Les hommes ne vivraient pas longtemps en société s’ils n’étaient les dupes les uns des autres¹.

Видишь ты, мудрый, как крылато племя

Ни землю пашет, ни жнет, ниже сеет;

От руки вышней однак в свое время

Пищу довольну, жить продлить, имеет².

Целые полторы недели покоилась Ольга Елпидифоровна Ранцова на лаврах успеха, пожатых на вечере, на котором читатель имел случай видеть ее во всем ее торжестве. «Position» ее в большом свете казалась ей с той поры вполне обеспеченною; на это были у нее самые убедительные данные. Она после того вечера была еще на двух вечерах в high life’c и имела там сукцес³ неслыханный: о мужчинах и говорить уже нечего, но и дамы «des plus huppées»⁴, две даже из интимной котерии⁵ княгини Андомской (самой княгини, по случаю какой-то «счастливой» простуды, на этих балах не было, «а то бы они при ней не решились», признавалась себе наша красавица) знакомились с ней, выбирали ее в мазурке, восхищались ее вортовскими туалетами и завезли ей затем свои карточки… Наконец три разом сестры Саватьевы завтракали у нее в эту минуту и занимали ее веселым и льстивым разговором…

Семья Саватьевых служила в те дни самым верным барометром светской атмосферы – барометром, на котором для вящшей точности указывала погоду не одна стрелка, a целых шесть, – шесть сестер, шесть здоровых, бойких, ничем не смущаемых организмов, сызмала налаженных воспитанием пробиваться в жизни клином, как некогда македонская фаланга, и добиваться от нее сообща unguibus et rostro⁶ всех тех благ земных, какие только в состоянии дать она.

Желчные люди называли их «интриганками», зубоскалы – «снобсами»… Но это были поистине добродушнейшие снобсы и интриганки во всей природе. Они и не подозревали, чтобы могли существовать на земле люди, способные возмутиться их неустанным искательством, оскорбиться их наивно-агрессивным тщеславием. Они были так мягки сердцем, так любезны обхождением, так доброжелательны ко всем… Приедет к ним близкая кузина из провинции, старосветская деревенская приятельница – они и тех обласкают, «обворожат», накормят конфетами от Балле, зацелуют в передней на прощанье… Правда, они эту деревенскую приятельницу завтра же не узнают в театре, не поклонятся ей, встретясь нос с носом на улице. Правда, если в то время, когда эта ближайшая родня сидит у них в гостиной, вбежит слуга с докладом громкого имени из гранжанра, все сестрицы с растерянными взглядами, с проступившими от волнения сизыми пятнами на щеках, вскинутся разом, будто стая вспугнутых перепелиц, замечутся, заголосят и тут же с места увлекут родную plebs⁷ куда-нибудь подалее, «к няне», в девичью и оставят ее там сидеть в недоумелом одиночестве до отъезда именитости… Но ведь, согласитесь, как же быть иначе? Княгиня Кра-сно-ре-цкая, или графиня Бо-ро-динская, и вдруг оставить сидеть рядом с нею какую-нибудь девицу Лу-кош-ки-ну! Разве это возможно? «Ведь кто же носит, в самом деле, такую непозволительную фамилию!» – объясняли они прямо со своим голубиным простодушием…

