Si cadendum est, coelo cecidisse velim.

Приезжий остался один… но не надолго. В дверях показался стройный облик домино с желтою розой, о котором он только что думал… Он поспешил к ней.

– Вы наконец покончили с государственными делами? – спросил он ее, смеясь.

Она окинула его быстрым взглядом, заметила висевшего у него на груди червонного короля…

Боже мой, неужели?.. неужели случай доставляет ей возможность выговорить все, все, чем полна ее мысль, «чем живет она душой», – и быть выслушанною, произвести впечатление?.. Неужели вот сейчас, сейчас, после неудачной попытки с Вилиным, должны исполниться заветные ее мечтания, все, чего тщетно добивалась, к чему напрасно рвалась она до сих пор?.. О, лишь бы только нашлась в ней сила неотразимого убеждения, нашлись те пьшающие огнем глаголы, которыми древние пророки «жгли сердца людей!» – проносилось у нее в голове из едва ли не единственного стихотворения Пушкина, которое почитала она достойным своих сочувствий…

– Вы почему думаете, что я говорила о государственных делах? – молвила она, стараясь подавить невольную дрожь голоса и расходившееся в ней внутреннее волнение.

– Достаточно для этого одного вида того, с кем вы говорили, – тем же веселым тоном ответил капуцин, – о чем ином может быть речь с графом Вилиным!.. Позволено ли будет узнать, о какой именно статье свода законов шла у вас с ним речь?

– Я говорила с ним не о законах, – проговорила она, придавая особенную серьезность тону своих слов, – a o его новом назначении…

– Каком?!

Желтая роза вскинула на него изумленно глаза:

– Ведь он поставлен во главу комиссии по крестьянскому делу…

– В самом деле? Я не знал, – сказал он самым естественным тоном.

Она еще раз повела на него взглядом… и тут же успокоилась. «Он не желает, чтоб его узнавали, – объяснила себе она, – он притворяется незнающим того, что знает со вчерашнего дня весь Петербург. Тем лучше, так объясняться с ним легче»…

– Да, – сказала она громко и решительно, – и я ему передала то ужасное впечатление, какое произвело это назначение его на всех, кому дорого благо России и слава Государя… Государя, от которого так много ждет она, – прибавила она уже дрогнувшим голосом.

– О, о, – засмеялся капуцин, – так-таки и передали bel et bien¹?.. С какою же целью?

Она смутилась на миг.

– Чтоб убедить его отказаться от того, что в его руках… может только погубить дело…

– А он, – спросил насмешливо ее собеседник, – он, разумеется, поспешил сейчас же признать основательность ваших резонов, поедет завтра в Зимний Дворец и попросит там сложить с него то, на что он, по-вашему, не годится?

Она вся вспыхнула под своей маской; эта ирония, это отношение к ее словам, как к чему-то не серьезному, ребяческому… О, как это было больно ей! На ресницах ее заискрились слезинки…

– О, прошу вас, не говорите со мною так! – вырвалось у нее неудержимо из груди. – Вы много для себя полезного можете услышать от меня; до вас, в вашем положении, редко доходит правда…

– Почему вы так думаето? – перебил ее капуцин с новым, искреннейшим, повергшим ее в первую минуту в величайшее недоумение смехом. – В нашей обители братия обязана, напротив, говорить и выслушивать правду, только правду.

Но заблуждение ее не рассеялось от этих слов: она поняла только, что «не так» следовало ей говорить, не этим «прямым обращением к лицу», а сохраняя условные приемы маскарадного языка.

– Я слышала о вашем уставе, – поспешила она ответить, стараясь теперь попасть в шутливый оттенок его тона, – но я именно хотела сказать, что в «вашем положении» вы слишком отдалены от мира. Ваша «обитель» на высотах, и правда, наша дольняя, простых смертных правда доходит до вас с величайшим трудом. Ваши стены так неприступны, так ревниво охраняемы… Как проникнуть чрез них к вам?..

