^1-Чертог сиял; гремели хором

Певцы при звуке флейт и лир;

Царица голосом и взором

Свой пышный оживляла пир^-1.

Wir sind nur insofern zu achten, als wir zu schatzen wissen².

^3-La cour est comme un édifice de marbre: elle es composée d’hommes fort durs, mais polis^-3.

В большом здании, на одной из главных площадей Петербурга, по всему протяжению нижнего этажа сияли огни. Там давался большой маскарадный бал.

Это был самый блестящий, самый привлекательный и, выражаясь не изобретенным еще в ту пору выражением, самый «интеллигентный» дом Петербурга той эпохи, к которой относится наш рассказ. В нем как бы веяло живою традицией Екатерининского Эрмитажа, Екатерининского ума, Екатерининского вкуса к дарованиям, к мысли, к культуре… Обаятельная хозяйка этого дома одарена была драгоценнейшими в ее высоком положении качествами: широким объемом помысла, твердою инициативой воли и тем бесценным даром умственной зрячести — проникновения и оценивания людей по настоящей мере их способностей и того дела, на какое они годны, – без которого нет великих в человеческой истории. Она заботливо дознавалась об этих людях, привлекала их к себе, очаровывала своею милостью, отзывчивостью и усвойчивостью своего ума. В небольшом, тщательно избранном кругу ее обычных четвергов дипломаты и государственные деятели, светские красавицы и изощренные царедворцы ветречались со скромными, дичащимися, ни в какой иной гостиной не показывавшимися учеными; русский писатель обменивался здесь речью с иностранным собратом, с путешественником, только что вернувшимся из какого-нибудь еще неведомого угла вселенной; многообещающий молодой художник внимал поучительной для него беседе патентованного специалиста со многовидевшим любителем или меценатом искусства.

Что-то поднимающее и движущее заключалось в атмосфере, окружавшей эту женщину, – что-то возбуждавшее силы, энергию, смелость в тех, кого она поощряла или вызывала на деятельность, кому она со своим зорким взглядом указывала на предлежавшие им цели… Ее сочувствиям и вескому предстательству одолжены были главным образом известные деятели крестьянского освобождения тем значительным влиянием, какое дано было им внести в его разрешение. Многое, быть может, в этом деле не совершилось бы или совершилось бы иначе, если бы за этими людьми не стояла она, со своим блеском и обаянием, со всеми чарами своего дома, – единственно направленными в эту минуту к служению той высшей государственной задаче, которой она была давнишнею и неустанною поборницей.

Приветливая, оживленная, еще прекрасная вопреки годам, окруженная высшими особами России, она стояла теперь в глубине танцевальной залы «интимного» этажа своего роскошного обиталища и, поощрительно улыбаясь слегка прищуренным взглядом и красивыми устами, смотрела на стройные пары костюмированных лиц, проходившие под торжественные звуки полонеза мимо места, занимаемого ее кружком.

Оркестр заливался. Яркий свет падал с люстр и жирандолей на зыбкую волну теснившихся кругом голов, сверкал искристыми бликами в гранях бриллиантов, по ободкам перьев и цветов, по золоту браслетов, эполет, по шитью военных воротников. В жарком уже воздухе струился проницающий запах прокуренных духов, женских тканей и белья, перчаток, хранимых в благовонных ящиках. Людской гул и жужжание, соперничая с визгом скрипок, с гудением валторн, словно стояли в этой насыщенной и раздражающей праздничной атмосфере. Все лица сияли: женские глаза горели, рдели алые уста в лихорадочно-радостном оживлении. Не было, знали все, праздников более удачных, более увлекающих, как в этих стенах. Тут был весь двор, весь цвет еще тогда богатого и многолюдного большого света столицы. Новые веяния не успели загасить еще тогда «весь этот блеск, и шум, и чад» былой, беспечальной, отошедшей ныне безвозвратно в вечность жизни…