Сами по себе они не были ни знатны, ни богаты. Папаша их, «умеренностью и аккуратностью» вышедший в люди, пучеглазый и тучный, действительный тайный советник, – ими же, дочерьми, посаженный подписываться «с большинством» в одно из высших учреждений Империи, – казалось, говорил всем своим недоумелым обликом: «Как это я попал на такую степень?..» Мать – маленькая, тщедушная и больная, из древнего, но захудалого рода князей Мордовских, проводила половину жизни в постели и по старой привычке шпыняла мужа его «вульгарною фамилией»… «Je suis née princesse, et mes filles, grâce a vous, ne sont que des savattes[57] pour le monde»⁸, – колко острила она ему в глаза по этому поводу… Но это были совершенно неосновательные попреки. Без ее savattes в большом свете кошек, как говорится, не секли. Чуткие, смелые, одаренные железным здоровьем и неодолимою безусталостью, сестрицы, как мыши, пронюхивали и проползали в каждую норку, как пчелы выбирали воск и мед из каждого цветка и несли свою взятку в родной улей… Саватьевой оставалась, впрочем, одна, старшая, «la belle Lydie»⁹, пышная и брезгливая белокурая особа, идол прочих сестер, уже восьмой год с появления своего в свет пребывавшая в девстве, так как по ее понятиям «менее чем за 50,000 дохода не стоит продавать свою свободу мужчине»; – остальные были мужние жены или вдовы. Но, как связаны физиологически пальцы на руке, они так неразрывно связаны были между собой общностью целей, вкусов, уровнем духовных своих потребностей, что отдельные интересы каждой из них как и бы вовсе не находили себе места между ними: личность поглощалась племенем… «La tribu des Savatief»¹⁰ не даром называли их в свете… Каждый Божий день слетались они со всех концов Петербурга к завтраку в родимое гнездо «к maman», и, нашушукавшись вшестером по всем углам дома, разлетались опять по городу исполнять каждая назначенный ей на тот день урок в общем плане действий. Высшая справедливость людская награждала по достоинству это примерное семейное согласие. Юрким сестрицам как бы никто ни в чем, ни в большом ни в малом, отказать не смел: ни в казенной ложе, ни в отдельном вагоне, ни в крупном месте одному из их мужей, ни в награде «не в пример прочим» другому, ни в небывалой правительственной ссуде третьему из этих счастливых супругов. Они вхожи были во все подъезды дворцов, интимны во всех министерских домах; неизбежные спутницы всех солнц и звезд данной минуты, они были посвящены в интимные светские тайны, в тончайшие закулисные отношения в мире властей, знали до мелочи, и что, и как, и где, кто за или против кого, и на что ловится тот или другой, и у кого сила сегодня, и к кому должна перейти она завтра – и сооружали сообразно с этим и свои поразительные по дальновидности и смелости комбинации…

Это прирожденное им свойство известно было всем и каждому из посетителей петербургских гостиных. Зачастят к кому-нибудь они или станут усиленно приглашать обедать «к maman», все уж и знают: такому-то (или такой-то) повезло, или должно повезти на днях, и Саватьевы заранее закидывают удочку в воды его чаемой удачи…

На первом же придворном бале, на который приглашена была Ольга Елпидифоровна, Нелли Новицкая, одна из младших сестер, употреблявшаяся обыкновенно на аванпостную службу, просила в мазурке своего кавалера «назвать ее» Ранцовой и сказала ей, что она давно «восхищается ею в опере» и что она, Ранцова, «la femme certainement la mieux mise de Pétersbourg»¹¹… За ужином на том же бале Ольга Елпидифоровна очутилась за одним столом с двумя другими из сестер, баронессой Идой Фитцгейм, томною вдовой, носившей в семействе кличку «le camée»¹², и Зизи Полинарьиной, весельчаком семьи (^13-«le loustic du régiment», как называла она себя сама), которая закланялась ей тут же, как давнишней знакомой, сказала ей в свою очередь, что у ней «une toilette étourdissante»^-13, a под конец ужнна назвала ее даже «душечкой».

Вслед за успехом нашей барыни на известном маскарадном вечере пущены были на нее два новые завоевательные корпуса: Дина Палецкая, «l’artiste de le famille»¹⁴, и старшая сестра, дева «la belle Lydie». В резерве осталась еще главная боевая сила Nanie Базина, решительная особа, отправившая мужа своего за какую-то скверность на Кавказ, ^15-«se faire oublier pour un certain temps», и сугубо по этому случаю преданная общим интересам «племени», слепо со своей стороны подчинявшегося ее высшей мудрости. Она должна была лично появиться на поле битвы лишь по окончательном созрении некоего тончайшего плана, зародившегося в ее изобретательной голове из соображения о блестящем дебюте «неизвестной до сих пор» Ранцовой в высших сферах общества и о страсти к ней такого высоко стоявшего на общественной лестнице человека, как граф Наташанцев, «une passion évidemment bien vue en haut lieu»^-15, рассуждала она…