– Вы прекрасно говорите, – ответил он, глядя ей пытливо в глаза, – но чего бы вы собственно желали?

– Я? Чего бы я хотела? – воскликнула она, сверкнув ему в ответ пламенным взглядом, – я отдала бы, кажется, всю жизнь, чтобы там, в «вашей обители», знали, сколько можно сделать здесь великого и доброго… Ведь у монастырей есть свои земли и население, – добавила она, все также силясь держаться условности и игривости маскарадного языка и делая это крайне неловко, – и вы несомненно желаете, чтоб они были счастливы… Все, все зависит от того, чтобы к вам доходили голоса истинных друзей народа, а не тех, кто заинтересован держать его как можно долее в рабстве и невежестве…

Капуцин чуть-чуть пожал плечами:

– Из ваших красноречивых слов я заключаю прежде всего то, что патер Вилин остался глух к вашим словам, а затем…

– А затем, – горячо перебила она его, – что я всею моею душой жажду, чтобы великая воля Того, Кто хочет дать свободу миллионам своего народа, не могла быть извращена Вилиными и компанией!..

Если б она могла заглянуть в этот миг под маску своего собеседника, она прочла бы то сочувственное выражение, которое горячность ее слов вызывала на его лице. Но он не хотел почему-то высказать ей это сочувствие; он счел нужным, напротив, насмешливо вздохнуть и проговорить с комическим эмфазом:

– О, Шиллер, где ты!

Она вздрогнула, словно под душем ледяной воды.

– Отчего «Шиллер»? – недоумело пролепетала она.

– Я помню в его Дон-Карлосе, в этом же роде, говорит маркиз Поза королю. Хотя я не Филипп Испанский, и вам не угрожает тот трагический конец…

– Что же, – не дала она ему договорить, вздрагивая от возбуждения, уносившего все ее существо, – я готова всегда ответить за свои убеждения… Куда хотите: в монастырь, в ссылку!..

Она услышала новый смех его под маской:

– Еще бы! Я не сомневаюсь, чта это доставило бы вам большое удовольствие.

Она теперь почти с ужасом обернула к нему голову:

– Это что же значит?

– Есть натуры, для которых мученичество – приятнее конфет. А вы, кажется, весьма из этих натур. Середки нет в вашем воображении, не правда ли: власть, влияние, или ссылка, заточение?

– Влияние, – повторила она как бы машинально, высоко дыша грудью, – да, для блага, для счастия людей… человечества…

– О, какие громкие слова… и какая самонадеянность, княжна! – как бы подчеркнул капуцин.

– Вы меня узнали!.. – смущенно пробормотала желтая роза.

– Я вас знаю, – отвечал он не сейчас, – и мне вас жаль.

– Я не прошу жалости, – пылко воскликнула она на эти слова.

И тут же, считая нужным говорить «более прилично»:

– Чем могла я возбудить в вас это чувство? – спросила она мягче.

Чем-то необычайно участливым, добрым зазвучало для нее в его ответе:

– Вы губите напрасно свою молодость, мне кажется… да и не кажется только – я уверен! Мы живем далеко друг от друга, но я могу верно сказать вам, что происходит с вами. Вы томитесь, алчете, ищете… Чего? Вы, в сущности, сами этого не знаете. Вы чувствуете только в беспокойной душе своей какой-то задор, муку по чему-то неженскому, ненормальному в женщине. Ваша жизнь не удовлетворяет вас… Она вас никогда не удовлетворяла, не правда ли?

– Да, – растерянно ответила она.

Боже мой, кто же с нею говорит, как может знать он ее так?.. И голос его теперь, как будто не тот, что в первые минуты их разговора… Но чей же, чей же это голос?!

