Умякнуша словеса их паче елеа и та суть стрелы¹.

Она забралась в какую-то полуосвещенную гостиную, опустилась там у двери на диван и, закинув голову на его спинку, как бы замерла в тяжелой душевной истоме…

Но вот шаги, кто-то входит в соседнюю комнату. В отворенную дверь доносятся до нее чьи-то голоса. Ей не до них, она не слушает, но звуки их будто ей знакомы… Это, кажется, княгиня Андомская, a другой мужской голос – не голос ли ее отца?

Да, это они. Граф увел дочь сюда, в отдаленный покой, для объяснения, для просьбы, на которую отвечает она отказом…

– Я слишком уважаю себя и вас, – говорила она, подчеркивая, своим отборным французским языком (княгиня Алдомская принадлежала по воспитанию к той еще поре, когда светские дамы Петербурга говорили по-русски, как их француженки-швеи), – чтобы согласиться на это.

– Послушайте (по-французски vous: он не говорил иначе с детьми своими), – отвечал граф, приглашая ее движением руки занять место в кресле и садясь сам подле: – на днях в *** дворце я хотел познакомить вас с нею формально; вы не согласились. Теперь я у вас прошу немногого: будут танцевать мазурку – выберите ее в какой-нибудь фигуре… это вас ни к чему не обязывает далее…

– Je ne le ferai pas, mon pere²!.. Я этого не сделаю! – повторила она решительным тоном. – В танцах, как во всем прочем, я вожусь только со своими (je ne fraye qu’ avec mes pareilles), с теми, кого я знаю.

– «Со своими!..» – повторил заметно взволнованным голосом граф Наташанцев. – Довольно, кажется, что она принята в свет… и вы могли видеть, какого милостивого внимания была она предметом.

– Мне это совершенно все равно, – высокомерно возразила ему дочь, – я не привыкла руководиться во мнениях моих о людях степенью их фавора.

Красивый старец тоскливо повел на нее глазами.

– Да что вы, наконец, имеете против нее? – вырвалось у него против воли, с тут же сказавшимся чувством сожаления за этот вопрос, который, он чувствовал, мог вызвать целый ряд неприятных для него ответов.

Но она ответила самым лаконическим образом:

– Вы должны сами это знать, батюшка!

Он судорожно задвигался в своем кресле.

– Вам оклеветали ее… Завистницы и злые языки наговорили про нее нелепостей… Когда женщина, как она, столь же умна и талантлива, сколько хороша собой, у людей… у нас в обществе в особенности… является какой-то зуд злости, страстное желание растерзать, разорвать на клочки ее репутацию…

– A куда она своего мужа дела? – прервал его хлесткий и жесткий, словно палочный удар, вопрос дочери.

– Куда? – пробормотал он уже озадаченно. – Он… он живет в деревне…

– Потому, что она с ним жить не хочет?

Он не отвечал.

– Потому что она почитает положение свое не достаточно блестящим и добивается высшего, – продолжала ядовито княгиня, – потому что она в своей дерзости мечтает заменить в вашем доме мою покойную мать?..

Наташанцев с каким-то будто испугом воззрился на нее, будто только теперь в первый раз, вследствие этих слов ее, формуловалось для него с полною ясностью то положение, в каком «стояли вещи»… Но эти же слова вместе с тем подняли со дна его души всю силу его чувства к той, к которой с такою, видимо, ненавистью относилась его дочь… «Рано или поздно надо было этого коснуться, – пронеслось в его мысли, – а раз она первая начала, тем лучше, я не остановлюсь»…

– A если б и так! – заговорил он горячо и спешно, как бы для того, чтобы не дать ей времени на возражение. – Я до сих пор жил единственно для вас, для моих детей. Брат ваш и вы, надеюсь, не можете упрекнуть меня в том, чтоб я не заботился устроить самым завидным образом ваше благосостояние. Вы выделены, богаты оба, в видных положениях; я никогда не тяготел над вами моею отцовскою властью – чего же еще больше вам нужно?.. Оставьте же и мне, – визгливо крикнул он в заключение («они не имеют права запретить мне это!» – подстрекал он сам себя внутренно, досадуя на себя же за тот надменный, владычный вид, с каким слушала его дочь), оставьте и мне, наконец, под старость, право пожить для себя, для счастья… каким я его понимаю и хочу! – прибавил насколько мог энергичнее он.