Остальные сестры между тем, согласно установленному плану, вели правильную атаку обычными им орудиями «очарования». Не проходило уже дня с упомянутого вечера, чтоб Ольгою Елпидифоровною не завладела одна из них. Она была с Зини Полинарьиной в Михайловском театре на бенефисе Лемениля¹⁶, каталась на коньках в Таврическом саду с Нелли Новицкою и Идою Фитцгейм, ездила верхом в Кавалергардском манеже с «la belle Lydie», заказала, по рекомендации Дины Палецкой, свой портрет au pastel¹⁷ новоприбывшему французу-художнику, которого та «пускала в моду»… Зизи, Нелли и Ида напросились к ней сегодня «на устрицы», без которых, «слышали» они, она-де никогда не завтракает. За этим завтраком Зизи смешила компанию до упаду, представляя в лицах разговор из какой-то салонной комедии, которую она видела на немецкой сцене. Она искусственно картавила и слегка заикалась, что прибавляло еще более комизма ее речам. Сестры видимо восхищались ее подражательным талантом (они самым искренним образом восхищались вообще друг другом) и поощряли ее «голосом и взором», обращая внимание хозяйки на каждую счастливую подробность этого дарового представления.

Ольга Елпидифоровна чувствовала себя в прелестнейшем настроении духа. Она сама была, как говорится, «не промах» и нисколько не обольщалась насчет бескорыстия этой внезапной дружбы к ней Саватьевых (она знала о них давно по рассказам своих «паричков» и завсегдателей). Но они были все такие «bonnes enfants»¹⁸ в своих приемах, так добродушно и сообщительно смеялись, так мило и откровенно рассказывали, что она невольно поддавалась их обаянию и чувствовала себя сама почти готовою вся распуститься с ними в милоте и откровенности…

Завтрак был заказан ею своему повару тонкий: тут были и устрицы, и примеры, и начинавшее входить тогда в моду moselle mousseux¹⁹… Сестрицы оказывались гастрономками первого сорта, – a moselle mousseux «обожали».

– Мы должны непременно выпить брудершафт, душечка! – вскликнула вдруг Зизи, вскакивая с места и с расплескивавшимся бокалом подлетая к хозяйке.

– Quelle folle²⁰! – поощрительно хохотали ее сестры.

– Финис, мон фрер, пур доместик²¹! – примолвила Нелли, повторяя чей-то будто бы вольный перевод с русского на французский язык и кивая на прислуживавших за столом.

Но Зизи, не обращая на это внимания и заставив невольно подняться смеющуюся Ранцову, ловко продела свою руку с бокалом под ее руку и опрокинула себе остатки вина в горло с совершенно гусарским молодечеством.

Ольга Елпидифоровна выпила в свою очередь. Маленькая Зизи приподнялась на кончиках ног и чмокнула ее в самые губы.

– Мы теперь на ты, душечка, et pour la vie²²! – вскликнула она с комическим эмфазом. – И чрез миг прибавила, лукаво подмигнув ей, и по – французски:

– Надеюсь, что кто-то не станет ревновать тебя ко мне за это?

– Кто этот «кто-то?» – спросила, будто не догадываясь, Ранцова.

Все три сестры закивали разом головами и снова захохотали:

– Какая лицемерка!

– Об этом только и речи à la cour et a la ville²³, a она одна этого не знает!..

– Mesdames, мы кончили; извините, больше ничего не будет, – сказала смеясь Ранцова, норовя прекратить этот разговор, и встала из-за стола.

– Прелестно! Задала нам Валтасаров пир и еще извиняется!

– Lucullus dinant chez Lucullus²⁴, – промолвила Нелли Новицкая, специальность которой состояла в повторении всех подобных ходячих в обществе труизмов.

Сестры принялись всем скопом обнимать хозяйку, благодаря за «божественный» завтрак.

Она перешла с ними в гостиную.

Но разговор, который она старалась избегнуть, поднялся здесь еще с пущим азартом.

