Он кроток сердцем был, чувствителен душою —

И меланхолии печать была на нем¹.

Unseemly woman in a seeming man².

Che ti fa ció che quivi si pispiglia?

Vien dietro a me e lascia dir le gente³.

Ольга Елпидифоровна осталась одна, смущенная еще более, чем обиженная. Надо было действительно случиться чему-нибудь особенно «невыгодному» для нее, проносилось у нее в голове, чтоб объяснить оскорбительную «бесцеремонность», которая явствовала для нее из образа действий с нею Саватьевых… Она достаточно наслышалась о них, достаточно могла вывести о них заключений и из собственных своих недолгих сношений с ними: она знала, что рабство пред успехом входило в самую сущность их организма, составляло эсбукет всей их raison d’être. Ho именно это, известное ей, отличительное качество их давало ей меру того ее успеха, пред которым почитали они своим долгом раболепствовать все это время… И вдруг все разом, разом обрывается… Приезжает эта Nanie, «la grande cheville⁴ семьи», – Ранцова это знала – сама не входит, вызывает сестер… И затем – крах! все изменяется, они становятся неприличны: пригласили ее обедать к матери, a теперь не нужно… Эта «парикмахерская кукла», Lydie, ушла, даже не подав ей руки… Дело ясно. Nanie привезла весть о чем-то несомненно грозящем ей, ее только что завоеванному положению в свете, ее ближайшим «планам»… Но что именно? Они теперь испуганно убежали от нее, «точно от зачумленной», говорила себе, поочередно бледнея и краснея, Ольга Елпидифоровна, «а за пять минут перед этим чуть мне руки не целовали. О, отвратительные существа»!..

Волнение ее росло с каждым новым мгновением: ей вспоминались слова «этой Дины» о том «расстроенном виде», какой заметила та у него в мастерской Durand. Он такой светский, умеющий сдерживать себя человек; произошло что-то «в самом деле ужасное», если это отразилось на его наружности, если он дал другим читать в его чертах… Это что-то, оно несомненно в связи со внезапным бегством Саватьевых, с тем, что привезла им «эта скверная Нанька» (красивая барыня, несмотря на свое десятилетнее пребывание в Петербурге, никогда не могла разучиться объясняться сама с собою по-уездному). Но что именно, что!.. И это вдруг теперь – теперь, когда, казалось ей, уже все достигнуто. У нее начинало двоиться в глазах…

Нетромкие и неторопливые шаги донеслись до нее из первой комнаты.

– Это он, он!..

Она вскинулась с места, побежала, увидела Наташанцева и, с простертыми к нему руками, с истерически-спиравшимся дыханием в горле, кинулась к нему на грудь:

– Au nom du ciel, qu’est-ce qui arrive⁵?

Он ужасно встревожился, обнял ее, повел, повлек обратно в гостиную, опустил на диван, выбежал в ее спальню, вынес оттуда графин с водою и стакан, налил и поднес к ее губам…

Она глотнула, перевела дух и любовно глянула ему в лицо.

Если бы на душе его было и во сто раз более муки, чем насколько испытывал он ее теперь, она бы мгновенно исчезла пред этим неотразимым для него взглядом.

Он опустился пред нею на колени, ухватил ее обе руки в свою:

– Ангел мой, – зашептал он ласкательным и дрожащим шепотом, – что с вами, из чего этот перепуг, что значит ваш вопрос?

Она улыбнулась через силу:

– Глупости!.. Мне сказали сейчас, что вас видели у Durand перед моим портретом и что вы казались расстроенным, больным… Мне стало страшно! Но вы тут, вы все тот же, вы… ты, – проговорила она ему на ухо, роняя ему руку на плечо, – ты любишь меня по-прежнему?..

– О-о! – мог только пролепетать он. – Люблю ли!..

Она поднесла руку к его лбу, опрокинула ему несколько голову назад и пытливо наклонилась глазами к его глазам:

– A все же это правда: что-то с вами было, лицо у вас не то!.. Что было, говорите!