– Старость! – повторила она с ироническим выражением. – Вся-то беда в том, mon père, что вы слишком молоды!

– Вам до этого дела нет! – пылко воскликнул он на это.

Она с своей стороны старалась говорить как можно хладнокровнее, но слова ее шипели, как раскаленное железо в воде:

– Я и брат мой поэтому и не протестовали, не касались ваших… сердечных дел, пока они оставались вашим личным делом… Но раз вы желаете навязать нам их последствия, раз вы не только не хотите подумать о том стыде, которым покрыл бы нас брак ваш… с такою женщиной, – подчеркивала княгиня Андомская, – но забываете еще и уважение к самому себе, к обществу, к которому вы принадлежите по рождению (le respect que vous devez à vous même, à la caste à laquelle vous appartenez³)…

– Это еще что, при чем тут мое общество! – прервал ее отец, придираясь к этому слову, чтоб отвлечь течение ее болезненно отзывавшихся в душе его упреков.

– Noblesse oblige, mon père⁴, a в теперешнее время тем более! – произнесла она с какою-то печальною наставительностью, задушевный тон которой сильно поразил его (не обычное ей тщеславие – высокое чувство родового достоинства говорило теперь в ней), – вы видите, что готовится: демократическая волна заливает нас отовсюду; нас разоряют, отымают у нас все прежнее значение…

– Да, une révolution sociale, – невольно, сквозь зубы, подтвердил он.

– A мы, – и глаза ее лихорадочно блеснули, – мы ничего не умели, не умеем отстоять, мы даем себе пустить кровь изо всех жил… У нас скоро останутся одни наши имена и наши предания… И вы, один из уважаемейших, из виднейших людей нашего общества (de notre bord), вы хотите дать собою пример презрения к этому последнему нашему достоянию, желаете попрать ногами (fouler aux pieds) ваше имя, вашу незапятнанную до сих пор жизнь, уважение к вам детей ваших… tout ce qu’on nomme respect humain⁵! – воскликнула княгиня, – из-за прихоти какой-то авантюристки, которая навязывается вам в жены от живого мужа!

Наташанцев, весь бледный, поднялся с места. На его изящных и выразительных чертах сказывалась вся та мучительная борьба, что разрывала ему сердце в эту минуту. Так много отзвуков находили в нем эти жестокие… и «справедливые» дочерние укоры!.. Да, он был до сих пор безупречный семьянин и слуга своего долга, он честно носил громкое имя и заветы своих предков, он… Быть может, если бы «не так язвительно, не так обидно» говорено было о женщине, для которой он забывал все это, свое прошедшее, он нашел бы еще в себе достаточно сил для противодействия увлекавшему его водовороту… Но нет, ее «оскорбляют так беспощадно, так безвинно», ее «заедят, если б он»… Нет, он обещал, он «навсегда уже связан с нею», связан всем, что дорого и свято человеку, – страстью, жалостью, рыцарским долгом…

– Оставим это! – торопливо, резко выговорил он, спеша теперь «покончить скорее с этим». – Я не изменю своего решения.

Она встала в свою очередь с искаженными чертами, с прерывавшимся тяжело дыханием.

– А я клянусь вам, отец мой, что я подвигну небо и землю (que je remuerai ciel et terre), чтобы помешать вам опозорить себя и имя, которое носила моя покойная мать!

Он каким-то отчаянным движением махнул рукою и с поспешностью юноши вышел, выбежал из комнаты.

Княгиня еще раз перевела дух, судорожно отряхнула свой кринолин и медленно последовала за ним.

Кира Кубенская (последняя часть разговора звучала на таких высоких нотах, что она ее невольно услышала из своей комнаты) отделилась от спинки дивана, о который опиралась она, откинула капюшон на затылок и вся как-то выпрямилась.