– A знаете почему? – продолжал незнакомец. – Потому что вы исключительно живете умом… Посмотрите (они подошли теперь к одной из дверей танцевальной залы): вот пред вами блестящий праздник, музыка, огни, вихрь танца… Я знаю, что вы мне скажете, – быстро примолвил он, предваряя ее возражение: – vanité des vanités², ярмарка тщеславия. Ну да, я знаю, кругом знаю, – весело молвил он, – но все же за этим есть и другое. Вот вам лица ваших сверстниц; посмотрите, как они горят, как блещут их глаза, – ведь этого не подделаешь, – они искренно веселятся, их в этом вальсе уносит теперь лучшее, что имеется у них: их молодость, их вера в будущее и та крупинка поэзии, которая есть в каждой душе и à ses heures³ сказывает себя ей… A вы, княжна, отдавались ли вы когда-нибудь этому уносящему часу молодости? На этом сверкающем бале вы одни, точно старый статс-секретарь, заняты государственными соображениями и забываете из-за них все и вся…

– Себя не переделаешь, – мрачно промолвила она.

– Положим… но исправить себя всегда можно…

– На что?

– На то, что правильно, возможно, осуществимо… Прежде всего, будьте тем, чем Бог вас сделал, – женщиною, – произнес он с какою-то особенною ласковостью в голосе.

– Безличностью, то есть? – презрительно уронила она на это с губ.

Он поглядел на нее избока.

– A можно просить вас сказать откровенно: чего вы достигли до сих пор своею неженственностью? Вот вы сейчас говорили с графом Вилиным, со мною… у вас, вероятно, до этого было немало деловых разговоров и со многими другими лицами… Остались ли вы довольны ими и полагаете ли вообще, что ревность ваша о благе «человечества» может привести вас к чему-нибудь серьезному?

Она не ответила: он затронул самую больную струну ее… Нет, ничего она не достигла до сих пор, ничем не удовлетворила того, что скребло в глубине души ее и подвигало ее на всю эту ее суетливую и бесплодную деятельность!..

– A что хуже всего, – беспощадно говорил далее капуцин, – что вы все-таки для других остаетесь женщиной и что они в массе могут судить о вас только под этим углом зрения… То, о чем вы так горячо говорили мне сейчас, например… я вам говорил, – я вас знаю, знаю, из какого чистого источника шли ваши слова… Но другой на моем месте не мог ли почесть их за игру, за приманку, за которою скрываются иные, личные мотивы прямо женского характера?..

Он почувствовал, как мгновенно под его локтем лихорадочно вздрогнула ее рука. Но вся гордость ее натуры пробудилась вместе с этим чувством невольного, как бы бессознательного стыда.

– Если бы такие мотивы существовали у меня, я их не скрывала бы, – произнесла она звенящим какою-то вызывающею отвагой голосом, – a пока я говорю другое, никто не имеет права подозревать меня в них!.. Вы позволите мне вас оставить? – домолвила она, принимая свою руку, кивнула и быстро прошла в бальную залу.

«Ничего, – сказал себе мысленно приезжий, глядя ей вслед, – предварить ее не мешало: ей здесь добром не кончить… A натура интересная, бесспорно»… И он задумался.

Кто-то притронулся к его плечу. Он обернулся…

– Что, довольно с тебя червонного короля? – спрашивал его шепотом граф Пердро.

– Совершенно довольно; можешь взять его себе обратно.

– Давай, давай! – молвил с живостью тот. – Я подойду с ним сейчас к Линютину и озадачу его. ^4-«Lappétit vient en mangeant, – скажу ему, – mais pour vouloir trop manger du русское дворянство il vous viendra la pépie»[51]. Hein il est joli le mot^-4?

Товарищ его расхохотался невольно этой глупости. Расхохотался, обернувшись к ним, и стоявший к ним до сей минуты спиною у тех же дверей и слышавший эти громко произнесенные слова еще молодой, среднего роста, человек в черном фраке безо всяких орденских отличий, похожий выражением лица не то на Тьера, не то на другого государственного человека, графа Кавура⁵ (счастливая звезда которого стояла в эту пору на зените своей славы), с чем-то притом своим, едко-остроумным, в складках рта, в резко выдвигавшемся вперед подбородке. Звали его князь Бекович.

– Il y en de moins mauvais – et de plus mérités⁶! – сказал он как бы веселым укором.

