечала. Она упала опять головой на валик и так и замерла.