– A что же бедный твой гусар теперь? – точно выстрелила вдруг Зизи Полинарьина.

И за этим вопросом глаза всех трех сестер вонзились разом в лицо Ранцовой.

– Какой гусар?

– Et le petit²⁵ Шастунов?

Ольга Елпидифоровна только плечами пожала на это.

– Pas de ça, pas de ça²⁶! – заголосила Зизи. – Пожалуйста, не отнекивайся: я знаю наверное, что Irma Thénard делает ему ужаснейшие сцены из ревности к тебе.

– Je sais mieux que cela²⁷, – заспешила ввернуть Ида, – он надеется, что вы разведетесь с мужем и выйдете за него, он говорил…

Ранцова насилованно рассмеялась:

– За него! Я вот ему за это уши выдеру…

– За что же, chère? Он не виноват, что вы его с ума свели!

– Он мальчишка и более ничего!

– Годы тут – вздор, – живо возразила Нелли, – он сумасброд, a умная жена взяла бы его в руки и помешала бы ему расточить его огромное состояние. Он в прошлом году, – промолвила она как бы мимоходом и с небрежною усмешкой, – очень стал было ухаживать за Lydie, нашею сестрой… Она, конечно, elle n’ a pas pris cela au sérieux²⁸…

Ида томно вздохнула:

– Она так хороша, Lydie!.. Ей нужно un grand parti²⁹, – она родилась большою барыней до кончика ногтей.

Ольга Елпидифоровна насторожила уши: под оболочкою этой шуточной, ничего, по-видимому, не значащей светской болтовни, она тонким чутьем своим угадывала какой-то определенный замысел со стороны сестриц.

– Я знаю Базиля Шастунова с детства, – равнодушно уронила она, – умная женщина сделает из него всегда все, что захочет, – разорить, или женить на себе, на другой… на ком хотите, – чуть-чуть подчеркнула она.

Даже уши побагровели у сестер от внезапного возбуждения.

– «Умная женщина» – это ты? – так и впилась в нее пронзительными глазами Зизи.

– Конечно, конечно, она! – восторженно вскликнула тут же Ида. – Она может все, что захочет!..

«Вот оно! – сказала себе Ранцова. – Тебе, мол, он теперь оказывается лишним, так уступи его нам… A вот посмотрим, на что сами думаете вы мне быть годными, сестролюбивые голубки! Вы очень милы, бесспорно, но пальца я вам зря в рот не положу – откусите!..»

Но это между тем очень забавляло ее; она закусила слегка губу, чтобы не рассмеяться…

Зизи быстрым и недовольным взглядом глянула на Иду, как бы говоря: «Умерь свой восторг!» Она в свою очередь понимала, что ее новая приятельница видит их игру и что с нею надо пустить в ход большие козыри.

– Дина хотела быть сюда с Lydie, и Nanie тоже думала приехать, – сказала она, прищуриваясь на большие Булевские часы в углу гостиной.

– Она вам очень понравится, Nanie, я знаю, – закивала Ида, – ^30-elle est charmante, ma soeur Nanie, замечательно умна et irresistible^-30, когда захочет.

– Да, это правда! – подтвердила со смехом Зизи. – Уж если она такую несносную особу, как Toutou Андомскую, умела апривуазировать³¹… Ты ведь ее знаешь, Toutou? – самым невинным тоном спросила она.

– Княгиню Андомскую?.. Имею некоторое приятное понятие о ней, – иронически ответила Ольга Елпидифоровна.

– Ну да, ну да, – тотчас же впадая в ее тон, быстро заговорила Полинарьина, – rogue, intraitable, insolente³²… Я ее не переношу… Но вообрази же себе, что Nanie сделала ее мягкою, как перчатка, и вертит ею ре-ши-тельно, как хочет. Она без Nanie жить не может.

– Да-а? – протянула Ранцова, внимательно глядя на говорившую. – «За уступку Базиля, значит, предлагается мне ходатай пред княгиней Андомской… Не дурно придумано!» – сказала она себе мысленно.

– Александра Петровна Палецкая с сестрицею! – раздался в дверях доклад слуги.