Пары скользили одна за другою… Вот двугорбый Полишинель (всем известный адъютант), как бы разрезанный пополам двуцветным своим одеянием, проходит с накладным носом и комическою суровостью, возбуждающими звонкий хохот галереи, звеня гремушками своей marotte de fou⁴ и помахивая ею над головой, как тамбур-мажор пред своими музыкантами: он командует целою кадрилью следующих за ним Пьеро и Пьереток; все они в белом и в голубых бантах, с того же цвета шапочками в форме китайских крышек над напудренными волосами, – все молодые, свежие, девичьи и юношеские лица… Вот двенадцать месяцев года, подобранные из среды самых красивых женщин петербургского общества… Новою зыбью колыхнулась и надвинулась к ним толпа. Они проходят медленно, гуськом, сияя своими затейливыми уборами, блеском цветных камней и расширенных как бы тревогою зрачков, между темными шеренгами жадно взирающих на них мужчин, направляясь к группе высоких лиц, окружающих хозяйку… Их ждут там ласковые улыбки, милостивые речи…

Вот подходит июль месяц… Читатель, это опять она – это Ольга Елпидифоровна Ранцова… Благоволящая к ней судьба доставила ей нежданно случай предстать в активной роли на этом блестящем вечере. Княгиня Гагина, которую заменяла она теперь, заболела внезапно за два дня до того, и кадрили месяцев грозило расстройство, если бы на нее не было указано все тем же ее влиятельным в придворных сферах «другом». Поставлено было это им притом так искусно, что приглашенная же как бы оказывала услугу, выводила хозяйку дома из нежданного затруднения, принимая на себя заботу приготовить указанный костюм в полтора дня времени, – и заслуживала поэтому особенной благодарности и расположения…

Костюм удался на славу. С сверкающими лучами золотого полусолнца поверх головы, в пышных складках воздушного газа, отливавшего цветом водной струи, по которому с левого плеча чрез все платье до самого низа его, слегка приподнятого над шелковою второю юбкой, бежала гирлянда ярких маков и золотых колосьев, – эффектная красота ее производила поражающее впечатление… И словно она одна теперь не догадывалась об этом: она шла с какою-то сдержанностью, едва улыбаясь и отвечая, не поворачивая головы, одним помаргиванием век на восторженные восклицания знакомых, мимо которых пробиралася она (не даром проходила она высшую школу светскости с таким человеком, как граф Леонид Александрович Наташанцев)…

Придворный реверанс ее был безукоризнен. Она, не спеша, почтительно и самодостойно, потупила голову и глаза, медленно, чуть-чуть боком, поджала колени, подалась слегка телом назад – и волны ее газа и шелка с едва слышным шуршанием разостлались кругом нее, словно какой-то вдруг опавший, сверкающий туман…

Она понравилась, – это сказалось ей вдруг, инстинктивно, прежде чем она успела поднять глаза.

Она не ошиблась. Ее красивая наружность и изящество туалета замечены были еще за несколько дней пред тем, на бале в *** дворце, – первом из таких балов, на котором появилась она, – и заслужили высшее одобрение… Ее приветствовали теперь несколькими очень благосклонными словами, от которых забилось у нее сердце до боли и блаженный румянец загорелся до самых волос.

– Ваше… чего ни сделаешь, чтоб иметь счастие быть вам угодною! – воскликнула с пламенным энтузиазмом молодая женщина. Она готова была бы дать сейчас отрубить себе голову, чтобы доказать свою преданность «всем им, бесконечно добрым, прелестным, очаровательным!..»

Ее отпустили милостивым поклоном. Она присела еще раз и двинулась с места.

Стоявший в группе молодой генерал в Андреевской звезде⁵ наклонился к ней:

– Хотите со мной третий контрданс, Ольга Елпидифоровна?

О, Боже мой, он даже знает, как ее зовут! Она вспыхнула, присела и отошла, не чувствуя ног под собою.

A он, обернувшись к своему кружку, засмеялся, произнес полушепотом имя и несколько слов объяснения…

– Ай, vraiment⁶?..

