L’orchestre est las, les valses meurent,

Les flambeaux pâles ont décru,

Les miroirs se troublent et pleurent¹…

…Ho это оскорбленье!..

Нет, у нее оно вошло в обыкновенье².

«Пятый час в исходе, a его нет», – говорила себе Ольга Елпидифоровна Ранцова, стоя одна с озабоченным лицом пред большими Булевскими часами своей гостиной (ее ежедневный прием в эту пору был отказан ею на сегодня). – «Неужели ему не лучше?..»

Она накануне об эту пору получила от него записку, в которой он в коротких словах извещал ее, что слегка простудился и от кашля плохо спал ночью, что его доктор советовал ему поэтому «не выходить денек из дому» (слова так и приведены были по-русски во французской записке), но что на следующий день он непременно в обычный час, «entre quatre et cinq», будет у нее.

«Если б я имел еще слабость верить в счастье, я искал бы его в привычке», – вспомнились ей прочтенные ею когда-то слова Шатобриана. Она силилась усмехнуться и объяснить себе этими словами то глухое еще, но постоянно нарастающее клокотание тревоги, которое чувствовала она внутри себя. «Я так привыкла к его аккуратности, к тому, что в положенный час он войдет в эти двери, радостно улыбаясь своим тонким, аристократическим ртом, жадно ожидая моего первого взгляда… Но как же я и напущусь на него, когда он явится, за то, что заставил меня о нем беспокоиться!» – принужденно прервала она себя мысленно, быстро повернулась и присела к своему Эрару³.

Первый аккорд, машинально взятый ею минором в басу, как-то странно заставил ее вздрогнуть. Она, словно испуганно, оторвала пальцы от клавиш, усмехнулась еще раз, попробовала какой-то вальс, сбилась на втором колене и вдруг, как бы нежданно для себя самой, запела mezza voce⁴:

Это был малоизвестный романс старинного пошиба на французские слова двадцатых годов, слышанный ею в первые годы молодости, когда она жила с отцом в уездном городе, от старого отставного гвардейца, разоренного помещика той местности, и удержавшийся в ее памяти благодаря его задушевной мелодии, происхождение которой (уверяли ее граф Пердро и приятель его «Tsips») непременно должно быть славянское, «так как никакой французский голос, говорили они, не способен придать ей того accent pénétrant⁶, какой принимает она в ваших устах»… Изо всего ее обширного репертуара пения не было вещи, которую бы более любил Наташанцев. Незатейливый, певучий, исполненный того элегического чувства на элегантной светской подкладке, которое входило, как говорят англичане, в линию – in the line – всего его внутреннего я, романс этот неизменно приводил изящного обожателя Ольги Елпидифоровны в сладкую задумчивость и вызывал блестящие росинки слез на его темные ресницы… Он поэтому как-то сам собою напрашивался в эту минуту в душу нашей певицы, отвечал и тревоге ее, и мысли о том, кто вызывал ее в ней. Она начала вполголоса, но с каждою нотой звуки все металличнее вылетали из ее груди, расстраивая ее самоё до слез… и, допев последнюю строфу со словами:

она не выдержала и вскочила с места с нервным рыданием…

– Et bien oui, il souffre⁸, – услышала она за собою, прежде еще чем успела обернуться, голос, от нежданного звука которого вся она перепуганно дрогнула и побледнела, – но все же не из чего пока в отчаяние приходить!

– Ах, Варвара Петровна, – воскликнула она, узнавая приятельницу свою, Мосягину, и схватывая руку ее обеими своими, – ради Бога, скажите, вы что-нибудь знаете?.. Он писал мне, что будет сегодня, я его ждала… Я чувствую, – недаром я расплакалась, – что что-нибудь нехорошее…

– Я для этого и приехала к вам, чтобы сказать вам, что он не здоров, – молвила та, – я сейчас была там, у них, – неопределенно промолвила она.

– У кого? У молодых Наташанцевых?