– А, вот они! – вскинулись разом Зизи и Нелли и побежали стремглав встречать сестер на лестницу.

Они, по неизменному своему обычаю, перешушукались там вчетвером, насколько было им нужно, и вошли все вместе, сияющие, будто вновь отчеканенный золотой.

– Дина интересные тебе вести привезла! – крикнула с порога Зизи хозяйке, вышедшей к ним в первую комнату.

– Да, да, мы сейчас видели ваших amoureux³³, и старого, и молодого, – подтвердила Дина, целуясь с нею, между тем как величавая Lydie, медленно склонив голову в виде поклона и не вынимая рук из муфты, проходила мимо нее в гостиную.

– Ma chère, nous la tenons³⁴! – быстро кинувшись к ней, шепнула ей на ухо остававшаяся там Ида Фицгейм. – Через нее можно будет все устроить!

Lydie снисходительно улыбнулась, опустилась, не отвечая, в кресло у фортепиано и, все также руки в муфте, словно вся замерла в пышных складках своего toilette de visite…

Она могла пробывать так целые часы, красивая, безмолвная и безучастная.

– Ну, ну, рассказывай, рассказывай! – тормошила Дину Зизи Полинарьина, когда все они расселись кругом хозяйки в гостиной.

– Мы с Lydie, – начала та, – сейчас от monsieur Durand, который должен начать портрет ее, Lydie, после вашего, – и застали там Nanie и Toutou Андомскую…

«Ты слышишь?» – сказали, разом обратившиеся вслед за этим именем на Ольгу Елпидифоровну, глаза Иды, Нелли и Зизи.

– Они были у Татьяны Борисовны и заехали en passant³⁶. – (Татьяна Борисовна была очень почтенная и известная своею набожностью особа, весьма уважаемая и, как утверждали, даже влиятельная в высших сферах.) A Durand следит за вашим портретом. Прелесть, ma chère! Vous êtes adorable³⁷ просто и главное – живая!.. И вот, только что мы успели сказать ему несколько слов, дверь отворяется, и входит le petit Шастунов, гусар… И очень сконфузился, увидев нас. Потому что, надо вам сказать, он прошлою зимой начал очень ухаживать за Lydie и потом вдруг увлекся вами… И он, разумеется, пришел теперь pour admirer votre portraiture³⁸, – острила рассказчица, – как вдруг grand coup de théâtre³⁹: входит сам граф Леонид Александрович Наташанцев!..

Все сестры загалдели разом:

– О-о! Браво!

– Какая прелесть!

– Ах, как досадно, что я там не была! – вскликнула Зизи. – Я обожаю эти драматические минуты! Ну, что же Toutou?

Ольга Елпидифоровна зорко взглянула на Палецкую:

– Я отсюда вижу, – сказала она с деланною веселостью, – с каким лицом она глядела на мой портрет и какие злости говорила она на мой счет по этому случаю!

– Ах нет, право нет! Ничего решительно!

– Ну, говори, говори правду! – обратилась к сестре нежданно Зизи. – Ольга нас не выдаст, a ей нужно знать à quoi s’en tenir с Toutou⁴⁰.

Дина несколько недоумело поглядела на нее, на остальных сестер. Все они разом закивали поощрительно подбородками своими.

– Если так, то вот что было. Надо вам сказать, что когда он вошел, граф, у него было очень невеселое лицо…

– Да? – вырвалось тревожно у Ольги Елпидифоровны.

– Да… Он верно дурно спал или не так здоров; он показался мне бледным очень и будто расстроенным… И потом видно было, что он никак не ожидал видеть тут дочь… а, может быть, и Шастунова, и что ему это было неприятно… Но как только он стал пред вашим портретом, une vraie métamorphose⁴¹ сделалась с ним. Глаза заблестели, все лицо его точно заиграло от радости. A Toutou тут и пустила свою иголку. «Une charmante fantaisie de monsieur Durand»⁴², – говорит она ему… Как он взглянул на нее, если бы вы видели! Quelle indignation dans ses traits⁴³! Он даже не ответил ей, a обернулся к Durand и говорит ему: «C’est toute la poésie de la personne réelle, un double chef d’œuvre de la nature et de l’art; je vous en félicite, monsieur!⁴⁴» И крепко, крепко пожал ему руку и сейчас же потом ушел, даже не взглянув на Toutou и поклонившись всем нам вообще…

– Браво! – едва дав сестре кончить, вскликнула Зизи, кидаясь к Ранцовой. – И ты после этого осмелишься сказать, что этот человек не влюблен в тебя безумно и не готов на все, чтобы доказать тебе это?.. Mais je l’adore pour cela, ce cher comte⁴⁵!