Улыбка пробежала по всем устам; глаза на миг обернулись в сторону: там в группе сановников в звездах и лентах под мундирными фраками стоял граф Наташанцев, отделяясь невольно от всех их тонким изяществом своего облика и grand air. Он, как и прочие, но тая под спокойным видом обнимавшее его внутренно волнение, глядел на приближавшихся красавиц, не теряя из глаз в то же время кружок высоких гостей хозяйки и угадывая о предмете их разговора своим старым царедворческим чутьем.

Молодой генерал подозвал его к себе движением глаз, подал ему руку и весело подмигнул ему.

Наташанцев блаженствовал. Благодарности его не было конца: в милостивом внимании, оказанном предмету его страсти, он разумел самую лестную для себя награду его дознанной, доказанной, сорокалетней преданности…

Он бессознательно обратился взглядом на дочь. Княгиня Андомская стояла в группе, ближайшей к тому кружку, к которому сам он удостоен был быть призван, среди тех специальных сливок общества, к которым принадлежала она и которые здесь, в этом доме, держались особою, экслюзивною категорией.

Она в свою очередь подняла на отца свои беспощадные серые глаза. «Что ты ни делай, а я не хочу!» – ясно говорили они ему… Он чуть заметным движением дернул плечом и отвернулся.

Но вот опять колыхнулась толпа. За костюмированными шли замаскированные пары в домино. Мужские капуцины были трех цветов: коричневые, черные и голубые, распределенные по росту облекавших их лиц, – по восьми на каждый цвет. Для отличия между собою на груди каждого из них висела на ленточке карточная фигура… В толпе мгновенно пробежала словно электрическая струя. Кого, чьи лица скрывали эти маски?.. На чертах всех мигом сказалось выражение алчного и как бы тревожного любопытства; все глаза, как по команде, вскинулись на входивших…

Они, дойдя до хозяйки, раскланялись, разошлись – женщины вправо, мужчины влево – и разбрелись в одиночку по зале.

Посреди ее строился первый контрданс. Кавалеры суетились, указывали места своим дамам. Дамы рассеянно слушали их речи и, склоняя лица к своим портбукетам, следили избока с места за пробиравшимися в толпе капуцинами, пред которыми невольным движением поспешно и осторожно расступались мундиры и фраки…

Один из них, коричневый, подошел к Ольге Елпидифоровне. Она бессознательно вздрогнула и тут же с загоревшимся взглядом воззрилась в глаза его…

Она танцевала с графом Анисьевым, поспешившим пригласить ее, как только отошел от нее молодой генерал в Андреевской звезде… Он теперь так же зорко, как и она, но каким-то косым, лисьим взглядом направил глаза на подошедшего к ней и насторожил ухо. Но по первому звуку донесшегося до него голоса лицо его приняло свое обычное, искусственно-рассеянное выражение.

– Ты очень счастлива сегодня, кажется? – спрашивал Ранцову капуцин по-маскарадному.

– Никогда не была так счастлива, я не скрываю! – радостно воскликнула прекрасная представительница июля месяца. – А вы… a ты? – поспешила она поправиться.

– Я так отвык от шума в тихой моей обители, что мне здесь как будто дико, – отвечал он.

Она засмеялась:

– Что ж ты делаешь в этой твоей обители, beau capucin⁷ – молишься?

– Непременно.

– На кого? – подчеркнула она.

– Этого я не скажу тебе.

– Почему? – спросила она, продолжая внимательно вглядываться ему в глаза.

– Ты не поняла бы, – отвечал он странным, уколовшим ее почему-то тоном.

– Нам делать фигуру! – предварил ее в эту минуту Анисьев.

Когда они вернулись на место, капуцина уже не было.

– Кто это может быть, как вы думаете? – с живостью спросила она своего кавалера.

Он улыбнулся своею многозначительною усмешкой и – не сейчас проговорил шопотком, пристально глядя на нее:

– Во всяком случае не то, что вы думали.

Она рассердилась тем сильнее, чем вернее угадал он ее тайный помысел, и вся вспыхнула.