Несколько сконфуженный Пердро готовился ответить, как в эту минуту приблизилась к князю нескончаемая и мрачная фигура графа Вилина.

– Я имею вам сказать два слова, князь.

– Сделайте одолжение, граф!

И Бекович выступил на два шага ближе к нему, в танцевальную залу.

– Имев удовольствие познакомиться с вами сегодня и имея в виду наше ближайшее ныне совместное с вами служение, – загудел опять над его ухом похоронный бас графа Вилина, – я буду вас просить, в личное мне одолжение, a также и ввиду особых, мне известных обстоятельств, сказать мне, поскольку вам ведомо, кто эта женская особа в маскарадной одежде, идущая под руку с молодым человеком, не состоящим, как и вы, в коронной службе, как я могу о том судить по его партикулярному фраку?

– Эта высокого роста особа в домино?

– Да, да, точно: мне известно, что эта одежда называется «домино».

– С желтою розой под капюшоном?

– Да, с большим цветком желтого цвета.

Бекович поднял на него глаза и язвительно улыбнулся:

– Она в маске, граф.

– Точно, вижу: лицо прикрыто маской.

– Так как же вы хотите, чтоб я вам ее назвал?

– Вы с нею не знакомы?

– Это все равно: называть имя особы под маской не имеет никто права.

Сановник недоумело поглядел на него с трехаршинной высоты своей, поправил круглые очки… и вдруг вспомнил:

– Вы это точно правы, – глухо, внутрь себя, захихикал он, – это, я слышал, входит в правила сего рода забав… Надо вам сказать, князь, – примолвил он, как бы уже конфиденциально, – что я никогда маскарадов не посещал, да и вообще, ввиду моих, с ранних лет, постоянных государственных занятий, старался всегда избегать светских развлечений.

Бекович, покусывая губы, счел нужным одобрительно повести головой.

– A этот молодой, не служащий и не имеющий на себе маски человек, – продолжал между тем Вилин, – имя его не составляет тайны?

Князь уже громко рассмеялся:

– Так же мало, как то, что солнце греет и зимою холодно. «Этот молодой человек» – товарищ мой по редакционной комиссии и по принадлежности к «коронной службе», – подчеркнул он, – Сергей Михайлович Гундуров.

– А-а! – протянул сановник. – Я много слышал о его дарованиях и даже учености. Очень рад, что имею возможность познакомиться заранее с характером, так сказать, его наружности…

Он примолк, словно оборвал. Бекович с любопытством глядел на ного… И вдруг нежданно он засмеялся своим глухим и как бы уже не хотевшим прекратиться теперь смехом:

– A вот, – сказал он князю, – вы не хотели сообщить мне имя этой особы с большим цветком, a я знаю, кто она, мне раньше сказали. Это княжна Кубенская, фрейлина одна.

И сановный оригинал-гигант, завернув на своих огромных ступнях и продолжая веселить себя собственным смехом, отошел от своего собеседника, действительно пораженного этою выходкой.

– Князь, – подошел к нему наш приезжий в коричневом капуцине, оставшийся стоять у дверей в продолжение этого времени, – до меня долетело сейчас в вашем разговоре имя княжны Кубенской. Я имею особые причины быть в этом случае нескромным: можете ли вы мне сообщить, что мог сказать вам о ней ваш длинный собеседник?

– L’illustre homme d’état et orateur de la droite⁷! – засмеялся тот своим острым смехом. – Ничего не понимаю: он начал с того, что спросил меня, кто эта маска, a когда я, само собою, отказал ему в ответе, он назвал мне ее во всеуслышание.

– Вы знакомы с княжною? – спросил опять капуцин.

– Знаком, как же!

– Благоволите к ней?

– Очень, очень! – с жаром молвил Бекович.

– Так передайте ей об этом эпизоде; я имею основание думать, что вы окажете ей этим услугу.

– Сейчас же; очень вам благодарен.