Он не знал, как ответить, что сказать; под лучами этих глаз он не находил слов. Он, выражаясь известным стихом Мицкевича, готов был, замирая в безмолвном блаженестве, лишь глядеть в эти глаза «до скончания и по скончании света»⁶…

Она это знала; она отвечала ему чувством глубокой и нежной признательности… каким-то облагораживавшим ее в собственном ее сознании чувством, которое лелеяла она в себе, как лучший цвет своей души… Ну да, и она любила несомненно, преданно, горячо… Но теперь не до нежностей…

– Послушайте, cher, – сказала она, – я вам расскажу нечто, очень забавное в сущности, но из чего я не могла не заключить, что нам — я не отделяю себя теперь от вас – грозит откуда-то и чем-то… Да встаньте! – прерывая себя, сказала она ему полунетерпеливо, полуласково. – Вы меня не слушаете…

Он поднялся с колен, сел подле нее, не выпуская рук ее из своих…

Ранцова передала ему эпизод с Саватьевыми; начала она, насколько могла, спокойно, но негодование ее росло по мере того, как она говорила; чувство оскорбления брало теперь верх над боязливым недоумением первой минуты.

– Так ведь не поступают с горничною! – воскликнула она с гневным пламенем в зрачках. – Ведь они не посмели бы, если бы чего-нибудь не узнали!.. Они все это время заискивали во мне неслыханно, и я очень хорошо понимала, что это ввиду вас… Одна из них прямо меня спросила даже, когда… – Ольга Елпидифоровна остановилась, как бы затрудняясь в выражении того, что хотела сказать, – когда у нас с вами… все будет кончено, – словно проглотила она, – и все они выражали мне полное сочувствие этому… И вдруг эта перемена ^7-du tout au tout… Ведь эта штука с приглашением обедать у их матери, a потом отказ – c’est donc ignoble^-7, и если они так поступили, то, ясно, потому, что им нет более нужды во мне, a следовательно и в вас!

– A следовательно во мне! – повторил Наташанцев с невеселою против его воли усмешкой.

Она быстро взглянула на него и вскрикнула перепуганно опять:

– Qu’est-ce qu’il y a⁸?.. Ваша дочь… – Она уже не сомневалась, что беда нагрянула и что беда идет от княгини Андомской, – говорите, что случилось?

Он встал с места и заходил по комнате, нервно потирая руки и судорожно жмуря веки:

– ^9-Je suis bien malheureux: мне дети, дочь в особенности, – враги! Она отравляет мне жизнь своей желчью, своим колючим характером… Не знаю уж, право, в кого она! Я никогда не был зол, мать ее тоже. A она… Elle est fière, comme un Artaban^-9, властолюбива, беспощадна и упорна, как финляндская скала какая-то!.. С ней никакой компромисс невозможен, она никого в жизни не любила и не любит, детей у нее нет, вся жизнь ее проходит в неустанном кипячении надменности и злости…

– Вы узнали о чем-то новом? – перебила его с нетерпением Ольга Елпидифоровна.

– Она кричит, всем жалуется, интригует, – сорвалось у него неудержимо с языка.

Ранцова сразу поняла, что это относилось к высшим сферам, что «жалобы» княгини Андомской «дошли туда» и что об этом передано было, быть может, даже «говорено» ее отцу. «Он не стал бы сам жаловаться теперь, он пренебрег бы, если бы дело шло о простых смертных», – основательно рассуждала умная барьня.

– Et on vous en a parlé¹⁰? – быстро спросила она, прямо ставя, как говорится, вопрос ребром.

Он смутился, повел на нее унылым взглядом… И тут же, как бы внезапно испугавшись прочесть в лице ее упрек в малодушии, быстро приосанился, опустился на прежнее место подле нее и завладел опять обеими ее руками:

– ^11-Chère ange, – заговорил он, видимо настраивая себя на тон совершенно спокойного отношения к тому, что имел сказать ей, – j’ai été un fidèle serviteur de mes maîtres pendant trente ans^-11, они не могут сомневаться в моей преданности… Но я никому, никому, – повторил он усиленно, с явным намерением утишить ее тревогу, – не пожертвую моею любовью к вам!

Ольга Елпидифоровна слегка побледнела:

– Меня там не хотят? – воскликнула она с потускневшими глазами. Он отвечал не сейчас – ему было тяжело говорить с ней об этом…

– Не вините их! Она (он разумел дочь) подняла на ноги всех наших святош (tout le clan de nos dévotes). Пошел вой, un clabaudage de touts les diables¹²!..

Рандова закивала головой:

– Эта Базина приехала сюда за сестрами от Татьяны Борисовны: теперь все объясняется!.. Она узнала там то, что… из деликатности… вы не хотите мне передать, не так ли?.. Но вы можете говорить, я не оскорблюсь…

Наташанцев пожал судорожно плечами, тревожно в то же время следя за каждым движением ее лица. В его собственных, изящных чертах сказывалось бесконечно-мучительное чувство.