– Да, да! – заголосили остальные сестры со всех своих мест. – Il est charmant⁴⁶!

– Молодые так не умеют любить! Никогда!..

Зизи, прилегши на диван, на котором сидела хозяйка, охватила ее шею рукою и закартавила шутливым шопотом:

– Ты будешь гуафиня Наташанцева, душечка, и очень скоо, я тебе напеёд говою.

– A гусара жените на нашей Lydie, – принимая глупенький вид (она на этой струнке играла), отпустила ей на ухо, но слышно чуть не на всю комнату, Ида Фицгейм, сидевшая рядом с нею по другой стороне.

Lydie, до которой долетели эти слова, обернула к ней голову:

– Quelle bêtise, Ida⁴⁷! – величественно уронила она.

Зизи махнула в свою очередь рукою Иде, как бы тоже говоря: «Перестань со своими глупостями!» И обратилась снова и тем же шепотом к Ранцовой:

– Скажи мне откровенно, – спросила она, – où on est l’affaire de ton⁴⁸ развод?

Как ни была увлечена невольно Ольга Елпидифоровна всем этим гамом, веселостью и ласками, но этот ропрос à brûle-pourpoint⁴⁹ значительно смутил ее:

– Ах, право, я ничего не знаю! – со внезапно выступившим на лице румянцем громко вырвалось у нее.

– И я ничего не знаю, – вмешалась, продолжая наивничать, Ида, – но если вам нужен Далматов, – таинственно пропустила она, называя тогдашнего синодского обер-прокурора, – то знайте que nous l’avons en poche⁵⁰; он родня и лучший друг мужа Нелли… Вы его знаете, Далматова?

– Нет, он у меня не бывает, – уже нарочно слышным голосом произнесла Ранцова, которой начали очень досаждать эти таинствеинности и вмешательство в ее дела, хотя добродушный, веселый, как бы ветреный тон, сопровождавший их, отымал у них в действительном обмене речей всю ту вескость, которую они в нашей передаче приобретают, может быть, в глазах читателя. Саватьевы сестрицы были по преимуществу светские особы: они отлично умели держать себя на той грани, с которой, в случае чего, можно тотчас же все обратить в шутку и обсмеять еще при этом того, кто вздумал бы принимать всерьез это все…

– Нелли, – кликнула Ида, – давно ты не видела друга твоего Далматова?

– Он был у меня вчера после комитета министров.

– A опять увидишь когда?

– Я его пригласила в четверг обедать к maman…

Зизи даже визгнула:

– Ах, как это кстати! Чего лучше случай познакомиться с ним! Приезжай, душка, и ты! – затормошила она Ольгу Елнидифоровну.

«Племя» загалдело все еще раз.

– Да, да, quelle bonne idée⁵¹!

– Maman будет в восхищении!

– C’est une si aimable personne, maman⁵², я вас предваряю, – умильно улыбалась Ида Фицгейм, для которой хвалить родное было чем-то вроде болезни.

– Так в четверг, да?

– Вам можно в четверг?

Ольга Елпидифоровна не успела ответить.

– Анна Петровна Базина, – произнес входя слуга.

Все сестры, кроме Lydie, повскакали с мест:

– Nanie, Nanie! Проси!.. Не правда ли, просить? – защебетали они в один голос, словно воробьи на крыше, обращаясь к хозяйке.

– Конечно! Что же ты не сказал, что я принимаю? – поспешно молвила та.