– У вас вечно все то же лукаветво и ехидство на уме! – воскликнула она. – Почему вы знаете, что я думала?.. Что вы думали, вы, говорите!

Он все так же спокойно и улыбаясь глядел на нее, словно любуясь ее красивым гневом.

– Вам угодно знать? Извольте: я думаю, что завоевание графа Леонида Александровича Наташанцева – достаточно блистательный подвиг, чтобы вам этим удовольствоваться, – сказал он.

Ольга Елпидифоровна пуще рассердилась от этих слов.

– Какое вам, скажите, дело до меня и до моих «завоеваний»!.. Я, слава Богу, из вашей опеки вышла, – желчно промолвила она, быстро дыша высокою грудью, – и не желаю возвратиться под нее!..

– Напрасно! – невозмутимо возразил он. – Je suis de bon conseil, как вы знаете, а ваше здание далеко еще не доведено до крыши… Нам опять танцевать!..

Пока она балансировала со своим vis-à-vis, она успела одуматься… Война, поручения, затем губернаторство Анисьева держали его в отдалении от нее лет пять, шесть. Он успел за это время жениться на одной из богатейших наследниц русского юга, подарившей его сыном и – вдовством по ней после полутора года замужества. Ольга Елпидифоровна почитала все их прежние отношения поконченными, почитала себя навсегда избавленною от его «кошмара». Но вот он опять здесь, в видном положении, опять стал бывать у нее, бывать на ноге старого, бескорыстного друга. В первый раз говорил он теперь прежним, решительным, чуть не угрожающим языком. Ей стало жутко вдруг… Он опасный враг: он интимен, она знала, в кружке княгини Андомской; он к тому же опять в большой милости: его, она слышала, прочат еще на новую должность, в которой он будет иметь возможность прямо способствовать ее планам или расстроить их… Но неужели за его содействие или вмешательство придется ей уплатить ему тою ценою, которой он так назойливо добивался от нее за послуги свои в годы ее дебютов с мужем в Петербурге? – проносилось быстрыми, тревожными скачками в ее голове… Нет, это не возможно, это было бы слишком отвратительно!.. «Во всяком случае открыто rompre⁹ с ним не надо!» – решила она в конце концов.

– Мир? – проговорила она с очаровательнейшею из своих улыбок, вертясь с ним рука в руку в заключение второй фигуры и слегка пожимая его пальцы.

– Даже парижский, – тихо и смеясь впал он в ее тон, – лучше доброй ссоры…

A капуцин, из-за которого чуть не произошла у них эта «ссора», брел между тем по зале под темным своим капюшоном, промеж пышных кринолинов и блестящих военных мундиров, озирая любопытно все это хорошо ему знакомое и давно им не виданное светское общество… Он попал на этот вечер совершенно неожиданно, приехав в Петербург всего за два дня назад по своим делам, с тем чтобы как можно скорее уехать обратно в свою «тихую обитель» и с намерением «ни у кого не быть». И вот накануне случайно встречается он на улице со старым своим знакомым, графом Пердро, вечным участником и устроителем придворных празднеств, который, с-оника остановив его сани, не дав ему раскрыть рот, с судорожно-поспешными речью и движениями объявляет ему, что его «послал сам Зевс», что «им недостает восьмого ^W-dans les capucins bruns», что он именно «le huitième spirituel demandé»^-10, и, не ожидая ответа, тут же поворачивает оглобли и гонит своего извозчика на Михайловскую площадь; a вечером приносят приезжему в Демутову гостиницу формальное приглашение, является портной брать с него мерку на домино… За час перед балом приезжает за ним Пердро и везет его с собою. Он нем как рыба, серьезен как могила: имен будущих собратий их по рясе он не открывает, говоря только, что они с ним будут «в очень хорошем обществе»… Они в отдельной, отведенной им комнате совершают свой туалет, надевают маски. «Пожалуйте!» – вбегает затем ливрейный слуга звать их и ведет через ряд комнат в покой, где собираются таинственные их товарищи: малые, средние и большие… Из других дверей выступает такое же число неведомых, укутанных в разноцветное домино дам; кавалеры разбирают их по росту, подают им руки. Двери отворяются – они вошли в залу…