– Оскорблен всем этим могу быть только я. Я полагал, что заслужил достаточно уважения всею моею жизнью, чтобы та, которая делает мне честь принять мою руку (accepter ma main), чтобы моя избранная, моя будущая жена, пользовалась в этом качестве всеми теми преимуществами, на какие должно дать ей право мое положение… Раз же этот предмет может кому-либо представляться мало-мальски спорным, – bien votre serviteur, je m’en vas¹³ – проговорил он сразу, не останавливаясь, – между положением моим и сердцем выбор у меня давно решен!..

Ольга Елпидифоровна неотступно глядела на него… Слова его глубоко западали ей в душу. Она видела его насквозь, она понимала: большего доказательства безграничной любви не мог бы дать ей ни единый человек в мире… Ведь это был старого закала, страстный и убежденный, царедворец, приявший в плоть и кровь свою весь экстракт, всю суть тех исключительных сфер, в которых прошла и которым посвящена была целая жизнь его. Он с самого детства не дышал иным воздухом, не разумел иной атмосферы. И то, что он намерен был сделать теперь, он делал сознательно, зная, чего это должно будет ему стоить, терзаясь мыслью оторвать себя от того, что до сих пор составляло как бы условие sine qua non¹⁴ его существования… «Он без них исчахнет и понимает это, – говорила себе она, – он мягок и слабонервен как женщина, страдает и мыслью отойти от них и тем, что они могут почесть его неблагодарным… более же всего боязнью, что его забудут, что прежнее не вернется для него никогда… И всем этим дорогим, заветным, потребным ему как хлеб насущный, он приносит в жертву из-за меня и мне, мне одной!..»

И со свойственною ей впечатлительностью и порывистостью ощущений она закинула ему обе руки за голову, припала к его плечу и расплакалась:

– О, милый, милый, – лепетала она сквозь свои нервные слезы, – comment vous payer pour tant d’amour¹⁵!..

Он прижал ее к себе, покрывая поцелуями ее роскошные и пахучие волосы с гораздо более отеческою в эту минуту, чем страстною нежностью.

– Знать, что вы счастливы, вот лучшая для меня уплата! – произнес он с бессознательным эмфазом, свойственным французской речи, на которой велся их разговор… – A разве для этого непременно нужен Петербург? – добавил он каким-то уже робким и заискивающим шепотом, заглядывая в ее влажные глаза. – Скажите мне, мой ангел, станете ли вы жалеть о нашей столице (notre froide capitale¹⁶) под светлым небом Италии, например?

– A вы? – быстро переставила она вопрос.

– С вами необитаемый остров покажется мне земным раем! – воскликнул он.

– Une île sur la Seine¹⁷, – уже звонко засмеялась красивая женщина, – le Paris de la Cité[58]?

И с этим именем в ее подвижном воображении предстали все еще так недавно изведанные ею чары Парижа – беззаветного, разнузданного, неотразимо увлекающего в свой бешеный водоворот Парижа Второй империи, где жизнь – один непрерывающийся пир, день – одно нескончаемое похмелье: утра ^18-«au bois»[59], где ее красота, ее «beauté éminemment slave»^-18, и роскошные туалеты привлекали взоры спортсмэнов, кокоток и «mondaines» изо всех концов мира, лукулловские обеды у французских сановников, «premières»[60] в Bouffes или Gymnase¹⁹, вечера y ^20-princesse Mathilde, княгиня Меттерних, нежно-скабрезные шансонетки Густава Надо, приглашения в Compiègne, герцог Морни^-20, дебюты Оффенбаха, вечерние «conférences»[61] католической знаменитости в церкви Saint-Sulpice, многолюдные и занимательные, как раут, ужины «en partie fine» в Maison Dorée или Café anglais²¹ с веселыми соотечественницами и высокопоставленными русскими «друзями» en vacance²²… И всем этим ей будет дано насладиться опять – с тою только разницей, что на карточках ее будет значится под графскою короной известное во всей Европе аристократическое русское имя, что рука ее будет опираться на руку человека, положение и состояние которого поставят ее на равную ногу со всеми именитостями вселенной… A там, вздумается ей, «через год, через два» вернуться с ним на берега Невы, «все будет давно сглажено и позабыто», все нынешние предубеждения смолкнут «пред fait accompli»²³, – и графиня Ольга Елпидифоровна Наташанцева, как ни интригуй потом «ее belle-fille Toutou», займет при дворе и в свете то имеющее принадлежать ей по праву место, которое осмеливаются теперь оспаривать ей…

Она теперь была почти рада тому, что за несколько мгновений пред этим представилось ей разгромом всех ее надежд и планов будущего. Оказывалось «все к лучшему», как у вольтеровского Кандида²⁵. «Подвохи дочери дали ему только случай доказать мне на деле, что он мой, безвозвратно и беспредельно мой… Что взяла, злючка, оборванная кошка? – говорила себе она мысленно по адресу княгини Андомской, торжествуя в душе свою победу над нею, – и словно расцветшая всем красивым обликом своим под восхищенными взглядами своего собеседника.