– Им доложено-с, – объяснил слуга, – они изволят в карете сидеть и приказали сказать-с, что очень извиняются, никак не могут выйти, a просят к себе одну из сестриц ихних сойтить к ним, потому, они говорят, очень нужно-с.

Мгновенным перекрестным огнем засверкали глаза сестер; недоумение, любопытство, испуг сказались в этих обмененных ими взглядах. Сама невозмутимая Lydie вынула одну из своих рук из муфты и обдернула ею нервным движением свою бархатную мантилью.

Ранцова заметила все это:

– Со стороны madame votre soeur⁵³ очень нелюбезно лишать меня удовольствия познакомиться с нею, – сказала она, насколько могла, учтивым тоном, но из-за которого весьма ясно для сестер просвечивала досада.

– Ах нет, chère, напротив, – воскликнула Зизи, – ей очень хотелось, но, видно, она никак теперь не может… Она, верно, куда-нибудь спешит, куда ей очень, очень нужно, и хочет нам только передать… Я сейчас спущусь к ней, узнаю…

– И я с тобой, – залепетала Нелли. – Nanie, верно, что-нибудь очень, очень нужно нам сказать, – повторила она хозяйке слова сестры, но уже чуть не плачущим голосом.

И обе они стремглав вылетели из гостиной, сбежали с лестницы и наткнулись внизу на сестру Nanie, которая, со своей стороны, от великого нетерпения и с покрасневшим не столько от холода, сколько от волнения острым носиком выскочила из своей кареты и вбежала в сени – «скорее, скорее сообщить aux soeurs⁵⁴ нужное»…

– Вам нечего тут более делать, – стремительно зашептала она сразу, забившись с ними в темный угол сеней, – ^55-le mariage ne se fera pas, или, если он сделает глупость, заупрямится, sa position est perdue^-55…

– Да что такое, что ты узнала, Nanie? – допрашивали они лихорадочно в свою очередь.

– Le vieux⁵⁶ был вчера во дворце… Был разговор, и ему дали понять, что если он женится, ее не будут принимать…

– Ah, mon Dieu⁵⁷!.. Ho к ней были так милы на тех двух балах?..

– Все переменилось. Пока думали, что с его стороны это было только так, ^58-une flirtation, on en a ri, и ее допускали pour lui faire plaisir. Ho раз он вздумал жениться на ней, et l’imposer двору и свету… она уже более не получит ни одного приглашения, это сказано… И вам надо скорее уехать… Очень неосторожно, что вы все тут у нее собрались… Surtout Ludie, une jenne fille^-58… С нею нельзя теперь оставаться знакомою…

– A егермейстерство для Динина мужа? – воскликнула растерянно Нелли. – Ты думала ведь это устроить чрез ее влияние sur le vieux…

– Et le mariage de Lydie⁵⁹? – добавила Зизи.

– ^60-Le vieux ничего не может в эту минуту, il s’est compromis с этою глупою страстью, – все так же ужасно торопясь и едва переводя дух от волнения, возражала на это великая политиканша Nanie, – quant à Lydie, вы понимаете, эта ни за что теперь не захочет выпустить Шастунова из рук; она его непременно будет держать в запасе, на случай, если le vieux⁶⁰ не решится пожертвовать ей своим положением…

– Так, значит, для Lydie кончено?

– Совсем, совсем нет, – пылая победно глазами, вскликнула Базина, – совсем не кончено, но надо другим путем… Я сейчас у Татьяны Борисовны познакомилась ^61-avec la mère de Шастунов, – она из Москвы приехала, – une femme horriblement sotte^-61, с которою можно будет все сделать. Я ее завтра везу знакомиться с maman…

– Ах, какая ты умница, Nanie! – так и вырвалось у Нелли и Зизи вслед за этим новым доказательством находчивости и ловкости их сестры-руководительницы, – так мы сейчас дадим понять aux soeurs и уедем все…

– Да, и скажите Lydie, что я везу ее вечером в оперу, – у меня генерал-губернаторская ложа; кто хочет из вас, приезжай… ^62-Et qu’elle fasse une toilette a effet. Эта дура Шастунова там будет, я знаю; ее можно будет пригласить в ложу, так чтоб она видела Lydie dans tout son avantage^-62… A Дине передайте, что насчет егермейстерства у меня другая комбинация, – я сейчас еду для этого…