– Так и тут может быть свой фанатизм? – прошептала она и глубоко задумалась.

A та, из-за которой «фанатизм» этот разводил отца с дочерью, чувствовала себя в эту минуту на самом верху блажества… Вот она наконец, та кульминационная точка, к которой устремлены были все заветные помыслы ее жизни. Она проникла, достигла!.. Двор, милостивые речи, ласковые улыбки – «с тех уст»!.. A кругом завистливые женские и восхищенные мужские взгляды, сладкое жужжание льстивых слов, сдержанный шепот страстного желания или дальновидное искательство пред восходящею, объясняла она себе, новою светскою звездой, какою становилась она. После тех двух балов в высших сферах она является уже равноправною со всеми этими «гордячками», благосклонности которых она тщетно добивалась в течение целых почти десяти лет… Что ей за дело теперь до них, до их доброжелательства или до их злобы! Она отвечает торжествующим равнодушием на их высокомерные усмешки, на то, чуть не гадливое выражение, с каким они, опустив глаза, поспешно прижимают к себе рукой свои пышные юбки, когда она проходит мимо них, будто с тем, чтобы не осквернить себя прикосновением к газовым волнам ее костюма июля месяца… «Пусть их тешатся!» Победа ее над ними очевидна для всех. Их мужья, братья, отцы – «все они» у ее ног. Дворская ласка к ней как бы дает освящение и давнишнему их культу ее вызывающей красоты, и ее смелым отношениям к старой «буржуазной» нравственности. Они спешат теперь к ней публично, пред лицом этих дочерей своих, жен и сестер, с курильницами того фимиама, в который они до сих пор довольствовались лишь кидать тайно щепотки на тесном алтаре ее гостиной. К давно знакомым ей присоединяются ежеминутно новые, чающие ее благоволения… Сам князь Черниговский просил сейчас представить его ей и, сияя из-под золотых очков блеском живых глаз, выискал для нее в сокровищнице своей неисчерпаемой любезности одно из своих тончайпшх, проницательнейших «mots heureux»⁶; она вся даже вспыхнула от самодовольства – и от намека, заключавшегося в этом mot… Да, она достигла, достигла! Ее внесло наконец долго противным ей ветром в те глубокие воды, к которым так давно направляла она свои паруса; пристань в виду – замужество ее с графом Наташанцевым представляется теперь в ее воображении уже ни чем более, как подробностью — «un détail»…

Она несется в эту минуту в польке с гусаром Шастуновым, от которого не могла отделаться целый вечер. Она не хотела дать ему ни одного из своих ^7-contrendanses, приберегая их для «cavaliers plus sérieux»^-7 и ввиду нерасположения Наташанцева к этому «пупырю», как называл его Троекуров… Она была притом в таком вознесенном настроении, что «Basile mon fils» представлялся для нее уже очень мелким и «противным» со своим кривым носом и «гостинодворским» характером головы, вдавленной в непомерно развитый торс, с «глупо» приподнятыми плечами… Он это чувствовал со своей стороны и с тем большею назойливостью приставал к ней, тем упорнее вертелся кругом нее (он был вообще из числа тех мух в человеческом образе, что тем неотступнее лезут, чем их нетерпеливее отгоняют)…

– И неловок ведь как! – совсем уже сердито вскрикнула она на половине тура, чувствуя и видя, как он шпорой оборвал целое полотнище газа с ее юбки.

Она остановилась, скинула поспешно руку с его плеча, пока он весь красный от смущения суетился над куском, обмотавшимся кругом его гусарского сапожка…

Кто-то подле засмеялся.

Она нахмурилась:

– Finissez en donc⁸! – крикнула она на него.

– Moi je ne sais pas vraiment⁹, как это случилось, – забормотал он, теряясь еще более.

– Пойдемте, ma chère, я вам покажу, где уборная, – сказала видевшая это со своего места у стены (она давно уже состояла на положении «tapisserie»¹⁰ в свете) Варвара Петровна Мосягина, спеша ей на помощь.