– Да… Надо вам сказать, что ко мне часа два тому назад заехала Нелли Новицкая: она мне соседка и часто так заезжает, en passant devant ma porte⁹… Hy, как известно, эти Саватьевы всегда раньше всех все знают; она мне и говорит: «Знаете ли вы, что ваш cousin Léonide очень болен?..» Не пугайтесь, милая, – поспешила прибавить Варвара Петровна, сжимая руку Ранцовой, – оказалось, не так… или не совсем так. – «Что с ним?» – спрашиваю, сама перепугалась!.. A она мне и рассказывает, что была вчера у сестры своей Базиной, где застала Toutou Андомскую, которая от Базиной спешила к отцу, так как получила записку от bellesoeur своей, молодой Наташанцевой; писала ей та, что она с мужем очень беспокоятся «насчет papa», что он пошел утром гулять в сквернейшую погоду и вернулся avec une fièvre de cheval¹⁰, и так слаб, что слег, они сейчас же послали за Штраухом, который пока болезни не определил, но, кажется, «assez inquiet»¹¹… A сегодня, это уже Нелли опять говорит мне, Штраух, который и ее доктор, был у нее и на ее вопрос, «что с графом Леонидом?», поморщился и сказал: «воспаление в легких»…

– Воспаление… в его годы! – воскликнула, переменяясь в лице, Ольга Елпидифоровна.

– Вот услышал бы он это «в его годы», не сказал бы вам спасибо! – засмеялась никогда не унывавшая Варвара Петровна. – Что его за такие годы, чтобы не выдержать хотя бы une fluxion de poitrine¹²!.. Только вы понимаете, все же это меня очень обеспокоило. Я тотчас же велела запрягать карету, отправила Нелли и, вопреки моим привычкам, не заезжая в мой приют, прямо велела на Набережную… Приезжаю; принимает меня Lucie Наташанцева. Муж, говорит, поехал за Здекауером…

– Консультация! – перебила молодая жешцина, тревога которой росла с каждым мгновением.

– Он сам, говорят, пожелал его видеть… Леонид то есть. Он очень любит Здекауера… О консультации не было и речи.

– A его самого видели вы? И что говорит тот, другой доктор?

– Леонид спал в то время, когда я там была, и к нему никого не пускали… A тот, Штраух, что говорит? Известно, мычит, как все доктора в этих случаях, – не могла не рассмеяться опять веселая филантропка, – вы знаете ce qu’a dit Molière: «un médecin est un quidam qui vient vous faire tirer la langue jusqu’à ce que la nature vous ait guéri ou ses remèdes vous aient tué»[64]¹³. Я в них не верю, вы знаете…

– Ах, Варвара Петровна, – неудержимо вырвалось у Ранцовой, – как вы ужасны с вашими шутками в эту минуту!

Ta серьезно, почти строго подняла на нее глаза:

– А вы бы хотели, чтобы я, подобно вам, заранее приходила в отчаяние? Это, во-первых, грех; a затем…

Она оборвала на полуслове и, ласково поведя на нее взглядом:

– Вы его очень любите? – спросила она с полуусмешкой.

– И не скрываю! Я никого еще в жизни так не любила!

Почтенную и несколько экзальтированную госпожу Мосягину глубоко тронул этот, очевидно для нее, прямо из сердца вырвавшийся клик.

– Ну, так вот что, – сказала она, – он желает вас видеть…

– Он говорил?.. Как вы знаете?

– A вот как. Простилась я с Lucie, спустилась с лестницы. Гляжу, в сенях стоит и, видимо, ждет меня его Калистрат… Вы его знаете; a я с тех пор как Леонида помню, знакома с этим его Калебом[65]. Он очень всегда благоволил ко мне, зная мою искреннюю дружбу к его барину… «Что, говорю, Калистрат, как графу?» – «Спят, говорит, покойно, надо так надеяться, что полегчало, a ночью, говорит, совсем не спали: кашель и очень беспокойны были»… И как тут стоял швейцар, он его отослал, a сам шепчет мне: «Оченно желал бы с вашим превосходительством посоветоваться насчет одного дела». Отошли мы с ним в угол, он мне и говорит: «Граф мой очень скучает по одной даме, – вам, говорит, известно-с, кто она». Я заемеялась, говорю: «Знаю; a он тебе говорил?» «Они, говорит, им писали вчера, что сегодня будут у них беспременно, a как теперь доктор запретил им настрого выезжать, они очень этим беспокоились, хотели писать им опять… Велят мне подать им портфель с бумагою, чернильницу и начнут на коленях писать им письмо, a потом разорвут, велят клочки в камин кинуть, и опять. Так до трех раз принимались, пока совсем устали и заснули»… Только я тут его перебила и говорю: «Если Леониду Александровичу очень хочется видеть эту даму, так он достаточно почтенный и пожилой человек, a к тому же болен, и она может очень хорошо приехать навестить его»…

– Я только что хотела это сказать, спасибо, что вы предварили, – вскрикнула опять Ольга Елпидифоровна, – я умираю сама от нетерпения увидеть его…

– A вот мы с Калистратом и сговорились насчет этого. Ждите от него извещения: он обещал приехать известить вас, переговорив с Леонидом, по его пробуждении и визите Здекауера… Он предвидел одно… неудобство, – примолвила Варвара Петровна, сама несколько затрудняясь тем, что хотела выразить.