Они подали друг другу руки. Бекович направился в сторону княжны и Гундурова. Капуцин исчез в дальних покоях… Он искал Пердро.

Бонмотист⁸, очень довольный вечером, в устройстве которого принимал усерднейшее участие, и похвалами, которые получены были им по этому случаю, сидел одиноко в полутемном углу и, сняв маску, жадно пил сельтерскую воду пополам с шампанским, отдуваясь от жары и двух суток тревожной беготни:

– ^9-Ah, mon cher, mon cher, – крикнул он, – ступай сюда, садись!.. C’est-il réussi la soirée d’aujourd’hui, hein? Хочешь шампанского?.. A ты слышал la nouvelle romance de Tsips^-9 (так называл он интимнейшего своего друга, весьма любимого тогда в петербургских гостиных, композитора и пианиста Леви) на мои слова:

– Послушай, – сказал ему тот, – я пришел предварить тебя, что я уезжаю…

Пердро так и вскочил с места:

– Что ты, что ты! Ignores tu l’étiquette¹¹? Разве можно отсюда уезжать до конца вечера! Подумай, ведь это может пасть на меня!

– Ничего не падет, и никто не заметит. Все меня давно забыли…

– Eh, eh on n’oublie pas un millionaire¹²!..

– Hy, как знаешь, a только я не могу оставаться; нестерпимо болит голова и душно, – a снять маски не хочу; не хочу, чтобы кто-либо и знал, что я был здесь, – понимаешь?

– Ah, hab’Verstand, – affaire de femme! Déj๳? – взвизгнул комически Пердро. Он встал в позу, поднял руку театральным жеетом и запел карикатурным английским акцентом на фразу тенора в известном трио Лукреции Борджиа⁴⁴:

– Прощай! – крикнул капуцин, махнув на него рукой и уходя.

– Eh, dis donc, – крикнул он ему в свою очередь, – если про тебя спросят, я скажу, что ты упал с дромадера. Ты мне за это поставишь завтра – я зайду к тебе завтракать – дрей-мадеры в пять рублей бутылку.

– И веревку впридачу, – не мог не рассмеяться его приятель, – после срамоты подобного каламбура тебе остается только повеситься…

Гундуров, которому княжна только что сообщила о разговоре ее с графом Вилиным (они сидели теперь в одном из углов залы), был по-видимому гораздо более смущен, чем сама она, когда князь Бекович передал ей о том, что ему было сказано тем: он тотчас же сообразил, что из этого могут «произойти для нее неприятности».

Князь, узнав, в чем дело, был того же мнения.

– Этот человек, – говорил он смеясь, – не видит ничего вне фокуса своего делового мира; он отнесет ваш разговор с ним к разряду официальных, сочтет нужным доложить о нем, меморию о нем составить… Неприятно в сущности то, – примолвил он уже серьезнее, – что, судя по тому, что он сказал вам, он заподозрил вас подосланною к нему хозяйкой этого дома; из этого могут выйти серьезные компликации¹⁶…

– Д-да, – как бы машинально подтвердил Гундуров.

Княжна Кубенская внимала им, безмолвная и незримая под своей маской, с каким-то странным равнодушием… Какое ей было дело до могущих ожидать ее «неприятностей» – и что они сравнительно с тем терзающим сознанием своего бессилия, которое испытывала она теперь!.. Да, он был прав, тот… последний, с которым она говорила… И кто он, этот странный человек… которого она приняла за другого… и который судил о ней так строго – и так верно?.. Да, он прав; все эти ее мечты «влияния», власти, – все это мыльные пузыри, тщета, дым! Она ничего, ничего не может. Ее никому не нужно, ее содействия никто не просит. Она видит, понимает: даже вот эти два самые сочувственные ей и ей сочувствующие человека в Петербурге не только не благодарны ей, но осуждают в душе то, что вздумалось ей сделать в целях, мечтала она, «общего их дела»; они даже прямо высказывают, что ее непрошенная выходка может отозваться неприятною «компликацией» для высокой особы, благоволящей к ним, и которая им гораздо более дорога, чем она… То, что она говорила, вся эта горячка ее речей, ее страстное желание служить «высоким идеям человечества» могут быть истолкованы «личными мотивами женского характера» — могли быть объяснены так тем, с кем думала она говорить. О, стыд!.. О, смех! Она смешна – больше ничего! «Дон-Кихот во фрейлинском шлейфе, – с горечью говорила она себе, – с канвовою иглой вместо копья»… И неужели действительно – с новою тоской щемило у ней сердце, – ни к чему, ни к чему не найдет она приспособить себя, свои способности, свою неиссякаемую жажду большого, широкого дела, – и нужно уступить общей людской пошлости, опустить голову, идти за всеми по избитым до тошноты колеям жизненной дороги? О, еще раз, как он был прав, этот неведомый ее собеседник: «заточение», «ссылка» были бы для нее во сто раз предпочтительнее этого давящего сознания своей бесполезности, несостоятельности всех ее душевных задач и стремлений!..