Они ушли из залы. Basile побежал за ними, дождался у дверей уборной, пока, уколотая и подшитая на прежний лад, не вышла из нее красавица, и кинулся к ней с извинениями и изъявлениями. Ее досада успела пройти, она усмехалась теперь в ответ на его нудные, но, она не могла сомневаться, искренно «влюбленные» речи.

– Вы мне телеграфировали в прошлом году ^11-de Moscou, что вы мною «особенно займетесь», – расписывал он, – et moi je comptais là dessus^-11 с таким восторгом. A вы вместо этого и совсем меня к себе не пускаете, я вас еще ни разу в этом году не видал одну… вы даже на письма мои ни на одно не отвечали…

– Потому что это все вздор и пустяки, – говорила она в ответ, делая усилия идти скорее вперед (она не решилась отказать ему «в счастии вести ее под руку»), между тем как он, напротив, старался как можно более замедлять шаги, – неужели вы, в самом деле, еще такой ребенок, что не понимаете шуток и могли вообразить себе, что я приму все эти ваши декларации, вздохи и письма au sérieux¹²?

Его всего перекосило от задетого самолюбия.

– ^13-Moi j en vaux bien un autre! – прошипел он. – У вас теперь, я знаю, только этот старик в голове. Все dans le monde^-13 говорят, что вы хотите за него замуж выйти… И вас за это в куски рвут, я вам прямо скажу…

– Да какое вам до меня дело, оставьте меня в покое! – крикнула она на него, силясь выдернуть руку, которую он страстно прижимал к себе локтем.

Шастунов удержал ее.

– Он стар, a я молод, – продолжал он, не слушая ее, как все тупые люди, силясь прошибить стену лбом, – и я гораздо богаче его, et puis moi je suis prince, et c’ est plus que comte¹⁴…

– С чем вас и поздравляю! – перебила она его со смехом.

– ^15-Non, attendez! – упорно промолвил он. – s’il veut vous épouser, moi je veux aussi^-15!

Она так и покатилась – благо были они теперь одни, проходя чрез пустую комнату, – звонким, неудержимым смехом. Ей вспомнилась Аглая, их последнее объяснение в Сицком[54], встреча с нею в Москве, ее самодовольная тупость, как бы вылинявшая и на лице этого «мальчишки», пресерьезно мечтающего отбить ее у ее «cher, cher, cher ami»… Bce это в тот миг показалось ей так забавным, так «непроходимо-глупым»!..

– Послушайте, – бесцеремонно сказала она под этим впечатлением, – ведь это вы только с вашею маменькой способны на такие наивности…

– Maman – пожалуй, я не спорю, – отпустил он на это с самым внушительным видом, – ^16-mais moi je ne suis pas bête, je vous en réponds! Я сделаю карьеру, j’ai le temps, как и ваш monsieur le comte. Et moi je vous adore и умоляю вас de me donner la préférence sur ce vieux!.. Moi en général я очень нравлюсь женщинам, – moi j’ai des preuves^-16, – добавил он как бы последним, неопровержимым уже аргументом, – отчего вам меня не полюбить?

Ольга Елпидифоровна перестала смеяться.

– Довольно шутовства однако, mon prince, – промолвила она, окидывая его взглядом, от которого так и повеяло грандамой, какою она теперь уже всецело чувствовала себя, – вы меня одолжите, никогда более – слышите, никогда! – не возобновляя этого разговора со мною.

Он, что говорится, совершенно опешил вдруг, заморгал растерянно глазами…

– Moi je… moi je voulais¹⁷… – несвязно забормотал он.

– Ах, кажется, мазурка начинается, – перебила она его, освободила из-под его руки свою, кивнула ему слегка головой и, чтоб отнять у него возможность дальнейшего разговора, обратилась вдруг к стоявшему у дверей бальной залы Гундурову с весьма неожиданным для него вопросом.

– A вы никогда не танцуете, Сергей Михайлович?