– ^26-Paris, – повторил он послушным и веселым отзвуком, – cela s’entend de soi-même^-26: вы имели там слишком много успеха, чтобы вам, a следовательно и мне, не желать его повторения… Но летом, но в те дни, когда природа манит нас своею прелестью и душа невольно просит идиллии (et l’âme tourne involontairement à l’idylle), – добавил он полушутливо, полусантиментально, – позволите ли вы мне увезти вас в какой-нибудь уединенный уголок земли… не слишком далеко, конечно, – на остров Уайт или на Комо²⁷?

– Да разве я не ваша! – воскликнула с новым порывом Ольга Елпидифоровна. – Разве я не обязана буду исполнять все желания моего законного властелина, – медленно промолвила она чрез миг, как бы стыдливо опуская глаза и краснея самым искренним образом.

– Навеки, навеки моя! – страстно проговорил Наташанцев… – Он здесь, – перебил он себя тут же, – мой доверенный в Москве, которому я приказал следить за этим, пишет мне, что он выехал оттуда в Петербург третьего дня.

– Да, – подтвердила Ранцова, – я получила вчера вечером письмо от Захарова, которого вы мне советовали взять попечителем по этому делу. Он подал от меня просьбу в консисторию и вчера же утром виделся с… avec monsieur Ранцов… Свидетели, les faux témoins, vous savez²⁸, найдены, и Захаров говорит, что в консистории дело пойдет скоро. Ho mon époux объявил ему, что пред этим он желал бы сам явиться ко мне для каких-то «переговоров»… Я понимаю, что ему хотелось бы меня видеть, – примолвила она с деланною гримасой, сквозь которую невольно просвечивало самодовольное чувство, – но, признаюсь, я предпочла бы обойтись без этого.

– И, конечно, лучше! Il vaut toujours mieux éviter tout, contact avec les gens violents et peu élevés²⁹, – с какою-то бессознательною презрительностью сказал на это граф.

Что-то в роде угрызения пробежало в совести Ольги Елпидифоровны. Бедный Ранцов – «violent»… «Peu élevé», конечно, – он не говорит по-французски, он по манерам своим «армейщина», но «violent»!.. Он только раз в жизни, тогда, в Москве… И то, говорил в ней внутренний голос, так ли бы еще поступил другой на его месте, застав ее там с Ашаниным!.. В результате этого соображения оказалось, что «она ни за что, ни за что не хочет его видеть»…

– Захаров очень мне преданный и деловой человек, – говорил ей между тем Наташанцев, – с его умелостью и не щадя денег надо надеяться, что в консистории действительно дело не протянут. Но там какие-то еще сроки положены, потом синод… Он мне говорил недавно, что ранее четырех, даже пяти месяцев окончательного решения нельзя ждать… Et cette attente me tue³⁰! – примолвил он с новым порывом.

Она слегка сжала брови:

– Это поведет нас почти до осени… И, говорят, пока совсем не кончится, присутствие мое здесь необходимо, и нельзя будет никуда уехать.

– Знаете, что я вам предлагаю, – с живостью молвил он, – после Пасхи, то есть в конце апреля, я, «для излечения болезни», прошусь в долговременный отпуск и уезжаю в мое пековское имение; оно под самым городом. Vous m’y rejoignez dans quelques jours³¹. Захаров будет извещать нас регулярно обо всем, что касается дела и когда именно вам нужно быть в Петербурге… Да и нужно-то будет – раз он ваш попечитель и ведет за вас дело – на какой-нибудь день, много два… Мы дотянем там, ^32-chez moi, – on y est bien, je vous assure, – до августа – я полагаю, самый долгий срок, – quand le «святой правительствующий синод» vous dégagera окончательно от ваших уз. На другой же день после получения счастливого известия старик мой, отец Иаков, un très brave homme и мой духовник, вечером, в моей домовой церкви… (он досказал, прижавшись долгим поцелуем к ее горячим рукам), a из церкви прямо в дормез, и летим с моим божеством в Туароген[62]). A из-за границы, – поспешно прибавил он (он несколько походил в эту минуту на человека, торопящегося кинуться в воду, чтобы покончить скорее с томительным ощущением боязни ее чаямого холода), – я посылаю им формальную просьбу об отставке… Надеюсь, что madame la comtesse Olga^-32 дарует мне великодушно на это дозволение?