Но Ольга Елпидифоровна тотчас же поняла в чем дело:

– Дети его… Княгиня Андомская… сидят верно тут, у него в комнате?..

– Да, да!..

– Прелестная Toutou, – желчно продолжала Ранцова, – изображает из себя теперь, разумеется, нежную и встревоженную дочь… и бедный Калеб наш боится, что она не захочет допустить меня к отцу, которому она век свой отравляла существование злостью своей и дерзостью?..

Варвара Петровна прервала ее раздраженную речь:

– Оставьте ее, ma chère, в покое! Нрава вы ее не переделаете, a сами только бесполезно расстраиваетесь… Она все-таки воспитанная особа, и если вам действительно придется там с нею встретиться, она никак не решиться в такую минуту и в отцовском доме быть с вами не-при-личною… Я, впрочем, вот что сделаю: когда вы будете знать, в какое именно время ехать к нему, пришлите мне сказать, я весь день буду дома – и я тогда тоже поеду навестить еще раз больного сегодня… При мне она не решится… Я отведу бурю, во всяком случае, – закончила женщина смеясь.

Она обняла свою protégée (она не иначе глядела на Ранцову и стоять за нее всеми своими силами считала делом чести своей и достоинства), крепко поцеловала в щеку и, сказав ей на прощанье: «Du courage, chère¹⁴, перемелется, мука будет!», быстро вышла из гостиной.

Хозяйка проводила ее до лестницы, в нервном порыве кинулась ей в свою очередь на шею, расплакалась и убежала в свою спальню.

Ho когда осталась одна, ее стало разбирать беспокойство до такой степени, что она, как говорится, места себе нигде найти не могла. Она припоминала и перетолковывала себе каждое из слов, сказанных ей Варварою Петровной в смысле, все более и более ужасавшем ее. Опасность, грозившая ее «другу», представлялась ей несомненною. Она заключила об этом уже из самого того, что Варвара Петровна первая завела речь о желании его видеть ее… «Варвара Петровна очень добрая женщина, – рассуждала Ольга Елпидифоровна, – и очень любит меня, но она – une vertu¹⁵ и очень строга ко всяким конвенансам: она очень хорошо понимает, какого рода чувство питает он ко мне и к какой цели стремится, но она тщательно избегала всегда со мною всякого разговора об этом и притворялась думающею, что он просто любит меня как милую и несчастную в супружестве женщину, с маленьким оттенком того светского flirtation que tout homme de goût doit à une jolie femme¹⁶. Если она теперь решилась заговорить о том, «люблю ли я его», и передать то, что ей говорил Калистрат, значит, сама она, несмотря на ее успокоивающие слова, судит о его положении как об очень серьезном и находит, что теперь я могу «ехать навещать его», не компрометируя ни его, ни себя. «Действительно, человека при смерти никто уже компрометировать не может, – вся содрогаясь от ужаса, поясняла себе молодая женщина. – И что же, если в самом деле это несчастие… Что же тогда будет со мною?..»

Она сидела на низеньком кресле подле своего туалета, закинув обе руки за голову, с трепетно вздымавшеюся грудью, с прижмурившимися судорожным движением глазами…

В притворенную ею дверь спальни раздался со стороны гостиной легкий стук.

Она не обратила на него внимания… «Что будет со мною? – повторяла она мысленно. – С ним все кончено, все разлетается как дым… Останется мне только бежать из Петербурга… без него меня здесь заедят, заедят насмерть… Господи, a еще вчера казалось мне это так близко, так несомненно»…

– Gnädige Frau, s’ist eine Dame da¹⁷! – раздался за нею голос.

Она вздрогнула от неожиданности, обернулась с нахмуренным лицом…

В просвете небольшой двери, соединявшей спальню ее с уборною, она увидела белобрысую фигуру своей выступившей из-за отдернувшейся занавеси Амалии, с которою мы имели уже случай познакомить читателя.

– Какая дама?.. Я приказала никого не принимать сегодня!..