A блистательный праздник между тем сверкал кругом нее всем своим опьяняющим соблазном. Забирающий, страстный вальс Штрауса какими-то раздражающими струями лился ей в уши, бил по каким-то еще неведомым ей самой струнам в каком-то далеком уголку ее существа… «Да», – припомнились ей опять его слова: «музыка, огни, вихрь танца, и им всем весело, действительно весело; в них говорит теперь лучшее, что есть у них: их молодость и та крупинка поэзии, которая есть в каждой душе». Вот, чуть-чуть склонив венчанную белыми лилиями голову, высокая и тонкая, как сама она, с такими же бледными, русалочьими глазами, охваченная ловкою рукой статного молодого командира одного из гвардейских кавалерийских полков, проносится княжна Лонгоманова, одна из красавиц, из наиболее обращающих на себя внимание света красавиц Петербурга. Пред Кирой мелькнули на быстром повороте их сдержанная улыбка девушки, блаженно пылающие глаза ее темнокудрого кавалера… «Ils s’aiment¹⁷, – сказалось ей опять в том тайном уголке, – он безгранично верит в нее, их ждет счастие… Счастие, поэзия», – бессознательно повторяла она внутри себя, – она лишь одна «будто старый статс-секретарь»… A разве бы не могла и она… «О, если б это когда-нибудь захватило ее»… кинулось ей внезапно, как вино в голову, и не договорилось ею…

Прямо в ее сторону несется новая пара. Мчит знакомую ей «интригантку», жену «какого-то никому неведомого» камер-юнкера Ранцова, коротенький и юркий офицер Хлыстов, из «академистов». Она его тоже знает, слыпала о нем: новый продукт новой эпохи, он одновременно и нагло либеральствует в кругу «авторитетных» сотрудников, «не признающего авторитетов» Современника, и раболепствует пред властью, пред звонкими именами, пред светским успехом, пред каждым призраком успеха и власти. Он заносчив и злоязычен, лихорадочно лезет в большие люди и уже страстно ненавидим равными и низшими… Он близко, тесно прижимает к себе роскошный стан своей дамы. Она усмехается как бы невольно, но заметно отворачивает лицо свое от его пыхтящего лица…

«И это тоже поэзия?» – с новою горечью поднялось со дна души нашей фрейлины. И еще скептичнее, еще презрительнее, чем прежде, сжались ее губы под маской.

Собеседники ее исчезли, как бы не желая прерывать ее задумчивость. Она отошла от круга танцующих и побрела, направляясь в дальние покои и следя инстинктивно глазами за кое-где еще мелькавшими в толпе коричневыми пятнами мужских домино. Она, сама не давая себе в этом отчета, искала новой встречи с тем, кого за четверть часа пред этим покинула под влиянием мгновенной на него досады.

Мимо нее проходит баронесса Таль под руку с высоким остзейцем, бароном Гагерном, отцом молодой графини Наташанцевой, ее, княжны, предместницы в***дворце. Их занимает оживленный и, по-видимому, веский по своему мотиву разговор на немецком языке:

– Вас просят только не вмешиваться, – доносится до чуткого слуха княжны торопливый голос хорошенькой лектрисы, – оставьте русских покончить со своим вопросом, как они знают; нашего положения не тронут.