Он говорил с нервною веселостью, заметно насилуя себя на нее и стараясь настроить на то же свое «божество». Помимо того, что его самого глодало внутри, он продолжал тревожиться за тот недочет, который, в его понятии, должна была испытывать она, лишаясь с потерею его положения всего того, что это положение даровало бы ей лично и чего, говорил он себе, «она так вправе была ожидать»…

Ольга Елпидифоровна читала в его мысли, как в открытой книге. Она была тронута и спешила в свою очередь успокоить его:

– «La comtesse Olga», – засмеялась она, – будет вполне счастлива только тогда, когда она со своим графом Леонидом очутится вдвоем на таком краю света, где о Петербурге и о его vanités³³ даже во сне никому из них не приснится.

– C’est vrai cela, c’est vrai³⁴? – вскрикнул он радостно, пожирая ее глазами.

– ^35-Mon ami, – самым серьезным, как бы несколько даже обиженным тоном молвила она на это, – неужто же вы думали, что я выхожу за вас замуж из-за вашей position de service^-35?

Он снова очутился у ее ног, обнимая ее колени и покрывая их поцелуями с горячностью двадцатилетнего юноши…

– До свидания! – говорил он ей через час, держа шляпу в руке. – Мы увидимся сегодня вечером у Варвары Петровны Мосягиной. A мне теперь еще нужно ^36-chez ma vieille amie, mademoiselle Okhvostof, передать ей насчет племянницы ее, Гех-demoiselle d’honneur^-36 дворца…

– Почему «ех»? – перебила его удивленно Ранцова. – Вы говорите о княжне Кубенской? Что она, замуж выходит?

– Нет, она просто уехала к каким-то родным в Москву и оттуда прислала просьбу отпустить ее с миром… Juste ce que je compte faire de mon coté³⁷, – засмеялся Наташанцев.

– Да из чего же это, вы не знаете?

Он пожал плечами.

– Она, по-видимому, какая-то очень фантастическая особа… ^38-et d’idées tres avancées. Вы меня не выдавайте, но она наделала совершенно невозможных вещей: приняла на сохранение от какого-то убежавшего в Лондон cousin ее компрометантные бумаги, и когда Анисьев, которому поручено было, pour éviter le scandale, добыть их у нее келейно, явился к ней с этим, она их сожгла в его присутствии… Mais le plus comique это то, что она на маскарадном бале в Михайловском дворце упрашивала Вилина отказатся от председательства редакционных комиссий потому, что он – «un rétrograde et^-38 un крепостник»… Речь даже шла отнять у нее пенсию, которую она получает после отца; но это мне удалось устроить, и я еду сообщить об этом ее тетке… Он двинулся с места и вдруг вспомнил:

– ^39-Vous souvenez-vous, – спросил он, и какая-то унылая усмешка скользнула по его губам, – как вы радовались назначению этого долговязаго croquemort? «Un grand seigneur^-39, – говорили вы, – при нем дело примет совсем другой оборот, чем при Ростовцеве». A я вам тогда же сказал: «Не верьте!» Помните?

– Да, помню… Что же?..

– A то, что он не далее как вчера объявил публично в комиссии, что, согласно данному ему свыше повелению, он не изменит ни одного параграфа выработанных ею положений и не удалит ни одного из состоящих в ней членов[63]. Ergo⁴⁰, все по-прежнему, и для нас не остается более никакой надежды… Что вы на это скажете?

Ольга Елпидифоровна подняла на него глаза… Все лицо ее словно дрогнуло от внутреннего смеха:

– Вы меня любите, – проговорила она, – я буду ваша чрез несколько недель, quant au reste je m’en soucie maintenant comme de ça⁴¹!..

И, задев розовым ногтем за свои сверкающие зубы, щелкнула им с ухарством чистокровнейшей парижанки.

Наташанцева всего повело от вульгарности этого жеста и всего приподняло от раздражающей грации его исполнения. Он порывистым движением обнял «очаровательницу» за талию, глянул ей безумно влюбленными глазами в глаза и тут же прошептал ей на ухо:

– Vous êtes adorable⁴², но, ради Бога, не повторяйте этого ни перед кем!..