– ^18-Jawolh, aber… s’ist die Mutter des jungen Fürsten, это мамашенька молодой князь, гусар… aus Moscau… Она приехал недолго здесь, Morgen will sie weg^-18, и сказал швейцару, что ошень желает вас видайть, – объясняла, подмигивая и покачивая головой с каким-то забавно значительным и таинственным видом, чухонская субретка.

– Княгиня Шастунова! – вскликнула ее барыня, и бессознательная усмешка, машинально вызванная этим именем, пробежала по ее засохшим от внутреннего волнения губам.

– So, so¹⁹! – подтвердила Амалия, все так же подмигивая и продолжая по-немецки. – Она все ждет в карете; Федор стучался к вам, но вы не отвечали; он думал, что вы заснули, и пришел меня спросить, но как я знаю, что вы никогда не спите в этот час…

– Пошлите сказать, что я прошу ее! – прервала Ольга Елпидифоровна. «Ее глупость хоть рассеет на несколько времени эту невыносимую тоску», – рассудила она.

Она села перед зеркалом, оправилась, отерла холодною водой несколько покрасневшие глаза свои и, не торопясь, вышла затем в гостиную.

В противоположные двери ее вплыла тем временем княгиня Аглая Константиновна.

Она окинула своими круглыми глазами отянутые шелком стены этой гостиной, ее ценный Обюсоновский ковер и золоченую мебель и, сказав себе: «Mais c’est très cossu chez cette ex-Olga Akouline»²⁰, с сугубою улыбкой на губах, заметно притертых помадою, направилась к выходившей ей навстречу хозяйке.

– ^21-Je n’ai pas voulu partir de Pétersbourg sans venir vous voir, – заголосила она, протягивая ей руку и заглядывая ей умильно в лицо, – я настояла, чтобы вы меня приняли. Je suis toujours heureuse de retrouver de vieilles connaissances^-21.

– Очень вам благодарна, княгиня, – отвечала с несколько холодною учтивостью Ольга Елпидифоровна, усаживая ее на диване и сама садясь подле, – я не знала, что вы здесь, хотя в прошлый понедельник в опере мне показалось, будто вы или какая-то очень похожая на вас особа вошли в антракте к Саватьевым в генерал-губернаторскую ложу. Это меня даже очень удивило. Ho у меня в тот вечер голова болела и я тут же уехала домой, так что не успела удостовериться, действительно вы ли это были.

– ^22-Oui, c’était moi! У меня была своя ложа бельэтажа, но они очень просили меня зайти к ним… Ce sont des personnes très aimables toutes, n’est-ce pas? – примолвила Аглая Константиновна, вопросительно уставившись на Ранцову, – vous les cannaissez^-22?

– Кого это? Саватьевых? Кто же их не знает?

– Но они… Elles appartiennent au meilleur monde, n’est-ce-pas²³? – с видимым уже беспокойством допрашивала княгиня.

– К лучшему, к лучшему, – иронически поддакнула ее собеседница, – de l’orfèvrerie Ruolz[66] première qualité²⁴.

Аглая не поняла и испуганно захлопала глазами.

– ^25-Vous avez toujours eu beaucoup d’esprit, chère Ol… chère madame, – поправилась она, – и я вижу, что вы шутите… Но я (она вдруг приняла сосредоточенный вид), я, je vous avoue, хотела именно узнать от вас, et j’espère… à titre d’ancienne enfant de la maison, вы мне не откажете сказать… Je ne connais pas Pétersbourg, a они, ces dames, такие любезные все… Я познакомилась, il faut vous dire, с одною из них, ‘madame Bazine, у Татьяны Борисовны. Vous la connaissez^-25?

Ранцова неопределенно кивнула головой.

– Я у нее была ^26-pour l’affaire de mon église… Я, вы знаете, в Сицком… que vous connaissez bien, j’espère^-26, выстроила церковь…

Она тут же стремительно вздохнула и продолжала:

– В память моей бедной Лины, ^27-dont vous avez été l’amie… и вообще parce qu’il faut protéger, je trouve, la religion de son pays… Хотя теперь (она наклонилась вдруг к самому уху хозяйки), avec cette émansipation, которую нам обещают, можно ожидать qu’on renversera tout, et le trône et l’autel^-27…

– Да, – перебила ее та, которую нисколько не интересовала история церкви «в память бедной Лины», a хотелось скорее добратся до новой проделки ненавидимого ею теперь племени Саватьевых, – вы говорили, что познакомились у Татьяны Борисовны avec la fameuse Nanie Bazine²⁸.

– Отчего «fameuse»?