– Вы уполномочены сказать мне это? – также быстро спрашивал он, низко наклоняясь к ней.

Ответа уже не слышно, только затылок барона откидывается назад каким-то торжествующим движением.

Отчего же, отчего же «не тронут»? Разве ваш обезземеленный крестьянин счастливее нашего крепостного? – готова была чуть не крикнуть Кира, взорванная внезапно опять в своих заветных помыслах этою «неисправедливостью».

Но они прошли… Другой веский разговор заставляет ее невольно остановиться и прислушаться снова:

Князь Бекович стоит у дверей, в которые намерена пройти она, с рослым, плечистым, высоколобым иностранцем. Это – прусский посланник¹⁸, известный в Петербурге как страстный любитель медвежьей охоты, на которой проводит он половину своего времени. Выражение лица его, с круглым очертанием глаз и подстриженных кругом рта коротких усов, напоминает сильный, самоуверенный и жесткий облик большой хищной птицы… Еще несколько лет, и не будет имени в Европе громче его имени, – a пока он ездит, «великий ловец пред Господом», в новгородские и олонецкие леса, всего менее появляясь в свете и всего более вожжаясь с медвежатниками и серым людом страны, в которой аккредитован он своим правительством…

– ^19-N’allez vous pas trop vite? – с легкою, прирожденною ему, задержкой языка, чтобы не сказать заиканием, говорит он своему собеседнику. – Il aurait fallu, ce me semble, donner aux opinions le temps de se tasser[53]^-09.

– Раз на ходу, нам уж некогда ждать, – живо, с какою-то деланною шутливостью, возражает ему князь, – нам суждено высшею судьбою, как одному из богатырей наших сказок, бездействовать целый ряд лет…

– ^20-Pour vous recueillir, – с чуть заметною иронией прервал его дипломат, намекая на известные, разнесшиеся тогда по всей Европе слова: «La Russie ne boude pas, elle se recueille»^-20.

Бекович, как бы не слышав, продолжал:

– И потом надевать семимильные сапоги, чтобы догнать вышедших ранее нас на дорогу истории.

– Чтобы перегнать их, конечно? – вскинув на него быстрый и пытливый взгляд, ввернул тот.

– ^21-Eh, eh, – засмеялся князь своим язвительным смехом, – Dieu aidant, petit oiseau deviendra grand^-21.

Посланник засмеялся тоже:

– Chi va piano va sano**, – громко и дружелюбным тоном сказал он только.

– Нас этому учить не нужно: в России и так все пьяно, – раздался под самым ухом Бековича чей-то голос.

Он поспешно обернулся.

Подле него стоял высокий капуцин и, приложив палец ко рту, таинственно шептал ему:

– Это то, что vous autres, Slaves moscovites, appelez²² le «русский дух».

– Шут, – с невольным раздражением промолвил сквозь зубы князь, отворачиваясь, между тем как посланник, повинуясь пригласительному движению головой хозяйки дома, – они стояли не в дальнем расстоянии от ее места, – быстро направлялся к ней.

Княжна не слышала последнего разговора: глаза ее не отрывались от капуцина с червонным королем. Она еще двинулась на шаг вперед.

– О чем речь, не секрет? – проговорила она, налаживаясь на шутливый тон и относясь к Бековичу.

– Nous parlions musique, et spécialement piano, beau masque²³, – поспешил ответить за него червонный король.

Эта острота, этот французско-польский акцент…

– Граф Пердро! – вырвалось у нее невольным и досадливым возгласом.

– Perdreau rôti… d’amour, pour vous servir²⁴! – скаламбурил он на свое собственное имя, предлагая ей свой подвернутый калачиком локоть.

Но, к некоторому изумлению его, она, не отвечая, скользнула мимо и исчезла за дверями.