Во всем этом было нечто необычное, какое-то романическое веяние, заставлявшее невольно звенеть в душе приезжего давно и навсегда, думал он, замолкнувшие струны. Он чувствовал себя как бы вдруг помолодевшим под этою маской, скрывавшею его черты, и из-за которой он мог теперь на полной воле тешить врожденные ему наблюдательность и насмешливость. Он подходил к дамам, к старым знакомым, вызывал их смех забавным замечанием, намеком, еще чаще смущая неожиданным словом, коротким вопросом, принимавшими в их понятии, благодаря цвету его костюма и измененному голосу, особое, тревожившее их значение. И, не давая им разубедиться в заблуждении, он быстро удалялся и исчезал в шумно двигавшейся толпе…

Он прилежно всматривался в нее, следил за отдельною игрой физиономий. Новое время ясно сказывалось для него в несколько приунылом, как бы растерянном выражении на старых лицах – в заметной самоуверенности, в какой-то особенной дезинвольтур¹¹ всего облика людей молодых. «Наше время пришло», – будто сказывалось на лицах вчерашних пажей, лицеистов, правоведов, успевших уже превратиться в адъютантов и чиновников из категории «многообещающих»… Женские речи и смех, казалось ему, принадлежавщему первою своею молодостью к прошлому царотвованию, звучали решительнее прежнего, «эманципированнее» были приемы, откровеннее обращение… Каждый очевидно чувствовал себя свободнее и – безответственнее…

Замаскированные придавали вечеру особенное, своеобразное оживление. Они и он отделялись, невольно привлекая на себя взгляды темными сплошными пятнами своими на яркоколерном фоне женских одеяний, – вели в углах зала веселые разговоры с убеленными сановниками, уводили из вальса, таинственные и важные, как венецианские Dieci¹², хохочущих красавиц и исчезали с ними во глубине соседних покоев. За ними следили, перебирали шепотом предполагаемые имена их… Общим, сочувствственным хохотом приветствован был свалившийся на ходу капюшон с головы одного из «малых», голубых капуцинов, в котором, несмотря на маску, узнали по его разлетавшимся во все стороны седым волосам прелестного поэта и умнейшего острослова¹³ петербургского большого света того времени… Он не смутился, закинул руку за спину и, поправляя капюшон, проговорил своим певучим и протяжным голосом по адресу белокурой, хорошенькой женщины, которую вел под руку:

– J’aimerais bien prêter à rire, si l’on me prêtait en retour un peu de jeunesse pour mériter vos regards¹⁴…

У одной из дверей, ведущих в танцевальную залу, стоял в мундирном фраке и ленте по жилету некто, такой же седой¹⁵, но с совершенно молодым, почти женственно-миловидным лицом, и с несколько задумчивою или озабоченною улыбкой глядел на танцы… Эта миловидная, привлекательная наружность нисколько не мешала тому, что именем этого человека чуть не пугали в те дни детей в иных кружках России… «Прогрессивная» партия зато падала пред этим умным и бойким бюрократом, которого tacito consensu¹⁶ признавала единогласн своим главою.

Высокий мужчина в коричневом, как и наш приезжий, капуцине и с червонным королем на груди, проходя в эти двери, остановился на миг и, взглянув на стоявшего, произнес несколько слов.

Тот как бы встрепенулся вдруг, выпрямился… и тут же с тактом светского человека поспешил принять прежнюю свободную позу, дав, как видно было, вопрошавшему требуемый ответ.

Червонный король кивнул и прошел мимо.

– Вы видели? Как я рада за Николая Алексеевича! – раздался вслед за этим за спиной приезжого негромкий женский голос: – Ведь это…

Приезжий живо обернулся. Об руку с белокурым молодым человеком в простом черном фраке (он знал его по имени, встретившись с ним в одном знакомом доме в Москве) стояло стройное женское, черного цвета, домино с желтою розой под обшитым кружевами капюшоном. Из прорех атласной маски глядели зеленоватые, каким-то фосфорическим блеском горевшие глаза.