– Отчего? Этой женщине со временем статую будут воздвигать на площадях с надписью: «Богине эксплуатирования ближнего, a la déesse de l’exploitation de son prochain»… Orn довела до высокого творчества искусство выжимания из лимонов сока и выкидыванья их корок за окно…

Аглая продолжала ничего не понимать и обробело глядела на расходившуюся молодую женщину. A у той все сильнее разливалась желчь. Воспоминания о недавнем пассаже с ней Саватьевых, о дружбе этой Nanie с ее злейшим врагом, княгинею Андомской, примешивали всю свою едкую горечь к тому состоянию нервного возбуждения, в котором застала ее гостья. Слова, шипя, с обрывистым и колким смехом, падали из ее уст:

– Она вас с первого же раза и окрутила: я вижу это отсюда. Не дали вам времени вздохнуть, как вы уже очутились засосанною en plein²⁹ Саватьевским болотом, всеми его Динами, Идами, Зизи, е tutti quanti; вас завертели, закидали приглашениями, повезли обедать к maman…

Аглая Константиновна даже руками веплеснула:

– ^30-Ah, mon Dieu, как это вы все знаете! Я третьего дня, c’est vrai, была приглашена à dîner cher madame Savatief… Elle est très bien née cette damé, – внушительно качнула она подбородком, – une princesse Mordovskoi de naissance^-30…

– И сын ваш также приглашен был на этот обед.

– Да, Basile mon fils aussi³¹.

– И за обедом посадили его между двумя из сестер, из которых одна была непременно «la belle Lydie», девица?..

Удивленная гостья все шире открывала глаза:

– C’est cela³²! Ho кто мог вам все это передать?

– Ровно никто. Я вам сказала: я вижу это отсюда. Я их наизусть знаю… Да и как трудно угадать, когда знаешь, что они вбили себе теперь в голову выдать эту свою бессловесную куклу-сестру за вашего Базиля.

– A вы это знаете?

Ранцова только плечами пожала.

Аглая Константиновна принялась вдруг смеяться, утвердительно и самодовольно покачивая головоио:

– ^33-Vous savez, Базиль мне сказал, qu’elle est folle amoureuse de lui^-33.

– Hy да, – презрительно повела губами Ольга Елпидифоровна, – она вот уже десятый год влюбляется так поочередно во всех здешних богатых женихов, но на ее несчастие ни один из них до сих пор не подловился на эту удочку.

– ^34-Ah, mon Dieu, неужели она уже так давно в свете? Je la croyais encore fort jeune^-34.

– Ей по крайней мере лет тридцать, – отрезала Ранцова, прикидывая «по крайней мере» года три лишних к настоящему возрасту девицы Саватьевой. – A вы что же, – добавила она свысока, – вообразили, что это действительно могла бы быть подходящая партия для вашего сына?

На жирном лице Аглаи изобразилось чувство самой плачевной беспомощности:

– ^35-Ах, chère Olga… pardonnez moi, что я вас называю comme autrefois… Я об этом хотела поговорить с вами comme avec une vieille ami. Я… je me perds dans votre Pétersbourg, не знаю с кем посоветоваться… Всем, я думаю, известно, что mon fils Basile, avec son nom и с тем, что он может ожидать от меня, a le droit de prétendre a la main de tout ce qu’il y a de mieux ici… Ho, – и она самым неожиданным образом расхныкалась, – je vous avoue cela a mort dans l’âme, – я уж и не знаю, что лучше: согласиться qu’il épouse une non titrée, et pauvre, et plus âgée que lui, как эта Саватьева, или оставить его faire ce tas de dettes pour une gredine, как его Irma… Ведь она еще более жадная, чем та, l’autre, vous savez, Lucie Làdragûe. Он ей, я знаю, подписал векселей на сорок тысяч, кроме того, что должен по всем магазинам за ее бриллианты и туалеты. Il me ruine, mon fils, и у меня только одна надежда, что если бы он мог попасть в руки d’une femme à caractère et comme il faut, она удержала бы его sur la pente de l’abime^-35.

Ольга Елпидифоровна прервала ее новым язвительным смехом:

– Вот дайте ему попасть к Саватьевым в руки, они ему покажут, что такое характер!..

Ta замахала руками:

– Я не об этом! Basile совсем о другом думает. Он нисколько не тронут ^36-par l’amour de cette demoiselle; он находит только, что у нее des épaules qui ne sont pas mal³⁶ и больше ничего… – Она вдруг осклабилась и продолжала уже таинственным шепотом, искательно глядя на молодую женщину:

– Но есть другие плечи, он говорит, от которых он с ума сходит…

– Мои то есть? – преспокойно и чуть-чуть усмехаясь объяснила Ранцова.