И, не договорив, она повернулась на каблуках, побежала – выездной ее едва поспевал за нею – вскочила в карету и покатила приводить в действие свою новую «комбинацию»…

Все это шушуканье в сенях продолжалось не более пяти минут; но время, употребленное на это, показалось вечностью оставшимся сидеть в гостиной троим или шести представительницам счастливого «племени Саватьевых». Они сидели как на иголках, сгорая нетерпением и тревогою, не находя двух слов в ответ на речи хозяйки, старавшейся, как предписывала ей обязанность, «поддерживать разговор» со своими гостями.

Но вот в дверях показались, «наконец», Нелли и Зизи… Сестры так привыкли читать в чертах друг друга, что по первому лишь взгляду на вошедших поняли, что произошло нечто еще им неведомое, но требующее немедленной перемены фронта. Сообразно с этим мгновенно изменился весь их облик: они разом, как по команде, подобрались все, поджались, словно закисли. С уст сбежала самая тень улыбки; холодным и тусклым блеском стали подернулись глаза, за несколько лишь мгновений пред тем искристо и искательно обращавшиеся на Ольгу Елпидифоровну…

– Nanie очень извиняется, – проговорила, подходя к ней, Нелли Новицкая, – у нее очень нужное дело… и она никак, никак не могла зайти… И нам также очень нужно, permettez nous de vous dire adieu, madame⁶³…

Это был точно знак дирижерской палочки. Все сестры вспорхнули с мест…

– Куда же это так скоро? – молвила учтиво-спокойно Ранцова, невольно волнуясь в то же время внутренно тем чем-то недобрым, что угадывала она за этою, слишком ясною для нее переменою обращения.

Но выходило, что у каждой из сестриц имелся какой-либо настоятельнейший повод уехать сейчас же:

– Мне очень жаль, но я принуждена… Я обещала мужу быть дома ровно в два, a теперь почти четыре, – уверяла одна.

– Поздно, мне предстоит еще целые четыре визита, – говорила другая, – и между прочим chez une amie malade⁶⁴…

– Нам надо с Lydie к madame Andrieux, – томно вздохнула Ида Фицгейм, жалостливо при сем взглянув на Ранцову (она в семье имела специальностью «бесконечную доброту»).

– Мы здесь и так с утра; не надо навязываться ближнему своему до одурения! – с холодным смехом отпустила Зизи Полинарьина, забывая и «божественный» завтрак с устрицами, и «брудершафт», который пила с этою «душкою», и чувствуя более всех остальных потребность скорее, скорее отряхнуть свои ботинки от праха ее гостиной, оказывавшейся теперь опальною.

– Очень жаль, – принужденно улыбнулась Ранцова, вставая проводить их. – До свидания, значит? – примолвила она, вспоминая их приглашение на обед к maman Саватьевой. – В четверг вы сказали, кажется?

Сестры переглянулись со страшным перепугом – они и забыли об этом приглашении!.. Прошло несколько секунд растерянного молчания…

Первая нашлась Зизи, более всех, после отважной Nanie, владевшая саватьевскою способностью выкидывать за борт все, в чем в данную минуту не оказывалось более нужды интересам «племени»:

– Да, конечно, в четверг, – залепетала она, – maman будет очень рада… Впрочем она, бедная, очень часто у нас хворает, и с нею никогда нельзя быть уверенным… Я лучше всего спрошу ее завтра и тогда напишу вам уже наверное pour quel jour⁶⁵…

И тут же, быстро переменяя разговор:

– Дина, возьми меня в сани; Нелли поедет в своей карете… Partons, partons⁶⁶!..

И все они, словно гонимые ветром, не глядя в лицо хозяйки («la belle Lydie» как вошла, так и ушла, не вынимая рук из муфты), и, торопливо притронувшись кончиками пальцев ее похолодевшей руки, вылетели за двери с порывистостью стаи уток, вспугнутой нежданным охотником.