– Beau masque¹⁷, я узнаю тебя! – так и вырвалось у него вдруг из горла.

Она повела на него головой:

– Может быть, но мне теперь некогда говорить с тобой, – холодно произнесла она в ответ. И, взглянув на своего кавалера, промолвила:

– Я вас теперь оставлю, Сергей Михайлович, – но мы встретимся…

И она удалилась быстрыми шагами.

Капуцин направился за нею следом.

В противоположном углу залы, разговаривая с изящным, блестящим, живым, как юноша, в золотых очках тонкой оправы над сверкающими остроумием темными глазами, князем Черниговским, руководителем иностранной политики России нового царствования¹⁸, стоял непомерно длинный, несуразный, словно срубленный в три маха топором из тяжелого, дубового кряжа сановный персонаж в широкой ленте и крупного, как он сам, размера орденах, в золотых, как у князя, но массивных и круглых, как у немецкого гелертера¹⁹, очках. Он поводил сквозь них близорукими, не то рассеянно, не то подозрительно глядевшими глазами и туго поворачивался от времени до времени всем неуклюжим своим телом, будто боясь задеть им кого-нибудь поблизости… Много анекдотов, много забавных рассказов ходили в ту пору об оригинальной личности этого несомненно способного и редко образованного, – «без толку способного и корявообразованного», уверяли в Колоколе, – лица, занимавшего еще с прошлого царствования важный государственный пост и только что накануне нынешнего вечера официально назначенного на первостопенное по значению его в ту минуту место по крестьянскому делу. Он появлялся в первый раз в свете после этого назначения и как человек в явной милости был теперь предметом общего искательного внимания; к нему постоянно обращались с заискивающими речами, с изъявлениями сочувствия и лести, отчего, впрочем, нисколько не изменялось сосредоточенное и далеко не веселое выражение всего его длинного облика.

Домино с желтою розой подошло прямо к нему:

– Граф, хотите ли дать мне вашу руку?

Он недоумело обернулся к говорившей, глядя на нее молча с бесконечной высоты своей вниз, словно в колодез.

Князь Черниговекий быстрым, привычным взглядом обнял стройные линии темного женского облика, стоявшего пред ним, и засмеялся веселым смехом:

– промолвил он из Вольтера с любезным наклоном головы в сторону маски. – И вам черед, видно, пришел, граф!

Тот, будто только теперь вспомнив о том, что французы называют «les dovoirs de la civilité puérile et honnête»²¹, суетливо переступил с ноги на ногу и, очень видимо уже озабоченный, раз вспомнил, тем, что именно нужно делать в подобных случаях, сложил предварительно свой правый локоть острым треугольником к бедру – и пододвинулся в этом виде бочком к маске.

Она продела в этот треугольник свою руку и двинула владельца его с места. Он зашагал рядом с нею, словно только что заведенная механическая кукла.

Маска вывела его из залы в соседний покой, где, кроме двух-трех таких же, как она, замаскированных дам, прошедших мимо их об руку со своими кавалерами, никого не было.

– Сядемте сюда! – указала она на диван в углу комнаты.

Он уселся там обок ее и уставился прямо ей в глаза:

– Что имеете вы сказать мне? – спросил он привычным ему вопросом просителям в приемные дни.

Она невольно засмеялась этому «казенному» тону:

– Много или мало, смотря по тому, как вы поймете меня.

Он вспомнил опять, что «с дамами надобно быть любезным», и засмеялся, совершенно для нее неожиданно, каким-то всего его будто пошатывавшим смехом.

– Я готов вас выслушать с удовольствием, сударыня, – выговорил он поощрительно своим глубоким басом.

– Скажите, граф, вы довольны вашим новым назначением? – спросила его с-оника маска.

Он так был изумлен этим «невозможным» в его понятии вопросом, что смех мгновенно слетел с его уст и голова отшатнулась назад с видимо испуганным выражением.