Он вскинул на нее глаза чуть не испуганно, видимо не поняв даже, о чем она его спрашивала… Она чуть-чуть усмехнулась и прошла мимо… Он опять ушел весь в себя, в свою задумчивость, в далекое прошлое, к которому только что уносилась его мысль…

Это был первый бал, на котором он присутствовал после десяти лет, после тех дней… Был тоже праздник тогда… Он стоит на подмостках в черном плаще Гамлета… О, молодость, о, незабвенные, нестерпимые и блаженные муки… и те лазурные, васильковые глаза, и золотистые волосы, и голос робкий, и трогательный, как пение малиновки, – о, где, где все это!.. A там – тот ужас, та минута, когда он увидел ее с сомкнутыми веками, покрытую цветами… цветами Офелии, и свет выкатился из глаз его, и он упал на руки Ашанина… Десять лет не могли смыть всю эту горечь, это отчаяние. Сердце его очерствело; он чувствует сам: к этому сердцу нет более доступа; одна голова его, словно беспощадный жернов, размалывает теперь неустанно сложные задачи предстоящего отечеству его нового строя жизни… Он глубоко верит в дело, которому он служит, верит все тою же своею одиноко работающею головой; замкнувшееся сердце не допускает сожаления о всем том заветном прошлого, что развеет навеки, разметет безвозвратно по лицу Русской земли это дело. Fiat justifia, pereat mundus¹⁸!.. «Да и о чем жалеть»?..

Он поводит безучастно глазами по головам этой чуждой ему, незнакомой светской толпы. «Великая пустыня человеков»!.. «Счастие миллионов», – каким-то механическим процессом мысли говорит он себе вслед за этим. И вдруг под гром музыки и топот танцующих вспоминается ему, каким-то налетом текст Писания: «Не о хлебе едином жив человек».

– Сергей Михайлович!

Он оборачивается.

Пред ним стоит домино с желтою розой.

– Сергей Михайлович, не знаете ли вы одного адъютанта, барона Грюнштейна?

– Адъютанта герцога… Знаю! Вы желаете его видеть?

– Он из умников, – засмеялась она, – говорит, что танцует только ^19-«avec les dames qui savent causer», и удостоил пригласить меня поэтому еще на нашем бале на сегодняшнюю мазурку. Она уж началась, a я совсем было забыла, что приказано к мазурке снять домино и быть в toilette de bal^-19. Я сейчас переоденусь, a вы, если увидите его, попросите за меня извинения и чтоб он немножко подождал – я сейчас буду…

Она двинулась… и остановилась.

– Слышите? – шепнула она Гундурову.

Близко к ним стоял знакомый уже читателю седой господин с миловидным женственным лицом и со спокойною, но чуть-чуть насмешливою улыбкой внимал громкой речи другого, стоявшего рядом с ним в мундирном же фраке и ленте чиновного господина. Полголовою выше соседа, статный, прекрасный, с линиями головы и длинной шеи образцовейшего рисунка, словно срисованный – собственною рукой любовно срисованный – с фотографии английского лорда, этот последний говорил, как с амвона. Не оборачиваясь на своего собеседника, a поводя кругом ласковыми, как бы снисходящими очами – именно очами, a не глазами просто – он приятнейшим бархатным баритоном протяжно и внушительно ронял одно за другим, будто многоценные жемчужины, слова свои с уст (разговор шел, очевидно, все о том же крестьянском вопросе и именно по поводу съехавшихся в ту пору в Петербург дворянских депутатов «второго призыва»):

– Le jus romanum nous a légué la formule de l’éternelle justice, – вещал он: – audiatur et aetera pars. Il serait de toute équité, ce me semble, d’accorder aux délégués de la noblesse le droit de libre discussion des éléments de notre futuv jus rusticum élaboré par la sollicitude éclairée des редакционные комиссии[55].

Он остановился на миг, как бы с тем чтобы дать своему собеседнику время вникнуть и зарубить в памяти все изящество и вескость выговоренного им мнения, и с мягкою, несколько уже игривою улыбкой продолжал по-русски:

– Я, конечно, не полагаю сказать этим вашему превосходительству что-либо новое, но осмелюсь напомнить в настоящем случае, что для гармонического вообще процесса государственного оркестра не всегда достаточно, однако, аппробующего гула волторн; нужны нередко и прямое порицание гобоя, и пчелиная насмешка маленькой флейты.