– ^37-Oui, chère Olga, oui!.. Вы в самом деле теперь plus belle que jamais, я понимаю моего сына.

Она завздыхала опять:

– Et puis vous êtes désintéressée et femme du monde… Вот если бы я знала, что Basile имеет des relations sérieuses с такою женшиной, как вы, я была бы спокойна, что он не разорится, comme son père, ce pauvre Michel, que j’ai sauvé de la misère^-37…

– Это что значит: «des relations sérieuses?» – прервал ее вопрос. – Связь то есть, ce qu’on nomme une liaison³⁸?

Она засмеялась игриво и невинно:

– Mais vous savez, quand des personnes s’aiment³⁹…

Ольга Елпидифоровна в свою очередь теперь уставилась ей в глаза.

– Другими словами, чтобы избегнуть, с одной стороны, слишком дорого стоящей в мире лореток Ирмы, с другой – недостаточно дорогой на светском рынке Лидии Саватьевой, вы желали бы, чтоб я сделалась la maitresse de Basile votre fils⁴⁰. Так это?

Несчастная Аглая растерянно захлопала глазами: она никак не предвидела, чтобы ей могли когда-либо вывести ее тонкие намеки на чистоту.

Красивая барыня залилась гомерическим смехом:

– Вы тем милы, княгиня, – проговорила она с самою откровенною бесцеремонностью, – что вы неизменны и незыблемы, как какая-нибудь египетская пирамида…

– ^41-Mais, ma chère madame, – испуганно залепетала та, – je ne voulais pas vous offenser^-41…

Ранцова хотела что-то ответить… и вдруг вскочила с места и с торопливым «pardon» кинулась к полуоткрывшейся двери в ее спальню, откуда ее Амалия видимо вызывала ее к себе какими-то многозначительными знаками и пальцев, и глаз.

– Из дома графа пришла к вам одна женщина, – быстро доложила она ей на ухо по-немецки, – и говорит, что ей непременно нужно говорить с вами сейчас.

– Где она?

– Я ее увела в мою комнату, чтобы никто не видел.

Женщина эта была жена Калистрата, которую тот прислал с извещением, что больной граф «беспременно просит госпожу» приехать к нему, не теряя времени, «потому самое обеденное время: графчик с графинюшкой и сестрица их, княгиня, кушают в столовой, a сам – один в своем покое и желают, чтобы быть без свидетелев».

– A приехать к ним, – объясняла она «госпоже», – требуется не с Набережной, a со двора, к собственному графскому крыльцу. Калистрат Степаныч уж там ждать вас будет и проведет…

– Сейчас! – не дала ей договорить Ольга Елпидифоровна. – Вы на извозчике приехали?

– Так точно-с! Калистрат Степаныч наказывал, чтоб как можно спешить…

– Погодите же минутку, я с вами вместе поеду… Амалия, шубку, капор и вуаль! A сами сейчас же после меня отправляйтесь в санях к Варваре Петровне Мосягиной и скажите, что я поехала, – она уже знает… Проведите нас на черный ход!..

Она через миг была одета, окутана вуалью и бежала по коридору, сопутствуемая едва поспешавшею за ней пожилою женой Калистрата.

– ^42-Und die Frau Fürstin, ваша гостья, она там у вас осталась, – вспомнила, выпуская их за дверь на черный ход, Амалия, – was soll ich Ihrer Duchlaucht sagen^-42?

– Скажите ей, что она дура! – крикнула ей на это с сердцем барыня, исчезая со своею спутницей за поворотом лестницы.

Амалия покачала головою ей вслед, повернулась и пройдя через спальню в гостиную, застала там «ее сиятельство» одну-одинехоньку и весьма заметно смущенною этим одиночеством.

– Die gnädige Frau lässt sich entschuldigen⁴³… Мой госпожа очень сфиняет себя, – проговорила чухонская субретка, – у нее ушасно зубы болел, и она поехал к свой дантист.

Княгиня Аглая Константиновна безмолвно уперлась круглыми глазами в ее косые глаза, судорожно передернула свою новехонкую от Andrieux мантилью и, красная как пион, недоумело вышла из комнаты.

– Elle est au fond très impertinente, cette ex-Olga Âkouline⁴⁴! – решила она, додумавшись в сенях, пока ее ливрейный вздевал шубу на ее крутые как Балканские горы плечи.