– Назначение это возложено на меня высшею властью, и поэтому я, как верноподданный Государя моего, приемлю его с достодолжною покорностью, – проговорил он поспешно. – A впрочем, – промолвил он чрез миг, как бы пораженный внезапною мыслью, – сколько я понимаю, ваш вопрос вовсе не женский… и не маскарадный, – подчеркнул он с тем же глухим своим смехом.

– Совершенно напротив, – возразила его собеседница, к новому его удивлению, – только женщина, и только под маской, может говорить об этом с вами свободно и откровенно. Никакой мужчина, подчиненный ваш или вам равный, не решится говорить с вами так в глаза.

Он пристально уставился на нее еще раз, очевидно соображая степень вескости этой им неожиданной отповеди.

– Вы очень правильно рассуждаете! – воскликнул он вдруг, словно сделав необычайное открытие. – Государственным людям бывает иногда очень полезно знать, что о них думают другие и как их понимают… Прошу вас поэтому, сударыня, сообщить мне все, что вы про меня слышали с обещанною вами откровенностью; я буду слушать вас со вниманием и даже благодарностью.

Слова маски горячо полились из ее уст:

– Да, вам полезно будет знать, граф, с каким тяжелым чувством узнали о вашем назначении все, кому дорого крестьянское дело. Вчера в редакционной комиссии, когда об этом узнали, у всех опустились руки[48], все пришли в отчаяние…

– Отчего же в «отчаяние»? – перебил он ее и хихикнул. – Скажите: в «некоторое разочарование»; это будет, полагаю, более подходящая редакция.

– Отчаяние, – повторила она настойчиво, – потому что в этом поняли поворот назад, отступление от прежней программы. Вы, как всем известно, человек совсем иных взглядов, вы status quo par exellence²², вы не хотите того, чего, кроме вашей партии, желает весь русский народ…

Он снова испуганно перебил ее:

– Моей «партии»? Позвольте, сударыня, я вне всяких партий!..

И, глядя на нее уже с явною подозрительностью:

– Вы, может быть, – прошептал он, наклоняясь к ней, – принадлежите к этому дому… вам, может быть, кем-нибудь… поручено, – вырвалось у него как бы против воли, – говорить со мною?..

– Никто мне ничего не поручал, – поспешно молвила маска, – и к дому этому, я не принадлежу… Но я, – торопливо заговорила она теперь со внутренним самоуслаждением, с гордым сознанием тех «крупных государственных истин», которые он сейчас вот услышит из ее уст, – но я разделяю всею душой тот взгляд, каким смотрят здесь на это дело. Здесь смотрят на него, как следует в самом деле «государственным людям»; здесь понимают, что мудрое правителство должно не тормозить, а идти впереди всякого умственного движения в обществе, чтобы не быть им обойденным, а владеть им и направлять дальше…

– «Мудрое правительство!» – повторил своим басом граф Вилин. – Рассуждать о сем вовсе не женское дело.

– Что не помешало, однако, вашему отцу или предку, – быстро возразила она, – служить с пользою великой женщине, которая первая мечтала о том, что хочет осуществить теперь ее правнук… и подчиняться, – подчеркнула она, – желаниям другой особы с таким же государственным умом и волею[49].

Это напоминание ему о его «предке» произвело в своеобразном процессе мысли графа Вилина приятное на него впечатление. Он вынул платок, протер им свои круглые очки, поправляя их на носу:

– Вы очень умны, сударыня, – проговорил он, отчеканивая свои слова, – и с вами приятно было бы вести беседу… о всяком другом предмете, – неожиданно добавил он.