– Нравится вам? – проговорила княжна на ухо своему спутнику. – Это, говорят, восходящее светило… Фамилия его Паванов²⁰; он у немцев в Риге выучился так ораторствовать…

Гундуров не успел ответить.

Миловидное выражение лица седого господина внезапно изменилось: что-то едкое и жесткое сказалось теперь в его усмешке, в тоне его ответа:

– Хорош был бы «государственный оркестр», если б его предоставить «благородному российскому дворянству»!.. Libre discussion²¹ имело оно время заняться всласть в своих губернских комитетах и совещаниях. Посмотрели бы вы, что из этого вышло! Невообразимый хаос самых нескладных, противоречащих друг другу по самым основным пунктам вопроса, диких и корыстных мнений (у нас в комиссии с величайшим трудом могли составить из них свод), из которых иные не только «государственного», но и никакого человеческого смысла не имеют… На кошачью лишь разве музыку – вот на что способны ваши благородные дворянские инструменты!.. A они с претензиями на советы и контролирование правительства! С какого права, в силу каких антецедентов²²? – вскликнул уже он, сверкнув глазами. – Русская история выработала со своей стороны формулу, на которой вся она и выросла: царь повелевает, a все классы народа безразлично и безответно повинуются… Воспитанная на энциклопедистах Екатерина вздумала было слиберальничать, попробовала созвать депутатов и тут же распустила их, убедившись, что из «libre discussion» в России может только выйти бестолочь одна или пустое горланство.

Величественный сосед говорившего моргнул своими снисходящими очами.

– И ваше превосходительство полагаете, – возразил он все с тем же изысканным эмфазом²³ в речи и произношении слов, – что по прошествии почти ста лет со времен великой монархини никакого, если дозволено мне будет выразиться по-европейски, amendement²⁴ нельзя допустить в жесткой редакции старой русской «формулы», на которую изволили вы сослаться?

– Полагаю, – засмеялся в ответ седой господин, – и тем более, что крестьянская реформа еще упрощает ее: пред нами в ближайшем будущем стоит уже бессословный, уравненный во всех правах и обязанностях народ русский, a над ним все та же единоличная, самостоятельная власть, которой останется только избирать способных агентов для исполнения своей программы управления этою безотличною массой населения.

– Une monarchie démocratique, – le césarisme de la France actuelle²⁵? – произнес как бы уже несколько инсизивно господин, списанный с английского лорда.

– Называйте, как хотите, – не в кличке дело… Разговор оборвался на этом слове.

Звонкий хохот подле них заставил в то же время Гундурова и княжну вскинуть глаза в другую сторону.

К Ольге Елпидифоровне Ранцовой (они случайно остановились за ее стулом), танцевавшей с графом Мышинским, красивым поляком, прибывшим недавно из Варшавы для каких-то, говорили, «политических» переговоров «с русским правительством», подлетела с разбега веселая тройка, состоявшая из офицера Хлыстова посредине и двух очень молодых генералов по бокам.

Она поспешно встала.

– Плечи, прелесть, загляденье! – загоготал, близко наклоняясь к ней, Хлыстов придуманную ими, согласно делаемой фигуре, фразу из трех слов.

Она усмехнулась лукаво и двусмысленно и, протягивая правую руку левому из них:

– Само собою «загляденье»! – словно процедила она сквозь пышные губы, горячо вскидывая на него и тут же опуская глаза.

– И прелесть – первый сорт! – воскликнул с новым хохотом молодой генерал, охватил ее талию и понесся с нею по зале…

– Княжна, скажите, – молвил вдруг Гундуров (брови его сдвинулись, губы иронически скривились), – как у вас в Петербурге относятся к этим откровенностям: «с аппробующим гулом волторн», или с «пчелиною насмешкой маленькой флейты»? А по-моему, «гобою» этого вашего «восходящего светила» разразиться как раз было бы у места на этого рода мотив.

Она не ответила, кивнула ему в знак прощания и отправилась переодеваться.