– Возвращаю вам вашу любезность, – отрезала она ему тут же в ответ, – если б от меня зависело, я, конечно, не употребила бы ваш ум и способности на дело, к которому вы менее всего расположены…

– Позвольте, – остановил он ее движением своей огромной ладони, – вы ничего не можете знать о моем, вами так называемом «расположении»…

– Послушайте, граф, – с увлечением воскликнула она и сейчас же понизила голос, заметив, что проходивший по комнате коричневый капуцин с пиковым валетом на груди (наш приезжий), видимо, с намерением замедляя шаги, устойчиво и зорко следил за ними взглядом, – вы богаты, независимы; вам нечего искать, как другие… Вы, я не сомневаюсь, имеете свои имения и дорожите ими; вы не захотите отступить, изменить своим… А тут идет дело о благе всего русского народа… Откажитесь, граф, поступите, как следует честному человеку, гражданину!..

– Что это значит, сударыня? Что должен я разуметь в ваших словах? – бормотал растерянно сановник, пятясь от нее на диване, словно от привидения или от опасного зверя.

– Вы можете только испортить, погубить, – так же пылко продолжало странное существо; – откажитесь от вашего назначения, скажите, что вы не можете, не чувствуете себя способным исполнить волю Государя!.. Поверьте, история с благодарностью помянет ваш поступок… В противном же случае, граф, вас… вас проклянут, да, – вас проклянет вся Россия!..

Граф Вилин выпростал обе свои ноги вперед, поднялся на них и выпрямил весь свой горбившийся от непомерного роста стан.

– Милостивая государыня, кто бы вы ни были, – произнес он с достоинством, которое как бы странно озадачило ее, – доверие, коим чтили меня мои государи, я неуклонно старался оправдывать по мере разумения моего и сил; от возлагаемых ими на меня обязанностей не отказывался никогда, a советов и наставлений, тем паче женских, – промолвил он, подымая палец кверху, – от рождения моего ни от кого не принимал. Таких правил считаю долгом держаться и впредь; равно и ответа вам дать другого не имею.

И с места, не оборачиваясь, он потек своим механическим шагом заведенной куклы обратно в танцевальную залу.

Она осталась на диване, без слов, готовая заплакать от досады и страстно возбужденных нервов…

А наш приезжий между тем проходил далее в глубь покоев, выжидая конца этого разговора, с намерением в свою очередь «заинтриговать» домино с желтою розой, обратившее на себя его особое внимание… Навстречу ему шел высокий капуцин одной с ним рясы, с червонным королем на груди. С ним шла жена тогдашнего английского посланника в Петербурге – еще недавно певица итальянской оперы, видимо забавлявшая его, – слышался его смех – своим полным незнакомством с обществом, среди которого она находилась, и происходившими от того наивностями в ее вопросах и ответах. За ними, догоняя их, скользила по паркету в венке и букетах из роз по воздушному белому платью прелестная, черноокая баронесса Таль, состоявшая при хозяйке дома в должности лектрисы и которую звали «le plus charmant spécimen de l’escadron volant de la reine»[50]²⁴.

– My lady, – сказала она по-английски за спиною той, притрогиваясь к ее плечу, – вас повсюду ищет ваш кавалер на третий контрданс…

И вдруг взглянула на обернувшегося к ней спутника посланницы, внезапно покраснела и, проговорив «pardon», отступила на шаг с видимым смущением…

– Je n’ose vous retenir davantage, – молвил тут же с изысканною любезностью червонный король своей даме и принял от нее свою руку.

Баронесса Таль, несколько растерянная, подхватила ее под локоть и, тревожно оглядываясь по пути, выскользнула с нею из комнаты.

Червонный король быстро подошел к приезжему:

– Dis donc, mon cher²⁷, хочешь поменяться фигурами?

– Пердро! – воскликнул тот, узнавая его. – Как на тебе эта карта? Она сейчас была, говорят, на…

– Мне ее отдали и взяли мою ^28-pour dérouter les curieux, – таинственно отвечал Пердро; – это ужасно весело выходит… Ты видел, – рассмеялся он, – quel effet j’ai produit sur Hélène Tahl^-28?.. A теперь можешь воспользоваться этим талисманом для собственных твоих комбинаций. Дай мне твоего пикового валета!

– Пожалуй! – ответил капуцин, перекидывая через капюшон ленту со своею картой.

– Merci et bonne chance²⁹! – кивнул ему головой Пердро – и исчез.